Сегодня. Оливия Раух.

 

Мягкие нишевые диванчики в придорожном кафе напоминали американский дайнер — и в этом было что-то до смешного уместное: совсем недавно Оливии пришлось бежать из жилого комплекса, скопированного с американского мотеля. На пластиковых столиках даже красовались крошечные джукбоксы — правда, мёртвые, чисто декоративные.

— Я всё обдумал! — выпалил Элиас и, неловко протиснувшись, сел напротив. Парку бросил рядом. Воротник и манжеты его свитера были влажными — следы того, как он в туалете на заправке оттирал кровь с лица и рук. Остановиться здесь было решением Оливии — стоянка у Миттенвальде на А10 работала даже в столь поздний час, а умывальники находились в дальнем, отдельном крыле. Они припарковались у самого входа и какое-то время следили за дверью, пока не убедились: никто не войдёт и не уставится на Элиаса так, словно он сбежал со съёмок фильма ужасов.

Впрочем, он мог бы спокойно пройти и через главный вход. Персонал там сводился к одному человеку, столь же безжизненно-ленивому, как сосиски, что уныло вращались в подогревателе на стойке.

Парень-стажёр даже не оторвался от телефона, когда Оливия вошла через раздвижные двери. И, кажется, не оторвался и позже, когда пробивал два кофе, с которыми она ушла к самому дальнему столику ждать Элиаса.

— И я ещё кое-что придумал, — продолжил аспирант, настороженно озираясь по сторонам.

Судя по количеству фур на парковке, здесь должно было кипеть от людей. Но в зале, кроме них, сидел лишь один дальнобойщик в бейсболке «Volvo», забившийся в угол вне пределов слышимости и сонно сжимавший банку с энергетиком. Учитывая, что он никак не отреагировал на её появление, он вполне мог спать сидя.

— У меня есть план, — повторил Элиас.

— Меня это не интересует, — отрезала Оливия. — Слушай внимательно, повторять не стану. И да, с этого момента — на «ты». После твоего безумного номера у Валленфельса я поняла: до взрослого поведения тебе ещё расти и расти.

— Можно я хотя бы…

— Нет. Вопросы задаю я. И меня интересует только один: это был ты?

— Что?

— Ты что-то сделал Валленфельсу?

— Я? — Элиас отчаянно заморгал, вскинул руки и замахал ими, будто отгоняя обвинение. — Нет! Ни в коем случае. Я пытался помочь!

Оливия не раз слышала на семинарах Дирка Айлерта, специалиста по микромимике: не существует «волшебного» признака лжи. Ни взгляда вправо-вверх, ни потирания носа, как уверяют в фильмах. Никакой предательской «носовой» метки Пиноккио. Вычислять ложь трудно; нужно понимать, что происходит в мозге. Проще всего представить алфавит: произносить его вперёд большинство взрослых может, одновременно топая ногой или морща лоб. Но стоит попросить произнести его наоборот, как у многих словно отключается тело: жесты и мимика застывают, обычно где-то после буквы «Х». Суть проста: пока человеку не нужно думать — как об алфавите или о правде, — его пластика остаётся живой. Но как только приходится напрягаться — как при обратном алфавите или при выдумывании лжи, — мозгу не хватает ресурса держать мимику под контролем. Тело сковывает.

Элиас, отвечая, моргал, жестикулировал и говорил потоком — слишком живо, чтобы выстраивать ложь. И этот прямой, ясный взгляд… Для Оливии этого было достаточно.

Он не причинял Валленфельсу вреда. И уж точно не сделал ничего хуже.

— Ладно. Я тебе верю. Хотя до сих пор не понимаю, что, чёрт возьми, там произошло.

— Я…

— Тихо. Я не закончила. Приготовься: сейчас будет длинный монолог.

Элиас кивнул и втянул голову в плечи, как побитый пёс.

— Я помогла тебе тем, что не вызвала полицию. Возможно, это была вторая самая глупая вещь в моей жизни.

«После самой глупой — попросить тебя достать мне дело об усыновлении Альмы, взломав систему берлинской службы по делам молодежи».

— У меня дома, как ты знаешь, больная дочь. Сейчас ей нужно всё моё время. Время, которое я, как ты верно заметил, не собираюсь тратить на допросы в участке. Но ещё меньше я собираюсь тратить его на тебя на этой автозаправке. Поэтому мы расходимся. Теперь, когда ты больше не похож на монстра Франкенштейна, я вызову тебе Uber, такси — что угодно, что приедет за тобой в этот час. Домой поедем раздельно. А потом надолго прекратим всякое общение. Минимум до тех пор, пока не будем на сто процентов уверены, что ни одна камера нас не сняла и никто не свяжет нас с исчезновением Валленфельса. А пока будем надеяться на лучшее — что он, вопреки всякой логике, вскоре объявится живым и невредимым!

Она упёрлась руками в стол, собираясь встать.

— Ладно, — сказал Элиас. — Но, может, прежде мы хотя бы посмотрим?

— Посмотрим что?

— Вот это.

Он взял свою парку и вытащил из внутреннего кармана несколько листов формата А4, скрученных в тугой рулон.

— Я нашёл это в принтере у Валленфельса.

Оливия, раздражённая, но всё же с настороженным интересом, снова опустилась на диванчик.

— Что это? — спросила она и развернула бумаги.

Ей хватило одного взгляда на заголовок первой страницы, чтобы всё понять.

У неё в руках было дело об усыновлении Альмы.

 

Отправить