— Думаю, мы все прекрасно понимаем, зачем эта персона здесь!

Голос звучал так, будто кто-то швырял булыжники на крышу из гофрированного железа. Каждое слово — жёсткое, с властным, не терпящим возражений отзвуком. Без сомнения, этот человек за свою долгую жизнь не раз отдавал приказы таким тоном. Владелец фабрики или судья — кто угодно из тех, кто уверен: стоит ему войти в комнату без приветствия, и все обязаны вскочить на ноги.

Старик опирался на трость. На нём было тяжёлое тёмно-синее пальто и криво надетая угольно-чёрная вязаная шапка. Голова, которую она согревала, казалось, держалась на непомерно тонкой шее — Валентине на миг померещилось, что, кивни незваный гость, и череп отвалится и покатится по кухне ей под ноги. Лишь со второго взгляда она заметила женщину рядом: старик придерживался за её узкое плечо свободной рукой, словно это была вторая опора. Женщина при этом выглядела ничуть не моложе. Валентина не понимала, как они вообще сюда поднялись. Да ещё и с большой сумкой, которую эта хрупкая старушка тащила сама.

— Просто чтобы не было недоразумений. Будь моя воля, я бы не пришёл. Но у моей жены Эдельтруд характер железный.

Он кивнул в сторону жены. Та добродушно улыбнулась, будто пытаясь своей мягкостью загладить его грубость.

— Она говорит, мы должны почтить праздник.

Он отстранился от Эдельтруд и вошёл на кухню, оставив её позади. Валентина уловила запах его тёмного древесного лосьона после бритья — неожиданно приятный, неуместно тёплый, словно старик принёс с улицы аромат леса. Он встал у плиты и оттуда ткнул тростью в сторону Валентины.

— Вы арендаторша моего дома?

«Моего дома?»

Валентина поднялась со стула, уверенно вздёрнула подбородок и решила: у неё нет ни малейшего повода отвечать на вопросы этого самодовольного старика, который смотрел на неё так, будто она — грязь на носке его сапога.

— Вы владелец?

Это было бы крайне странно. В турагентстве ей сказали, что хозяина она никогда не увидит: всё решается и оплачивается заранее. Предыдущие жильцы в отзывах именно это и хвалили — мол, ещё один плюс для тех, кто ищет уединения и не желает, чтобы его тревожили.

— Не в юридическом смысле, — ответила Эдельтруд вместо мужа, и тот тут же насупился. Было видно, что ему претит, когда кто-то говорит за него — даже собственная жена. — Мы Вайгерты, с Кирхвег. Как приятно, что вы приглашаете соседей на Адвент. Извините моего мужа. Бернхард продал дом «Лесная тропа»… давно, много лет назад. Но сердце его всё ещё здесь, и подниматься было нелегко. Слишком много воспоминаний…

— Пустяки! — буркнул Бернхард. — Знал бы я, во что они превратят мой дом — в этот рассадник греха, — ни за что бы не расстался с родительским гнездом. Я бы…

Он скривил лицо, словно приказав себе замолчать — так же, как минутой раньше своими первыми словами запретил всем говорить о причине пребывания Валентины.

«Мы все прекрасно понимаем, зачем эта персона здесь»

— Что вы имеете в виду под «рассадником греха»? — спросила Камилла. — Мы — Ансгар, Камилла и Бруно. Живём прямо напротив, у ручья, вроде коммуны. Мы здесь всего год, но ничего такого не замечали.

В её голосе отчётливо слышалось: «к сожалению».

— Как это — не замечали? — рявкнул Бернхард с выражением лица, напомнившим Валентине Клауса Кински в момент оскорбления публики. — Посмотрите на постояльцев, которым сдают мой добрый дом! Никогда — семьям. Только женщинам. И у всех у них есть одна общая черта, которая…

— Бернхард, пожалуйста! — перебила его жена. — Сейчас не время.

С натянутой улыбкой Эдельтруд поставила сумку на стол и извлекла из неё штоллен на тарелке, уже готовый к подаче.

— Он с изюмом и марципаном. Я сама пекла. Если у вас найдутся тарелки и приборы, то…

Бернхард проигнорировал её очередную попытку сгладить его хамство и пошёл дальше.

— Все — молоденькие. И не такие уж уродины, чтобы непременно быть без мужика. Но одинокие, как и вы тут…

Короткий приступ кашля не дал ему договорить. Он прикрыл рот рукой — той самой, которой только что указывал на Валентину.

— И что плохого в одиноких женщинах? — немедленно подхватила Камилла. — И как они могут здесь грешить, если они одни?

То ли ей и вправду был нужен ответ, то ли она просто хотела поддеть старика. Скорее всего, и то и другое, подумала Валентина.

— Да они не здесь грешили! — прошипел Бернхард, когда кашель отступил. — Эти стены, слава богу, не были свидетелями их грехов. В отличие от ваших!

Он без стеснения впился взглядом сначала в Ансгара, потом в Бруно. Те на провокацию не поддались — напротив, широко улыбнулись и демонстративно взялись за руки. Бернхард с отвращением покачал головой.

Это стало последней каплей. Валентина решила, что пора обозначить границы этому гомофобному мерзавцу.

— Спасибо, что нашли время прийти ко мне, — сказала она, обращаясь к Эдельтруд. И тут улыбка в её голосе застыла льдом. Она посмотрела прямо в глаза старику: — Но, думаю, будет лучше, если вы сейчас же уберёте отсюда себя и свою сморщенную задницу обратно в деревню.

Кто-то — Валентина не разглядела кто — шумно втянул воздух. Камилла издала странные, булькающие звуки, словно человек, из последних сил сдерживающий хохот.

На краткий миг старик застыл, будто восковая фигура, лишённая жизни. Затем его рот с яростью распахнулся:

— Видишь?!

Бернхард затряс тростью в сторону жены.

— Я тебе говорил! Ты не хотела меня слушать. А теперь сама убедилась и на собственной шкуре испытала это асоциальное отребье!

И, бросив: «Пойдём, Эдельтруд. По крайней мере, мы исполнили свой христианский долг», — он зашагал из кухни. Если при появлении казалось, что он нуждается в поддержке, то теперь, уходя, он буквально волок жену за собой — через гостиную к выходу.

— Господи, ну и цирк уродов! — фыркнула Камилла, когда за ними захлопнулась дверь.

— Его жену даже жаль, — сказал Бруно, отламывая кусок штоллена. — М-м… Вкус на мужчин у неё отвратительный. А вот на выпечку — превосходный. Это божественно!

Валентина, всё ещё смотревшая в гостиную, куда они только что удалились, слушала вполуха. Всё, что она делала, происходило словно само по себе. Механически, как в тумане, она подошла к шкафам, достала тарелки и приборы, расставила их на столе.

— Ну же, Валентина, давай. Не мучай нас, — протянула Камилла, лениво облизнув губы и хлопнув ладонью по стулу рядом с собой. И с нарочитой, театральной развратностью в голосе добавила: — Садись и исповедуйся. В чём же ты, грешница, так страшно согрешила?

— Что… простите? — переспросила Валентина, и вся троица рассмеялась.

Наверное, они решили, что она притворяется, будто не услышала, чтобы избежать неловкого ответа. Но она и вправду не поняла вопроса. На уши вдруг навалилось давление, как в самолёте при посадке. Слова гостей доносились до неё глухо, издалека, будто через толщу воды.

— Извините… я немного не в себе, — призналась она и села.

На этот раз её руку взял Бруно — чуть крепче, чем Камилла, но так же тепло и заботливо.

— Эй, не думай об этом старом хрыче. Он застрял в прошлом и не стоит ни секунды твоей жизни.

— К тому же, ты ему так врезала — по заслугам, — одобрил Ансгар.

Валентина попыталась улыбнуться — получилось с трудом. Больше всего ей хотелось сбежать от этой странной адвентской компании в ванную и умыться ледяной водой.

Чтобы успокоиться. Настолько, чтобы снова отличать реальность от воображения.

«Это из-за меня? Из-за моего состояния?»

«Это побочный эффект — что я, возможно, вижу то, чего нет?»

Но дело было не в старике и не в его выходке. С того момента, как он исчез, её мысли упрямо вращались вокруг другого — крошечной детали, призрачной, более нереальной, чем миг пробуждения после кошмара. Она даже не столько увидела, сколько почувствовала. В ту самую секунду, когда она оскорбила Бернхарда, и он, взбешённый, вылетел из кухни.

Улыбка.

Она изменилась. На долю секунды. С виноватой — на довольную. С покорной — на дьявольскую.

Но, может быть… может быть, — думала Валентина, — мне просто показалось.

Может, никакой торжествующий демон не вспыхнул в глазах Эдельтруд, когда муж приказал ей уходить.

Она едва успела закончить эту мысль, как в доме «Лесная тропа» разверзся настоящий ад.

 

Отправить