— Что ты тогда имела в виду? — спросила Валентина, остановившись у плиты.

Вместе с Камиллой она собрала осколки и вытерла лужу глинтвейна, и теперь их троица — её незваные, странные гости — расселась за кухонным столом. Валентина извинилась: о «живом адвент-календаре» она слыхом не слыхивала, а свеча в окне — лишь случайность, приманившая их. Оттого не нашлось даже печенья. Насколько она помнила, в её аккуратном списке подвальных запасов не значилось ничего долгохранящегося. И слава богу: иначе пришлось бы спускаться туда снова. Если Камилла улавливала «плохую энергию» наверху, Валентине не хотелось и представлять, как бы зашёлся её эзотерический маятник там, внизу, среди сырости и гнилостных запахов. К счастью, в шкафчике нашлась пачка фильтр-кофе; кофеварка уютно булькала, будто старалась заговорить вместо хозяйки.

— С чего ты взяла, что в этом доме случилось что-то страшное? — не отступала Валентина.

— Ошибка! Большая ошибка! — прыснул Бруно и тут же словил от Камиллы тяжёлый, мрачный взгляд, который, впрочем, его не остановил. — Всё, ты открыла ящик Пандоры. Теперь она будет без умолку забивать тебе голову своей эзотерической белибердой.

— Фэншуй, невежда, — отрезала Камилла. — И вообще, тебе бы стоило меня поддержать. Или твои фотографии не стали лучше продаваться, после того как я переставила у вас мебель?

— Совпадение, — буркнул Ансгар в свою чашку.

— Ой, да идите вы… — Камилла махнула рукой. — Что вы смыслите? В этом доме что-то было. Иначе и быть не может. Сколько ему лет — сто двадцать? Тут ведь не одни миролюбивые ангелочки обитали.

— Никто не спорит, — ровно сказал Ансгар. — Просто «нащупать» травматическое прошлое дома невозможно.

— Для эмпатического калеки вроде тебя — да, невозможно, — усмехнулась Камилла и, чтобы смягчить колкость, дружески ткнула его в плечо. Затем снова повернулась к Валентине: — А я чувствую здесь много горя. Здесь болели, страдали, здесь проливали слёзы. Если хочешь, могу устроить настоящее окуривание.

— Только не тем, чем ты сама, по слухам, дышишь, — хохотнул Бруно и тоже получил тычок.

— Какой бред! Я терпеть не могу наркотики. Простите. — Камилла встала и забрала у Валентины поднос с чашками. — Ты, наверное, решила, что мы клинические идиоты: врываемся, бьём посуду, а потом орём друг на друга, как базарные торговки. Давайте лучше начнём заново — представимся по-человечески.

Валентина и правда поймала себя на мысли, что эти трое — особенно их словоохотливая эзотерическая предводительница — отвлекают её удивительно мягко, почти спасительно. Без них она бы и дальше брела по кругу своих мрачных мыслей, от старых мужских пальто к подвалу, от которого несло могилой.

Она расставила чашки и водрузила в центр стола стеклянный кофейник, уже полный, рядом — ложки, сахар и пакет молока. Ансгар разлил кофе, а Валентина села так, что за её спиной оказалось рождественское окно со свечой — та трепетала живым огоньком, словно маленькое, упрямое сердце.

— В деревне нас кличут «отрядом ABC», — тараторила Камилла. — Ансгар, Бруно, Камилла. Для местных аборигенов — не так уж и дурно. Кстати… по нашему акценту, которого нет, ты, наверное, догадалась: мы не отсюда. Мы — «рыбьи головы». Я из Гамбурга. Бруно, ты же с Дарса? А, неважно. Теперь мы живём напротив — видишь ручей? — Она указала в окно, вниз, к дороге. Валентина из вежливости повернулась, хотя в темноте взгляд ни за что не цеплялся. — Вон там, вверх по тропинке, рядом с бывшей пекарней. В доме за ней у меня квартира с садом, а у этих двоих — мансарда. Ансгар и Бруно женаты три месяца, и, боже, это была лучшая свадьба в моей жизни. Ты бывала в Равелло?

— Для протокола, — вмешался Ансгар, не дав Валентине ответить, — на скольких свадьбах ты побывала до нашей?

Камилла закатила глаза.

— Вот поэтому он и работает в банке. Зануда, — сказала она Валентине и кивнула на Бруно. — Этот хотя бы занимается чем-то творческим, как я.

— Он фотографирует, — рассмеялся Ансгар беззлобно. — А ты гнёшь брекеты.

— Они должны сидеть с точностью до миллиметра, дорогой. Это и есть искусство!

Она показала ему язык, а потом снова впилась взглядом в Валентину.

— Ну а ты? Чем занимаешься? Стоп. Не отвечай. Я угадаю.

Камилла накрыла её ладонь своей, и Валентина едва не отдёрнула руку — не от отвращения, нет. От внезапной, простой нежности, которая на долю секунды выбила её из колеи. Слишком давно чужой человек не прикасался к ней так близко — без угрозы, без подвоха, просто по-доброму.

— Короткие ногти. Тени под глазами. Ты из медицины. Уход за больными? Медсестра? Ночные смены?

— Ни за что! — возмутился Ансгар. — Она студентка. Приехала на каникулы готовиться к экзаменам.

— Правда? — Камилла прищурилась. — А где тогда книги? Где ноутбук? На столе пусто.

— Может, всё наверху. Она только приехала, Шерлок, — вставил Бруно.

— Я остаюсь при версии «уход», Ватсон, — упрямо отрезала Камилла.

— Да ну. Сейчас в больницах такой аврал, что никого не отпускают, если только человек не кровоточит из глаз. И вообще, никто не едет отдыхать один в такую глушь.

— Ты же поехала, — заметил Бруно.

— Банк меня перевёл. Моё заявление об увольнении уже лежало в принтере, когда я встретил Бруно на рынке, — сказал Ансгар и ласково сжал руку мужа. Жест выглядел так, будто ковш экскаватора осторожно сомкнулся вокруг каштана. — Ещё чуть-чуть — и мы бы разминулись, и я уехал бы обратно в Дюссельдорф.

— Да-да-да, «если бы да кабы», — отмахнулась Камилла. — Так что, Валентина? Что занесло тебя сюда? Чёрт… только не говори, что это из-за любовных страданий?

Она снова потянулась к её руке. И на этот раз Валентине пришлось отнять ладонь — иначе слёзы хлынули бы в ту же секунду. Пальцы она высвободила, но взгляд — нет.

Она смотрела в карибско-синие глаза Камиллы и почти тонула в них. Ещё мгновение — и правда сорвалась бы с языка: рот уже приоткрылся, губы сложились в слова «Я здесь, потому что…», ком стоял в горле. Но вдруг — словно от удара — момент оборвался.

— Думаю, мы все отлично понимаем, зачем эта особа сюда явилась, — прогремело из комнаты с камином.

На этот раз Валентина так вздрогнула, что едва не выронила чашку.

Старик выходил из гостиной медленно, но уверенно; презрение лежало в его взгляде тяжёлым могильным камнем.

— И если Рождество для нас свято, то приличие запрещает нам всем произнести сегодня хотя бы одно слово о намерениях этой женщины!

 

Отправить