Тогда. Дом «Лесная тропа», Бавария.

Валентина Рогалль.

 

Чужая слюна, казалось, до сих пор липла к коже. И это при том, что лицо пылало огнём — она до красноты, до жжения тёрла его мочалкой несколько долгих, яростных минут. После омерзительной сцены у цветочной лавки Валентине хотелось одного: немедленно встать под горячий душ и смыть с себя всё. Но дом встретил её ледяным холодом. Горячая вода была, но хозяин не позаботился прогреть комнаты к её приезду.

Она занесла вещи ещё до той роковой прогулки в деревню и сразу выкрутила регуляторы отопления на максимум, но батареи оживали мучительно медленно, и до настоящего, живого тепла было ещё далеко. Валентина не могла заставить себя выйти из облака пара в стылую ванную. Пришлось ограничиться этим яростным умыванием — жалкой «кошачьей» попыткой очищения. Попыткой тщетной: когда она села на кухне, чувство осквернения никуда не делось. Оно въелось в неё, липкое и унизительное, словно оставшись навсегда.

И пусть кто-нибудь после этого скажет, что уезжает за город, потому что в мегаполисе слишком много сумасшедших.

Впрочем, её временное убежище почти идеально вписывалось в открыточный пейзаж. Домик был маленький, с налётом деревенского шарма, расположенный недалеко от центра — вниз по шоссе, у самой кромки леса, рядом с узкой тропой, что вилась в гору меж высоких, заснеженных елей. Именно этой тропе дом и был обязан своим названием.

«Дом “Лесная тропа”», как гласило объявление, оказался из тех, что называют «жильём для умелых рук». Валентина сомневалась, что когда-либо существовал момент, когда его можно было бы счесть завершённым, не говоря уже об идеальном.

Он был будто сшит из лоскутов разных эпох. В гостиной с камином лежал дорогой паркет «ёлочкой», а на втором этаже, в комнатах, которые обновляли явно позже, — дешёвый винил. Белые кухонные стены покрывала волнистая штукатурка, как в дешёвых итальянских тратториях. В спальне наверху — такая же рельефная «рогожка», как и в крохотном кабинете, откуда вела дверь на террасу над гаражом. Сам гараж выглядел так, будто его прилепили к дому в последнюю минуту, а вот сарай напротив входа, наоборот, казался вечным: покосившийся, дряхлый, почерневший от времени щитовой домик, переживший не одно десятилетие.

Зануда назвал бы это место убогим. Валентина же видела в нём патину — ту самую, что дарует вещам душу, голос, характер. Но, как и у всякого характера, у этого дома был свой тёмный изъян. Она ощутила его сразу, едва переступив порог: короткий, ледяной вздох сквозняка — такой, что заставляет кожу покрыться мурашками даже у раскалённой печи.

Она заставила себя дышать спокойнее и перевела взгляд на пейзаж за кухонным окном. Снег лежал нетронутым, торжественным. Внизу по склону проступали крыши нескольких домов: аккуратные семейные гнёздышки, сараи, два гаража и закрытая пекарня у парковки перед шоссе, по которому лениво тарахтел трактор. Шоссе и ручей, местами скованный льдом, обозначали дно долины, зажатой между лесистыми холмами.

«Идиллия», — сказал бы любой турист.

Валентина подумала другое: «одна». И одиночество, вместо того чтобы приносить покой, разрасталось, становясь невыносимым, — особенно когда на столе завибрировал телефон.

На экране высветилось: «Звонит Кати».

Валентина устало вздохнула. Кати уже несколько раз пыталась дозвониться. Хотелось снова сбросить вызов, но она знала: Катарина была из тех, кто умеет тревожиться по-настоящему — так, что за один час поднимет на уши и небо, и землю.

Она ответила.

— Алло?

— Ну наконец-то. Что у тебя там стряслось?

— Всё хорошо. Всё нормально.

— Это ты себе можешь рассказывать, а я-то тебя знаю. Давай-ка ещё раз: как ты?

— А как, по-твоему, я могу быть?

Кати рассмеялась, будто услышала удачную шутку. Валентина потянулась к пакету из строительного магазина: утром, перед отъездом из Берлина, поезд опоздал на час, и она успела туда забежать.

— Симптомы какие-нибудь есть?

— Нет.

Из пакета она извлекла моток грубой сизалевой верёвки. На ценнике значилось: «3 метра / без пропитки». Она бессмысленно, нервно ковырнула ногтем бумажку.

— Ты где сейчас? — спросила Кати.

— Дома.

— Правда? Тогда, будь добра, открой дверь и не заставляй меня уже пять минут трезвонить как сумасшедшая.

Сквозь трубку Валентина услышала глухое дребезжание собственного дверного звонка и неловко кашлянула. Чёрт. Кати стояла в её подъезде. А Оле уехал. Валентина нарочно выбрала для поездки в Рабенхаммер неделю, когда он по традиции отправлялся в Тюрингский лес — «проветрить голову».

— Я просто хочу побыть одна, ладно? — сказала она.

— Я всё понимаю. Но ты же знаешь, что сейчас тебе нужно нечто прямо противоположное одиночеству, верно? Оле хотя бы с тобой?

— Со мной всё в порядке, — уклонилась от ответа Валентина. — Правда.

Она зажала телефон плечом, освобождая руки, и принялась раскладывать верёвку на столе. Первые два метра легли извилистой змейкой, похожей на горный серпантин.

— Не волнуйся.

Валентина стянула верёвку к середине, формируя с обеих сторон петли. Получилась лежащая на боку восьмёрка — знак бесконечности.

— Ты чудовищно усложняешь мне работу лучшей подруги.

— Пожалуйста, не дави на меня. Есть причина, по которой я не всё тебе рассказываю.

— То есть ты ни за что не скажешь, где тебя искать?

— Ни за что.

Она несколько раз обмотала длинный свободный конец верёвки вокруг центра «восьмёрки».

— Ты правда не хочешь, чтобы я была рядом? Именно сейчас?

— Я люблю тебя, — сказала Валентина и нажала отбой.

Ещё пара оборотов — и готово. Теперь оставалось лишь потянуть за правую петлю, пока левая не исчезнет. И тогда знак бесконечности почти незаметно превратится в свою полную противоположность — в петлю палача.

 

Отправить