Рабенхаммер, Таннештайг 18. 23:51.

Роман Штрахниц.

 

Сквозь наполовину опущенную римскую штору маленький домик под шиферной крышей взирал на полицай-мастера Штрахница словно прищуренный, подмигивающий глаз циклопа.

Ночь выдалась ледяной и звёздной. Ни единого облачка. Ничто не приглушало сияния полной луны, которая, работая безжалостным прожектором, заливала сцену странным, почти сюрреалистичным сумеречным светом.

Снегопад последних дней лишь дразнил: вчера утром он ненадолго затих, чтобы к вечеру ударить с новой силой. О бесшумном приближении не могло быть и речи. Ботинки Штрахница и идущей следом напарницы хрустели с каждым шагом, пока они преодолевали последние метры тупиковой улицы. К счастью, кто-то догадался посыпать подъём щебнем, иначе дорога превратилась бы в каток. И всё же Штрахниц ступал осторожно. Он снова пил «неправильно»: слишком много спиртного, слишком мало воды. Последствия бурных часов всё ещё отдавались ломотой в костях, и путь к дому «Лесная тропа» — так именовалась эта лачуга на сайтах аренды — с каждым метром казался не короче, а бесконечнее.

— С виду тихо, — бросил он через плечо молодой коллеге, прибывшей с опозданием в несколько минут. Когда диспетчер передал вызов, Штрахниц был ближе всех, но суть сообщения не оставляла сомнений: это не рутинная проверка для одиночки. Пришлось ждать Самиру.

Девушка глубоко вдохнула морозный воздух и огляделась.

— По крайней мере, там кто-то не спит, — заметила она.

На втором этаже горел свет, в то время как остальные дома в посёлке уже утонули в глубокой тьме. Лишь кое-где во дворах мерцали гирлянды на ёлках, но «Лесная тропа» была лишена праздничной иллюминации. Единственным источником жизни оставалась толстая свеча в рождественском окне; она уже прогорела на треть, отбрасывая нервные блики.

— Смотри! — Самира указала на землю.

Тропинка была испещрена следами. Свежий снег лишь слегка припудрил их, давая понять: здесь недавно ходили, и ходили много. Среди этих отпечатков наверняка были и следы Валентины Рогалль — той самой женщины, что совершила этот странный «заказ пиццы».

— Странно, — согласился Штрахниц.

Прогнозы погоды распугали почти всех туристов. Лето выдалось аномально жарким и сухим, а теперь тяжесть мокрого снега давила на ослабленные, ломкие кроны деревьев. Прогулка в лесу могла закончиться трагедией. Год назад, как раз в это время, одного беспечного прохожего убило рухнувшей веткой.

«Жить в гармонии с природой». Какой идиотизм, подумал Штрахниц, машинально касаясь рукояти пистолета на поясе.

Он любил Франконский лес — эти заснеженные хребты, кристальный воздух и мягкое солнце на вершинах родного края. Но он не был настолько наивен, чтобы считать Матушку-Землю своей подругой.

«Природа хочет нас убить. Землетрясения, вулканы, цунами, бактерии, хищники, вирусы, клещи, болезни, испепеляющая жара и смертельный холод… Человек выживал тысячелетиями не потому, что оставлял природу в покое. А потому, что защищался от неё так же, как народ защищается от оккупантов: пещерами, стенами, одеждой, антибиотиками, отоплением, винтовками и крысиным ядом».

Этому учил его отец.

— Значит, мы воюем с природой? — спросил он в детстве и тут же получил пощёчину.

— Ты не слушаешь. Я сказал: мы держим оборону. Не мы начали эту битву. Природа воюет с нами. И имеет на это право. Мы — её враги. У нас нет функции в пищевой цепочке, наше существование лишено смысла. Поэтому природа не обязана предлагать нам перемирие. Все эти попытки экономить свет, не есть мяса и сортировать мусор — глупость. Это всё равно что просить опухоль давать поменьше метастазов. Мы — раковая язва планеты. И с её точки зрения нас нужно вырезать под корень.

 

Чем старше становился Штрахниц, тем лучше он понимал горечь старика — теперь уже смертельно больного, — который всю жизнь носил маску солидного комиссара, вечного защитника простых граждан.

Лицемер.

Зачем он вообще послушал отца? Зачем пошёл по его стопам в полицию? «Хочешь и дальше прожигать жизнь охранником или наконец займешься настоящим мужским делом?»

Штрахниц жалел об этом выборе почти каждый день. Сегодня — возможно, больше, чем когда-либо. И всё же он заглушил внутренний голос, который ледяным ветром шептал ему на ухо: «Разворачивайся. Не входи в этот дом». Особенно сейчас, когда похмелье вонзало когти в синапсы с каждым вдохом.

К счастью, он держал себя в руках достаточно хорошо, чтобы молодая напарница ничего не заметила. По крайней мере, он на это надеялся.

Дорожка вела их мимо сарая, затем вдоль гаража, пристроенного к дому; на его плоской крыше виднелась терраса, обращённая к лесу. Внезапно сработал датчик движения, залив задний вход резким светом.

Стекло во входной двери было измазано изнутри чёрным маркером.

— Странно, — пробормотала Самира.

Штрахниц кивнул:

— Похоже на какую-то метку.

Изогнутая линия напоминала то ли цифру «2», то ли букву «S» — смотря с какой стороны глядеть, изнутри или снаружи.

Дверь оказалась не заперта, лишь прикрыта. Штрахниц осторожно толкнул створку. Она тихо скрипнула, открывая проход в узкий, погружённый во мрак коридор. Справа круто уходила вверх тесная лестница. Слева, на деревянной панели, виднелся щиток предохранителей. Его дверца тоже была помечена маркером — на этот раз отчётливой цифрой «5».

— Алло! Служба доставки! Мы привезли пиццу! — крикнул Штрахниц так громко, чтобы голос долетел до самых дальних углов.

В ответ — тишина. Лишь ветер завывал, облизывая стены снаружи.

Внутри дома, казавшегося заброшенным, пахло остывшей золой и мокрой собачьей шерстью. И, к сожалению, совсем не пахло шнапсом.

— Здесь есть кто-нибудь? — снова позвал он.

Ещё на парковке Штрахниц проинструктировал Самиру: нельзя выдавать, что они полиция. Они сменили форменные куртки на гражданские дождевики. План был прост: «Тот, кто угрожает женщине, ждёт курьера с пиццей — позволим ему оставаться в этой иллюзии безопасности».

— Денег под ковриком не было! — громко объявил Штрахниц и, держа пистолет наготове, бесшумно двинулся по коридору. Потолки давили, заставляя его, высокого мужчину, инстинктивно сутулиться. Слева он наткнулся на тонкую деревянную дверь.

Толчок — и он в гостиной. На первый взгляд, комната выглядела уютной: компактный кожаный диван, рядом — «ушастое» кресло, между ними — персидский ковёр с кроваво-красным цветочным узором. На ковре, прямо перед грубо сложенной печью-камином, застыл сервировочный столик. Гостиная была проходной и вела в кухню — ту самую, с рождественским окном, которое он заметил с улицы. Римская штора висела наполовину опущенной, а перед стеклом догорала чёрная свеча.

— Пусто, — раздался за спиной голос Самиры.

Он и сам это видел. Старомодная кухня была безлюдна. Стулья небрежно отодвинуты, в воздухе витал густой запах холодного кофе и абсента. На столе громоздилась грязная посуда.

— Смотри, — Штрахниц указал на закопчённое стекло каминной топки.

Цифра «19», выведенная чьим-то пальцем прямо по саже, до жути напомнила ему грязный капот его собственной машины, на котором соседские дети на прошлой неделе рисовали смайлики.

Штрахниц опустился на одно колено и распахнул дверцу печи.

Сзади раздался сдавленный всхлип Самиры:

— О боже…

Он и сам едва сдержал ругательство. Куда более грязное. Паническое.

«Нет. Не может быть».

В памяти всплыл рассказ отца о худшем вызове в его карьере: наркоман, одержимый идеей, что в него вселились демоны, пытался садовыми ножницами отрезать себе «проклятую дьяволом» левую кисть. Чёрт!

В печи лежала не рука. Только указательный палец с наполовину сорванным ногтем. Пропитанный кровью, неумело отрубленный, он покоился на горстке щепок для розжига, словно жуткая закуска, приготовленная для безумного каннибала.

— Господи всемогущий, — выдохнула Самира, отворачиваясь.

— Мне нужны криминалисты! — рявкнул Штрахниц в рацию. — И подкрепление. И пусть сразу высылают реанимацию!

Он таращился в холодное чрево печи, проклиная себя, своё похмелье и свою никчёмную жизнь. Он слишком долго приходил в себя, слишком медленно поднимался с колен, скованный ужасом, — и потому слишком поздно заметил, что за его спиной стало неестественно тихо.

Напарницы рядом уже не было.

 

Отправить