Часть вторая
Репутация

Глава 7

Первая встреча

Одернув плащ, я глубоко вздохнул и потянул за торчащий рядом с «окном» рычаг. Тот, что не поддавался моим усилиям.

«Спокойствие, деловитость, уверенность в себе» — произнес я мысленно.

И успел придать лицу соответствующее выражение.

Железная плита громыхнула, вздрогнула и поползла вверх. Делала она это достаточно медленно. Сначала плита обнажила полосу светлого металла, снабженную пазом. Потом показалась светлая щель, становящаяся все шире. И вскоре я увидел сухую кисть руки, намертво вцепившуюся в рукоять трости. Рукоять в форме некой хищной птицы. Увидел бесформенные широкие штаны. Затем полы пиджака. Щель все ширилась. Показались впалый живот и грудь прикрытые футболкой с эмблемой футбольного клуба. Кажется Спартак… я не фанат футбола. Но эту символику видел частенько в барах и телевизоре. В вороте футболке, как сухой цветок в широкогорлом кувшине, торчала тощая шея, обмотанная шарфом. Плечи согбенны, подались вперед. На лацкане пиджака прицеплен значок. С лязгом плита замерла, полностью открыв квадратное окно. Между мной и им стекло. Два стекла, если выражаться точнее — его и мое. Стекла вплотную друг к другу, щели почти нет. Между стекол стекает мутный тягучий ручеек — что-то льется с его или моей крыши. Внутри ручейка много черных точек. Некоторые из них, кажется, дергаются…

Но пока мне не до ручейка. Я смотрю сквозь стекло. На первого человека, увиденного мною за долгое время одиночества.

Он…

Старик.

Дряхлый. Древний старик. Лицо изборождено глубокими морщинами. На переносице старые очки перемотанные изолентой. Невероятно толстые линзы. Из-за них смотрит пристальный взгляд глаз, что давно потеряли природный цвет, приобретя взамен желтые белки. На щеке косо прилеплен пластырь.

Старик глядит на меня без удивления. Но с интересом.

Сразу становится ясно — он знал, что прежний сиделец мертв. Он знал, что его встретит другой узник.

И сразу становится ясно, что старик умен — не стал начинать разговор. Предпочел рассмотреть меня получше. Я почти ощущаю, как по мне ползет его цепкий изучающий взгляд.

Эта пауза и мне на пользу. Я соскучился по людям! Я одиночка по натуре. Но сейчас с изумлением ощутил, насколько сильно соскучился по людям. Смотрю на дряхлого деда чуть ли не с радостью. Готов слюну пустить от щенячьего восторга.

Надо держаться. Помнить о репутации. Помнить о своей цели.

Я дал ему полминуты. И, памятуя о том, что встречи не бывают долгими, начал первым, молясь, чтобы он знал русский язык:

— Добрый день.

— Добрый — скрипуче ответил старик и подался вперед, сильнее налегая на трость.

Его поза говорила о многом — о гордости, о прежней могучей силе, некогда наполнявшей его тело. И о сильной боли, что наполняла его тело сейчас. Старик страдал. Уверен в этом. Поза скованная. Пальцы на трости побелели. Вот палка стукнула, он поставил ее перед собой, оперся о нее обеими руками. Лицо на долю секунды отразило облегчением. Он странно повел тазом — будь я не в своем уме, предположил бы, что он виляет задом в попытке соблазнить меня. Но тут объяснение проще — у него что-то с тазовыми костями или поясницей. Пытается найти позу не причиняющую боль. Скорей всего большую часть времени он проводит лежа. И встает только для того, чтобы дернуть рычаги и явиться на встречу с другими сидельцами. При этом изо всех сил старается не показать, насколько сильно ему больно.

— Я недавно сюда прибыл — продолжил я, избегая таких слов как «попал», «вляпался», «очутился», «оказался» и других подобных, говорящих о моем принудительном сюда водворении. К чему мне выставлять себя жертвой? — Рад знакомству.

— Недавно — пробормотал старик.

Я постарался заглянуть ему в рот. Большей части зубов нет. Но говорит отчетливо. Перевел взгляд за спину деда. Там коридор. Внешне ничем не отличается от моего. Кирпичные стены, пол, потолок. Но у него у стены навалены какие-то узлы и свертки. Много скарба?

— Как недавно? Как зовут? — продолжал допрос старик.

— Да буквально вчера — улыбнулся я — А долго окна будут открыты? А то время идет. Может вам надо что-то кому-то передать налево? Помогу.

«Передать налево», «передать направо» — сленг местный. Касающийся окон — правого и левого. Судя по скудным пометкам, кресты-кельи двигались этаким строем. Шли параллельно друг другу. Вроде бы. Я еще толком не разобрался. Но суть проста: «перепрыгнуть» меня, чтобы «причалить» к моему соседу слева старик справа не мог. А я в свою очередь не могу «перепрыгнуть» старика. Соседям придется взаимодействовать, если они хотят что-то передать дальше по цепочке.

Слово «причалить» тоже встречалось в финансовых записях.

— Вижу что-то ты уже знаешь — на лице старика мелькнуло и пропало разочарование — Уже чалился с кем-то? С кем-то слева? Или справа? Чего молчишь? Отвечай, салага! — внезапно взъярившись, старик ударил тростью о пол и тут же охнул, согнулся пополам, протяжно застонал. Следом опустился на колени, держась за трость.

«Салага» — повторил я про себя. А вслух произнес совсем другое:

— Не чалился. Вы первый. Вижу вам нехорошо?

— Нехорошо — процедил дед, глядя на меня снизу-вверх — Спина. Что б ее… к чему все те рывки со штангой были, коль сюда угодил? Уж двадцать лет почитай мучаюсь. И где те грамоты и медали? Ох…

Ярость старика пропала столь же неожиданно, как и я появилась.

— Давай — буркнул тот и ткнул узловатым пальцем в ящик под окном — Клади!

— Класть что? — уточнил я, сохраняя доброжелательное выражение лица.

— Подарок! Да из того, что при тебе было, а не из того, что в келье сыскал! Новье клади! И пощедрее будь!

— Новье — повторил я, понимающе кивая — Есть такое. Но… а за что подарок, уважаемый?

— За почин! За встречу! Я ведь первый с кем ты после одиночки долгой встретился! Вот и дари! Обычай такой!

— Первый раз слышу — пожал я плечами — Об обычае таком. Поэтому — нет. Подарков не будет.

— Обычаи нарушаешь! — громыхнул старик и снова ударил тростью — Нехорошо!

Но в его глазах я видел не праведную ярость ревнителя старых традиций. А жадность и беспомощность.

— Футбольный клуб Спартак? — круто сменил я тему, поочередно указывая на футболку под пиджаком, на шарф и нагрудный значок.

— Он самый! Лучший! Из лучших! Спартак — чемпион! — категорично заявил дед — Как он там? Впереди всех? Как всегда?

— Вроде играет — пожал я плечами и пояснил — Не фанатею от футбола. Поэтому не в курсе.

— И к чему тогда живешь? — дернул щекой с пластырем собеседник — Жизнь впустую! Подарок!

— Подарков не будет — повторил я — Обмен возможен. Торг возможен. Я за любую сделку. Кроме такой, где я что-то отдаю и ничего не получаю взамен.

— Ну-ну, труповоз — процедил старик, недобро глядя на меня — Дерзко начал. А как закончишь?

— Посмотрим — отозвался я со спокойной улыбкой.

Заметив, как старик глянул на потолок, склонил голову прислушиваясь, предположил, что вот-вот встреча завершится. Сколько времени прошло? Минуты четыре? Пять?

Отшагнув от окна, сосредоточил внимание не на старике за стеклом, а на самом окне, на самом стекле. Вот это что вон там? С краю стекла?

Несколько размазанных кругляшей. Фиолетовые разводы. Вернувшись к окну, пригляделся, мазнул пальцами.

Ясно.

К стеклу прижимали смазанную чернилами печать. Делали на стекле оттиск. Пешку сюда прижимали. Я даже различил цифру восемь в центре. На стекле старика никаких оттисков незаметно. Либо он стекло протирает частенько — прямо во время встреч — либо у него нет печати.

— Чего выискиваешь? — рявкнул недовольно старик. Понять его раздражение можно легко — собеседник игнорирует его, таращится на окно, что-то щупает.

— Просто осматриваюсь — успокоил я деда — А почему труповоз? У меня мертвецов в камере нет.

— Зато на крыше полно! Гляди! — палец старика ткнулся в стекло, угодив точно в мутный тягучий ручеек.

Я всмотрелся. В горле возник брезгливый комок — внутри мутного желтовато-красного ручейка копошились мелкие черви. Опарыши, кажется. А еще там медленно-медленно скользил человеческий ноготь.

— Твоя келья долго внизу неживой болталась, салага — хохотнул старик, поглаживая значок с эмблемой Спартака — Немало мусора и трупов на нее набросали, прежде чем рычаги ее ожили, и она подниматься начала. Да и сейчас ты невысоко поднялся! Трупопад продолжается!

— Да и вы со мной на одном уровне — вздохнул я участливо, не выдавая своего неведения и удивления его словами — Выше никак не смогли?

— Умолкни! — трость с лязгом ударила по стеклу — Я был так высоко, что ты и представить не можешь! АХ! — старик схватился за уши, трость со стуком упала на пол — Не кричи! Не шепчи! Не кричи!

За стеклом корчился и кривлялся древний дед, колотя себя по ушам ладонями. Я в полном шоке застыл и молча смотрел. Не каждый день видишь припадок безумия.

— Ах! — с хрипом старик последний раз шлепнул себя по уху, утер ладонью рот, глянул на меня — Тебя ждет то же самое! То же самое! Подарка не будет, значит?

— Не будет — качнул я головой с сожалением — Сам гол как сокол. Тут не до подарков.

— Порассказывай — усмехнулся тот, глядя на мой клеенчатый плащ — Гол как сокол… как же! Тут до тебя тот еще богатей жил! Да помер.

— Помер — кивнул я — Красивый значок. И шарф как новенький. Да и футболка яркая. Откуда такая красота?

— Выменял! Дорого взял! Того стоит! Спартак! Всегда впереди! — с трудом подобравший трость дед гордо выпятил грудь.

— Понятно… А сами-то вы тут давно?

— Тридцать восемь годков! — со страшной для меня уверенностью заявил старик — Вот сколько! Еще два годика продержаться — и все!

— Что все? — живо заинтересовался я, но ответа не получил — стальная плита с лязгом захлопнулась, отрезав от меня собеседника.

— Тьфу! — сплюнул я, глядя на железную плиту.

М-да…

Беседа сумбурная, короткая, но информативная.

Зябко поежившись, я заторопился к перекрестку, старательно игнорируя звучащий в ушах тихий неразборчивый шепот.

И старик про шепот вон как кричал. Вон его как корежило. К этому я еще вернусь.

Пока же меня интересовало другое — старик говорил, что до меня тут служил богатей. «Тот еще богатей» — вот его точные слова. Откуда он узнал, что за крест к нему сейчас «причалит»? Ведь нет никаких опознавательных знаков у окна. Нет никаких индикаторов. Просто звучит гонг, мигает зеленый свет — и все. Я дернул за рычаг. Плита поднялась. Окно открылось. Мы друг друга увидели.

Клеенчатый плащ — очень приметная одежда. Это первое что бросается в глаза — тем более что по словам старика раньше он встречался с моим предшественником. Но этого мало. Я отчетливо видел — старик с самого начала ожидал увидеть кого-то другого. Того, с кем еще ни разу не встречался. Он ожидал увидеть новенького. И ожидал получить подарок.

Если выжать суть — он знал, что к нему «причалила» келья старого знакомца еще до того, как открылось окно и он знал, что увидит за стеклом зеленого новичка. И был уже готов предстать пред ним во всем великолепии и сходу потребовать подарок пощедрее и из «новья».

Вот зацепка!

Я снова вспомнил облик старика.

Он приоделся заранее. Ключевое слово — заранее. Прямо значительно заранее.

Помимо одежды — пригладил волосы. Возможно, побрился — пластырь на щеке.

Учитывая мучающую его боль в спине, трость и почтительный возраст, он вряд ли способен бегать. И потому, услышав гонг, он никак не мог успеть переодеться, побриться, причесаться, прибыть к окну и дернуть рычаг за столь маленький промежуток времени. Да даже я бы не успел! Побриться — так уж точно! Остальное — может быть. Если очень сильно постараться. Но не когда мне восемьдесят лет.

Сколько времени нужно человеку с жуткими болями в спине и в глубоких годах, чтобы привести себя в порядок и переодеться? Ну… если все лежит наготове, если дело привычное, то можно уложиться в десять минут. Не меньше.

И какой отсюда вывод? А такой, что старик стопроцентно знал о скором причаливании соседа. И неспешно приготовился. Дошаркал до окна. Дернул первым за рычаг. И встал в эффектную позу.

Как он мог знать о моем скором «визите»?

Повернувшись, я глянул в голову креста. На рычаг и мощную стальную плиту с нарисованным на ней глазом. Ладно… ладно…

Что еще по старику?

Бывший тяжелоатлет. Принимал участия в соревнованиях. Получал медали и грамоты. В молодости наверняка здоровенным быком был. Сорвал спину. Теперь мучается. Не может получить квалифицированной медицинской помощи. Не может получить сильнодействующих обезболивающих. Его жизнь ад наполненный постоянной болью с редкими блаженными затишьями. Он фанат футбольного клуба Спартак. Он выходец из СССР. Он пробыл в одиночном заключении тридцать восемь лет.

Тридцать восемь лет…

Старик был уверен.

И еще он добавил странные слова: «Еще два годика еще продержаться — и все!».

Тридцать восемь плюс два — равно сорока.

Сорок лет. Круглая цифра.

Надо вспомнить лицо старика, когда он говорил «еще два годика продержаться — и все!»… вспомнить… что было у него на лице и в глазах в тот момент? Печаль? Нет. Страх? Нет. Радость… да. Вот что за чувство он испытывал, проговаривая «еще два годика…».

Любой заключенный, говоря «еще два годика», будет испытывать при этом радость только в одном случае — если уже через два года он выйдет на свободу. В пользу этой версии говорило и слово «продержаться».

Сорок лет? Вот тот срок, на который обрекли всех нас?

Если так, то я ощущаю не радость, а ужас.

Сорок лет!

Это практически мой текущий возраст. Плюс еще сорок — вот и восемьдесят.

Сколько людей смогут дожить до рубежа в восемьдесят лет?

И при этом сохранить мобильность, силу рук и трезвость разума?

Сколько? Сколько человек из ста?

И ведь это не в комфортных домашних условиях и наличии больницы под боком. Нет. Тут одиночная камера и всем на тебя плевать. Хочешь жить — помогай себе сам. Умрешь — значит умрешь, твое место займет другой. Любая травма может привести к смерти. Любая пустячная болезнь может убить.

Будет слишком оптимистично заявить, что десять человек из ста выдержат сорок лет заключения. Я бы сказал — двое-трое. Максимум. Остальные не дотянут.

И?

Предположим я один из тех, кто прожил здесь сорок лет и превратился в глубокого и полубезумного старика. Что произойдет тогда? Вновь полыхнет серая вспышка и меня вернут домой? Вернут к дверям того самого бара? И я, с трудом переставляя дрожащие ноги, побреду куда-нибудь… а скорей всего умру на месте от шока — сердце и разум не выдержат резкой перемены. Меня долбанет инфаркт или инсульт. Не пройду и пары метров. И уж точно не успею никому ничего рассказать.

И это еще при условии, что дряхлого сидельца отправят домой. Я так не думаю. Уже успел убедиться в прагматичности и безжалостности тюремщиков. Я бы на их месте просто вытряхнул бы отработанный материал из кельи и всего делов.

Куда вытряхнул?

Наружу.

А что снаружи?

А вот этого я не знаю. Начинаются гадания. А гадать не хочу. Поэтому тему пока закрою.

Но…

Если чуть погодить с закрытием темы и добавить сюда содержимое тайника…

Золото. Много золота. Тут налицо старательное долгое накопление золота. Монетка к монетке, зуб к зубу, колечко к колечку. К чему копить бесполезный для сидельца металл? Подкупить тюремщика не удастся — контакта с ними нет, не поговорить, не договориться. Но золото упорно копят. И в этом должен быть какой-то смысл. Так может золото понадобится позднее? Лет через сорок. И вполне логично, что глубокому старику нужны хорошие накопления — вряд ли он сможет в таком возрасте трудиться и зарабатывать на жизнь. Но если в карманах бряцает золотишко и при экономной его трате, вполне может хватить на остаток жизни. Это что-то вроде пенсии.

И снова…

Остаток жизни где? Где дряхлые старики найдут последнюю гавань? Где проживут последние несколько лет перед тем, как умереть?

Где?

И ответа по-прежнему нет.

Но я ответ получу обязательно. Это критически важная информация. По очень простой причине — если мне удастся убежать из странной тюремной камеры, то вряд ли я попаду домой. Я окажусь за стенами кельи, окажусь снаружи. Возможно там, где оказываются отмучившиеся сидельцы. В той самой последней гавани. И хотелось бы узнать о том месте как можно больше, прежде чем отправляться в путь.

Предупрежден — значит вооружен.

Еще одна великая истина. Еще одно великое правило. И в свои золотые деньки рвущегося к цели зверя я всегда старался выполнять его.

Что еще я вынес из встречи со старцем?

Мелочи. Их переварю позднее.

А вот оттиск печати на стекле — это интересно!

Тут отчетливо прослеживается некий ритуал. Или даже процедура.

Как она могла проходить?

Ставня поднимается. Важно ступающий вперед седой сиделец с силой придавливает к стеклу шахматную фигуру. На стекле остается фиолетовый оттиск — и стоящий напротив узник видит оттиск. Руки, дергающие за рычаг, ладони предлагающие обмен, пешку с цифровой восемь. И видя оттиск узник должен что-то понять. Проникнуться доверием. Или почтением. Или страхом.

Пешка — не печать для документов.

Это какой-то символ власти, символ принадлежности к некой большой и хорошо известной организации.

Или нет…

Но оттиск печати на стекле остается фактом. Еще один факт в мою все пополняющуюся базу данных.

Долгий гонг заставил меня остановиться, развернуться и рвануть обратно к перекрестку. Тяжелый лязг, пол под ногами вздрогнул. Ничего себе — ко мне только что причалила другая келья. Вторая встреча за такой короткий промежуток времени? Странновато. И я не уловил ритма. Сколько минут прошло после первой встречи? Три? Четыре? Такой странный интервал не похож на систему. Придет время — разберусь и с этой странностью.

Рычаг…

Одернуть плащ. Выпрямиться. Дежурная спокойная улыбка вернулась на мое лицо.

Ставня с грохотом уползла вверх.

Сквозь двойное стекло и мутные потеки на меня смотрела женщина. Ростом выше меня. И гораздо тяжелее меня. Она настолько крупная, настолько дородная, что едва вмещается в окно. Волосы собраны в две косы. Белая майка на голое тело. Ниже просторная длинная юбка. Пара каких-то предметов в руках.

— Добрый день — улыбаюсь я.

Сейчас я гораздо спокойней. Прошлая встреча научила многому.

— И тебе того же, гниловоз — ответила она удивительно хриплым мужским голосом — Меня Аней кличут. Или Бегемотом. Есть что пожрать? В обмен.

— Пожрать есть чего — киваю я, глядя на ее ладони и не скрывая интереса — В обмен.

Достав из кармана плаща небольшой сверток, я развернул его и показал содержимое соседке за стеклом. Десяток сухарей. Крохотный кусок колбасы. Все сложено красиво.

Поняв, что в этом мире многое зависит от обмена, я долго думал и упорно штудировал финансовые отчеты предшественников. Я размышлял над тем, что смогу предложить в обмен при будущих встречах. И как я не крутил, получалось, что у меня не так уж много стоящего товара.

Золото, лекарства, еда, одежда.

Книги понадобятся не всем. Самодельные инструменты тоже. Мало кто соблазнится набором пуговиц. Но главная для меня проблема состояла в другом — я не хотел отдавать то, что невозможно потом заменить.

Если отдам пуговицы — где найду замену, когда они понадобятся самому? Нигде. Только в обмен — втридорога. И что получается в долгосрочной перспективе? Отдай задешево сейчас и приобрети втридорога то же самое потом? Это прямой путь к нищете.

Здраво оценив состояние своего имущества на текущий момент, я понял, что особо ни в чем-то не нуждаюсь. И потому могу позволить себе воздержаться от необдуманных меновых операций. Но я всегда могу отдать что-то из регулярно возобновляемых ресурсов — а это еда. И благодаря тем же финансовым отчетам я знал, что продовольствие, пусть и не считается элитным товаром, но устойчиво держит свои позиции и пользуется спросом.

Вот одна из причин успеха такого товара — женщине весом за сто тридцать килограмм нужно много пищи. Стандартного рациона не хватит.

— Пойдет — оценила Аня мое предложение. Но вместо того, чтобы предъявить свой товар, она схватилась на низ белой майки и медленно начала ее поднимать — Так и быть. Клади в ящик. И я покажу своих красоток.

— Красоток? — переспросил я. И, наткнувшись взглядом на почти не скрываемые тонкой материей гигантские возвышенности, отрицательно качнул головой — Нет. Не интересует.

— Там есть на что посмотреть, гниловоз — посмурнела та.

— Не заинтересован.

— Может ты из тех, кто на женщин не засматривается? Или любишь глянуть на что ниже ватерлинии — она провела ладонью у мощных бедер.

— Не заинтересован — повторил я бесстрастно — Что другое в обмен предложишь? Время идет.

— Фанату подарил что-нибудь? Он ведь первым к тебе чалился. Небось хорошее что ему отвалил?

Фанату?

А. Старик фанатеющий от Спартака. Древний ворчливый старик требовавший от меня подарок. И ругающий за нарушение обычаев.

И Аня Бегемот знала, что Фанат причалил ко мне первым.

— Нет — ответил я — Ничего не подарил. Я человек деловой.

Толстуха запрокинула голову и зашлась кашляющим смехом. Я терпеливо ждал. Продолжил молчать и когда она отсмеялась. Утерев губы тыльной стороной ладони, она разжала ее и показала предмет. Показала безо всякой надежды, заранее зная результат.

Детская кукла. Голова с жалкими пучками светлых синтетических волос. Розовощекое лицо. Одного глаза нет. Рук нет. Одна нога. Овальный торс пробит в нескольких местах. Несчастная кукла выглядит как жертва безумного маньяка. Дыры в теле походят на раны от ножа. Кто мог настолько обезуметь, чтобы гвоздить куклу ножом? И как вообще кукла могла оказаться в чьей-то тюремной камере? Мать купила подарок дочери, но так и не вернулась домой, угодив сюда? Или отец заскочил в магазин подарков после работы… и родные до сих пор гадают куда он пропал.

— Нет — качнул я головой.

— В придачу с этим?

На второй ладони лежала железная пружина, пара болтиков и упавший на бок детский паровозик. М-да…

— Не… — начал я, но остановился, подумал миг, прикинул время и кивнул:

— Хорошо. Но ответишь на пару вопросов.

— Договор! — поспешно выпалила толстуха — Быстрее!

Дернув за ящик под стеклом, она забросила туда мусор, с силой захлопнула. Я потянул на себя. Забрал куклу, паровозик и прочий хлам. Развернув сверток, положил в ящик сухари и колбасу, тряпку оставив себе. Закрыл ящик. Через мгновение еда была у Ани Бегемота. Прижав сухари к груди, она глянула на меня с искренним удивлением.

— Продешевил, новичок гниловоз.

— Вдруг станем друзьям — развел я руками.

— Спрашивай. Быстрее.

— Как часто встречи?

— Когда как. Коли исправно дергаешь за три рычага — часто. Может и днем. Может и ночью.

— Ты видела, как Фанат чалится ко мне?

— Да. Как не увидеть? Постой… твой глаз еще не открылся?

— Глаз?

— Большое окно. В голове креста.

— Понял.

— Оно как у самолетов старых. Как у… как у… — Аня задумалась, мучительно наморщив лоб и машинально потирая левое ухо — Как у военных бомбардировщиков! Во! Которые в Великую Отечественную которая вторая летали.

— Кокпит — кивнул я.

— А?

— Как кабина. Стекла как у самолета.

— Да. Так ты еще незрячий — хрипло хохотнула Аня и, неожиданно серьезно глянув на меня, добавила — Может и к лучшему. Не дергай тот рычаг, гниловоз-новичок. Не дергай.

— Почему?

— Сейчас ты как в ракушке сидишь. Теплой, светлой, спокойной. Кормят, поят. Вволю спи. Ни о чем не думай. Ни о чем не спрашивай. Дергай три рычажка. Меняй то на это. Копи потихоньку золотишко. Окно не открывай. Наружу не выглядывай. Живи. Пусть годы летят. Не заметишь, как сороковой годок придет, а затем и минет. И вот она — свобода.

— Свобода — повторил я.

— Свобода — кивнула Аня Бегемот — Не расспрашивай никого. Не знать — благо. Не знать — счастье. А коли раз в окно выглянешь… вся жизнь перевернется. И шепот… шепот слышишь? — на миг в глазах женщины плеснулось безумие — Ведь слышишь?

— Слышу. Думал чудится…

— Не чудится! Это он! Он шепчет! Все дошептаться пытается, все пытается… окно откроешь — станет шептать сильнее!

— Так закрыть окно…

— Легко сказать… но как не смотреть? Вокруг одни только стены. А там мир… пусть стылый, темный и страшный… но целый мир за твоим окном…

Ставня зашумела.

— Удачи, гниловоз!

— Удачи, Аня! — крикнул я — Спасибо! Еще встретимся!

Ставня с грохотом упала.

Постояв перед железной плитой, я пошел к перекрестку. В руках бесполезные предметы. Я поменял хорошую еду на мусор. Но помимо вещей получил немало сведений, завел знакомство. Вторая встреча куда полезней первой.

Стоп.

Так ли это?

Или я веду себя сейчас как тот дурак, что получил зарплату, потратил ее на всякую ерунду, притащил охапку ненужного хлама домой и сейчас сидит над этой кучей и судорожно пытается оправдать себя, пытается найти весомую причину, по которой он выбросил деньги на помойку. Но весомой причины нет. Есть лишь жалкие отговорки — когда-нибудь точно пригодится, на нее была скидка, продавщица мне так мило улыбнулась…

Я такой идиот?

Я отдал годное за негодное?

Встав посреди коридора — там, где уже было потеплее — я простоял несколько минут, вспоминая разговор и честно обдумывая свои действия.

Нет. Оно того стоило. Я не идиот. Потратил восемь сухарей и кусок колбасы, получив некоторые ответы и подготовив почву для следующей встречи. А повторные встречи случаются довольно часто — я узнал это из тех же листов. Кстати… прежде чем начать обдумывать диалог и выискивать ключевые слова и фразы, надо кое-что сделать.

Сняв плащ и размотав одеяло, бережно сложил вещи. Открыв тайник, вынул бумаги. Вытащил верхний лист. Уложил его на стол, рядом поставил чернильницу. Макнул перо в чернила и, на свободной строчке внизу початого листа начал писать, стараясь не царапать бумагу, не ставить кляксы и лепить буквы поменьше и ближе друг к другу.

Я отступил от правил. Я писал обо всех встречах, а не только о тех, что принесли мне предметы.

Фанат. Седой старик. Лет восемьдесят. Требовал подарок. Не получил ничего. Жутко болит спина. У него бывают припадки из-за «шепота». Сидит тридцать восемь лет. Обмена не состоялось.

Аня Бегемот. Женщина лет пятидесяти. Высокая и толстая. Готова показать мужчинам свое обнаженное тело в обмен на еду или иные ценные вещи. Общительна. Пряма. Был обмен — отдал восемь сухарей за…

Я критически осмотрел лежащие на угле стола предметы и вписал в лист их перечень.

…пластмассовую куклу со следами вандализма, пружина, два болтика и сломанный детский паровозик почти без колес. Также получил достаточно ценную информацию.

Вот так. Я подул на подсыхающие чернила, положил лист на остальные бумаги. Подгреб к себе игрушки. Глядя на них, задумался.

Такой вот итог двух встреч.

Что самое важное я почерпнул?

А то, что механизм передачи предметов вообще никак не защищен. Выдвижной ящик состоит из двух частей. Части сцепляются на время пока кельи бок о бок и превращаются в единое целое. Нет никаких блокировок. Нет никакого механизма защиты одного клиента от мошенничества другого. Сегодня я мог забрать предметы Ани Бегемота и попросту уйти. Да. Она швырнула в ящик мусор. Но речь не об этом. На месте сломанного детского паровозика могла оказаться золотая монета. Это важный момент. Впереди у меня немало встреч и сделок — сделаю все, чтобы они состоялись и прошли с выгодой для меня.

Но как защитить себя?

Есть только один железный способ — сначала предмет обмена в ящик кладет та сторона. Я забираю. Взамен кладу свою вещь. Только так и никак иначе. Отныне и впредь это железное правило. Сначала они — потом я. Решено.

Механизм защиты кое-какой все же есть — молва народная. Стоит кого-то обмануть — и об этом быстро узнают многие. Есть ли выгода от обмана? Обманешь раз и тебе больше никто никогда не поверит.

Кстати, о молве — Аня Бегемот с ее гигантскими «красотками» не похожа на молчунью. Думаю, вскоре многие узнают, что появился сиделец-новичок раскидывающийся сухарями и колбасой, готовый взамен получать только сплетни и слухи. Это плохо или хорошо? Это хорошо. Пусть те, кто не против получить немного халявной пищи покопаются в голове. Порой я буду готов заплатить пару сухарей и за сказку — если она будет интересной.

Посмотрев на паровозик, продолжая размышлять, я взялся за него и принялся разбирать, используя скребок как отвертку. Болтов немного. Откручиваются легко. Паровоз с красной звездой впереди. С красной же трубой. Зеленый корпус. Клеймо ГОСТа. Сделано в СССР. Лоток для большой и плоской квадратной батарейки. Крышки лотка нет. Как и батарейки. Через пять минут паровозик превратился в россыпь запчастей. Отодвинув ненужное, я повертел в пальцах красную трубу. Это интересно. Есть резьба с одного края. С другой стороны заглушка. Ее можно легко пробить. Если вставить сюда поршень от медицинского шприца, а с этой стороны примотать крышку от пластиковой бутылки со вставленным в нее самодельным наконечником от деревянного писчего пера…

Где-то через час я держал в перепачканной руке чернильную ручку. Выглядела ужасно. Сидела в руке приемлемо и неплохо писала. Оттерев тряпкой пятна с рук, вытер стол, поместил ручку к чернильнице, убрал все в тайник. Стащил рубашку и джинсы. Взялся за гирю. Все должно идти строго по плану. Сегодня у меня приседания с гирей. Много приседаний с гирей.

Закончил через сорок минут. Еще десять минут бегал, преодолевая ватную слабость в отвыкших от подобных нагрузок ногах. Тело должно быть в полном порядке. Должно быть выносливым и сильным. Я не знаю, что меня ждет впереди. И следует быть готовым ко всему.

Отправился мыться, устало размышляя о предупреждении Ани Бегемота.

Не следует открывать железные ставни в голове креста. Даже если появится такая возможность. Сейчас я живу в спокойствии. Но выглянув однажды наружу, потеряю, по ее словам, покой навсегда. «Жизнь перевернется» — так она сказала. Я могу легко парировать это утверждение — моя жизнь и так перевернулась с ног на голову. Из обеспеченного мужчины ведущего ленивый образ жизни я превратился в узника упорно драящего пол тюремной камеры. В узника, создающего чернильную ручку из медицинского шприца и красной трубы игрушечного паровозика. Разве моя жизнь не перевернулась? Еще как! С ног на голову! Меня встряхнуло как толстого домашнего котенка, сначала обласканного, а затем надоевшего и выброшенного на холодную и опасную улицу. Почему-то я этому даже рад. Но это уже другое. Так или иначе — моя жизнь круто изменилась.

Что такое я могу увидеть за ставнями кокпита?

Кокпит. Условно.

Не могу назвать голову креста кабиной — ведь там нет органов управления. Келья движется сама по себе. Я не контролирую ничего кроме собственного «движется — не движется». Прекращу дергать за рычаги — и камера остановится, погаснет свет, иссякнет тепло. Начну дергать — и снова все оживет. Моя четко прописанная роль — мотор. Двигатель внутреннего сгорания с запланированным сроком службы сорок лет. Но я не водитель. За рулем сидит кто-то другой.

Отвлекся… стоя под струей воды, зло тряхнул головой, изгоняя из уха тихий настойчивый шепот. Почему-то кажется, что бестелесный голос шепчет про смерть и разложение. Именно так — про смерть и разложение. Два слова накрепко повисли в голове — смерть и разложение.

Мне не до этого! Я должен мыслить рационально!

Что за ставнями?

Там окружающий мир. Там место, куда я попаду, если мне удастся бежать из тюремной камеры.

Что там такого невероятного и страшного, раз это перевернет мою жизнь?

Хочу ли я это знать?

Да. Хочу. Вот и ответ. Не стоило и голову ломать. Появись у меня шанс открыть ставни кокпита — дерну за рычаг и жадно прильну к обзорному окну! Без страха! Без сомнения! Без промедления!

Жаль не знаю, когда это случится — но это случится. Ведь я исправно дергаю за рычаги. Я исправно отыгрываю роль исправного и прекрасно отложенного двигателя. У других узников получилось стать «зрячими»? Получилось. Значит получится и у меня — я твердо уверен, что ничем не хуже их. Раз меня сюда отобрали после неявного собеседования — а как назвать беседу в баре с хитрым мужичком? — стало быть я подхожу. Так что я как минимум равен остальным. Или превосхожу их — во что свято верю. Всегда ненавидел быть посредственностью. Всегда рвался вперед, стремился быть в отрыве от остальных, быть лидером. К этому стремлюсь и здесь.

Самодисциплина. Распорядок. Железное соблюдение установленных правил.

А еще — не верить никому на слово. Проверять. Перепроверять.

Взгляд за окно перевернет мою жизнь? Что ж — тогда я буду смотреть в это окно в каждый свободный миг!

Поняв, насколько пафосно рассуждаю, фыркнул, засмеялся, подставляя струе воды намыленное лицо. Почему нет? Пафос — это тоже своего рода развлечение для одинокого узника.

Одевшись, посетовал, что нет сменной одежды — форменную одежду из тайника я постирал, но не одевал. Пусть хранится. Хотя фуражка мне понравилась. И в следующий раз надену ее на новую встречу — чтобы голова не мерзла.

Вернувшись на «базу», почесал в затылке, размышляя чем бы заняться. Тело приятно гудело после тренировки. Мог бы заняться полами, но сегодня уже чистил камеру. Займусь благоустройством.

Я спал на столе, по совместительству являющимся тайником. В общем, спал прямо как настоящий купец — не на пуховой перине, а на сундуке с товаром и деньгами. Стол длинный, широкий. Места хватает с избытком. На столе же храню сложенную во время бодрствования постель. Рядом чистое тряпье. Плащ. Банки с едой и сухофруктами. Вино. Водка. Баночки и скляночки. В общем — логово барахольщика. Неопрятное и неудобное логово. Мебели у меня нет, но кое-что все же предпринять вполне могу.

Я начал с вешалки.

Вешалка вообще важна для меня. Не только моя личная вешалка, а вообще вешалка как предмет, что имеется в каждой квартире, в каждом офисе. По вешалке можно многое понять о ее владельце.

Пришел в гости к человеку, а у него в коридоре гора одежды висит на стонущей от напряжения вешалке? Вперемешку одежда всех сезонов? Бейсболка поверх зимней шапки? Что ж — это отменный показатель. Увидев однажды такую вешалку, я передумал и не дал вести свои дела рекомендованному частному бухгалтеру. И спустя несколько месяцев узнал, что бухгалтер доставил своей небрежностью немало проблем нескольким клиентам.

По моему мнению, если ты не знаешь, что и где у тебя на вешалке — ты не знаешь, что у тебя с делами личными и рабочими. Хаос в коридоре — хаос в голове.

У меня с этим всегда был полный порядок. Еще не подойдя к двери, я мог точно сказать на каком по счету крючке висит легкая кожаная куртка, а на каком находится дождевик. Зонты не люблю. Под ними хорошо неспешно прогуливаться, а не спешить по срочным делам в непогоду.

Тут у меня крючков нет. Но есть две деревянные винные пробки. Небрежно оструганные палки достаточной длины, чтобы прочно засесть в кирпичной стене и достаточно прочны, чтобы выдержать вес повешенной вещи.

Отверстие наметил на высоте глаз. И, вооружившись скребком, принялся за дело. И вновь меня поразила крепость скрепляющей кирпичи смеси. Да что сюда намешали? Не бетон это. Не бетон и все тут. Порой возникает впечатление, что тру ватной палочкой, а не заточенным скребком. Пусть скребок из алюминия — но ведь я тру им камень, а не титановый сплав! По крошечке, по крупинке отваливается смесь. Я упорно кручу скребок, обмотав пальцы тряпкой. Тихий скрежет наполняет коридор. Беззвучно летит время, отсчитывая минуты и секунды до следующей активации рычага. Мне потребовалось два часа, чтобы высверлить между кирпичей отверстие достаточной ширины и глубины. И пара минут, чтобы вбить туда чуть подточенную деревяшку. Сдув пыль, протер тряпкой новый крючок и повесил плащ — не за воротник, а за специальную петельку, пришитую самолично. Отлично.

Проверил скребок и сокрушенно покачал головой. Мне бы нормальный инструмент. Из закаленной стали. Хотя бы зубило и молоток. Мечты, мечты, мечты… раздобыть постараюсь, конечно, но пока обойдусь имеющимся. Наметив место, взялся за дело. Опять крупинка за крупинкой вниз полетела пыль… Еще через два часа пальцы занемели окончательно, их начали сводить судороги от перенапряжения. Едва сумел закончить и вбить следующую пробку. На этом крючке — расположенном у самого стола — повисло одеяло. Так оно будет хорошо проветриваться и быстро подсушиваться. Со стола всего пару вещей убрали, а свободного места стало гораздо больше. С хаосом дома надо бороться беспощадно. Или однажды станешь просыпаться рядом с трехдневной давности пиццей, размазанной по дивану. И кому это надо? Даже пицца против такой агонии.

Винные пробки закончились. Я дернул рычаг. Сходил ко второму. Щелкнул третий. Я дернул и третий. Опять вспомнил слов «зачем разишь ты его?». Пожалуй, еще долго буду вспоминать эти слова, дергая третий рычаг. Мне жалостливые слова просто приходят в голову и никак не влияют на мои поступки. Но другому сидельцу могут и запасть в голову так сильно, что он перестанет дергать третий рычаг…

Мелодичный звон. Я радостно дергаюсь. Делаю пару шагов к вешалке. Замираю. Перепутал направление — мне в противоположную сторону. К кормильне. Внеочередное кормление-поощрение.

Так и есть.

Кекс. Горячий. Пахнущий вином и медом. Шикарнейшая из наград. Думается мне, что за такой кекс Аня Бегемот если не душу продаст, то близко к этому. Один молодой французский писатель на полном серьезе сравнивал чревоугодие с наркоманией, сидя в одном из парижских ресторанчиков и наслаждаясь куском рыбного пирога и бокалом молодого вина. Дело было на набережной Сены… дождь дырявил гладь реки, у берега покачивались в туманном мареве превращенные в жилища баржи… знатно мы тогда с ним надрались вином, рассуждая о жизни, еде и женщинах…

Нож легко прошел сквозь сладкую мякоть. И знакомо уткнулся в некое препятствие. И повел лезвием в сторону, разрезая выпечку. Подцепил кончиком ножа винную пробку перевязанную ниткой.

Послание.

От неизвестной личности, просящей «не разить, не разить ЕГО».

Я стер с лезвия крошки и отправил их в рот. Невольно заулыбался, ощутив растекшуюся по языку медовую сладость. Приступил к еде, глядя на остывающую пробку. Успел прикончить половину кекса. Раздавшийся гонг дал мне выбор — остаться на месте и продолжить вкушать кекс, либо же поспешить на зов.

Я выбрал второе. С первого крючка снять одеяло. Со второго клеенчатый плащ. На голову фуражку. Проверить карманы. Брошенная туда мелочь так и лежит. На месте и второй сверток с едой — десять сухарей.

Поправив фуражку, я поспешил к перекрестку. Посмотрим, что даст мне третья встреча.

Глава 8

Гневный пацифист. Время пришло…

Стальная плита с грохотом уползла вверх.

Сквозь стекло я смотрел на мало чем примечательного мужчину возрастом чуть за пятьдесят. Одутловатое лицо, узкие плечи, выпирающий живот. Клетчатая старая рубашка с заплатами на локтях, рукава немного закатаны. Поверх рубашки оранжевый жилет с двумя светоотражающими полосами. На жилете штук десять значков. Из них один уже мне знакомый. Синие джинсы, крепкие строительные ботинки. На голове повязан кусок серой шерстяной ткани.

Интересно. Он создает впечатление деловитой личности, этакого работяги, который, закончив официальную работу, никогда не откажется от левого заработка и, несмотря на усталость, с удовольствием будет клеить обои, штукатурить, чинить проводку и латать протекающие трубы. Лишь бы платили. Такой никогда не возьмет плату бутылкой. Только деньги.

— Добрый день — улыбнулся я.

— Добрый день — получил и я в ответ скупую улыбку. Голос уверенный.

Меня сверлили внимательные изучающие глаза. Уверен, что незнакомец подметил каждую деталь в моем облике. Я заметил его недовольство. Чуть напрягся, пытаясь принять причину такой эмоции. Некоторое время мерились взглядами. Вскоре я понял — или решил, что понял — незнакомец недоволен моей уверенностью, моим обликом, моим спокойствием. Он знает, что я по их меркам зеленый новичок. Но при этом выгляжу и веду себя как матерый сиделец. Ни нервозности, ни обреченности, ни страха. Скупой деловой подход.

Ну и отлично. Я этого и добивался.

— Есть желание обмена? Или что-нибудь кому-нибудь передать «налево»? — спрашиваю я, тыкая оттопыренным большим пальцем себе за плечо — Просто поговорить?

Незнакомец причалил «справа». И есть три варианта. Либо ему что-то нужно конкретно от меня, либо передать что-то «налево», либо он просто хочет потрепаться от скуки. Почему нет? Мне подойдут все три варианта.

Разочарованным я не остался.

— Обменять, передать, поговорить — кивает он, прикасается к груди — Я Тодор. Тут семь лет.

— Мой срок пока меньше недели. Но дни летят.

— Дни летят.

— Что и кому передать? — перешел я к деловой части беседы. Время идет. Встреча жестко лимитирована по сроку.

— Ане Бегемоту. Небольшой сверток. И сверток открывать не надо.

— Не буду — ответил я — Меня не чужое — меня мое интересует. Что получу за передачу?

— Пять сухарей?

— Не заинтересован — отказался я — Но, если других вариантов нет — приму и сухари.

— Пять сухарей и что-нибудь из этого? Мелочь, но и услуга с твоей стороны небольшая.

На ладонях Тодора — в какой стране в ходу такие имена? — появилось несколько предметов. Осмотрев их, я сделал выбор:

— Пять сухарей и одну винную пробку.

— На них хорошо кипятить чай — согласился со мной Тодор — Главное, чтобы дым уходил в трубу, а не в келью. Я сам не любитель. Да и чай не сыскать, а сыщешь — не купить. Дорог он. Одну винную пробку добавлю к сухарям.

— Договорились. Спасибо за щедрость, Тодор.

— Ты не назвался.

— Меня кличут Гниловозом. Или Труповозом — улыбнулся я.

— О да. Ты везешь зловонное кладбище. Что-то долго келья твоя болталась в мути холодной. Я уж думал, что больше ей не ожить. А тут вдруг раз — и ожила. И начала вздыматься. Да так быстро! Меня прямо интерес разобрал — кто ж так исправно за рычаги дергает…

— Дергаю исправно. Прошу сверток, сухари и пробку.

— Вверяю доставку тебе, Гниловоз — лязгнул ящик.

— Не подведу — коротко ответил я, принимая вещи — Сверток не разверну. Передам Ане Бегемоту при первой чалке. Есть интерес поменять что-нибудь?

— А что у тебя есть? Золото? Может теплые вещи? Сломанные или исправные механические часы?

— Механические часы? — невольно удивился я.

— Раньше был часовщиком — ответил Тодор — Возня с пружинами и шестеренками успокаивает. Время летит незаметно. Собранное и рабочее на что-нибудь обмениваю. Чиню по заказу. Оттого и прозвище у меня Часовщик.

— Часов нет. Но буду иметь ввиду. Золота и теплой одежды тоже не имею.

— Сам в чем-нибудь нуждаешься?

— От молотка бы не отказался.

— Кирпичи дробить? Не самая умная мысль, Гниловоз. Одумайся.

— А что с кирпичами?

— За ними решетка — пристально глянул на меня Часовщик — Сквозь нее не пробиться. Не кирпичи побегу отсюда мешают — а решетка. А за решеткой — шестеренки! Перемолят тебя! А кирпичи… их поставили не чтобы тебя здесь удержать. А чтобы защитить!

— От чего?

— От НЕГО! Шепот слышать не приходилось, Гниловоз?

— Несколько раз.

— Счастливчик! Дальше — больше! Он ищет к тебе подход. Он шепчет и шепчет…

— Кто шепчет?

— Око еще не открылось?

— Нет — вовремя сообразил я, что речь о окне в голове креста.

— Как откроется — сам увидишь. Все увидишь. Кирпичи не ломай! Кирпичи не дроби! Они защита твоя! Они шепоту пробиться мешают. Кирпичи вокруг тебя — как панцирь у черепахи, что в клетке стальной сидит. Если от панциря избавишься — к свободе не приблизишься!

— Понял — кивнул я — Спасибо за совет, Тодор Часовщик.

— Ты вроде мужик умный. Деловой. Это главное. Такие соседи и нужны. Кирпичи не трогай. Хочешь жить совсем спокойно — око не открывай. Дергай рычаги, считай дни, недели, годы. Береги здоровье. Про срок в сорок лет знаешь?

— Знаю.

— Сорок лет… — со вздохом повторил Тодор и огладил оранжевый жилет.

— Значок Спартака — заметил я — Видел такой же у Фаната на лацкане пиджака.

— Мне досталось несколько. Один поменял Фанату — тот дорого за него отдал — усмехнулся Тодор — Ой дорого.

— За все надо платить.

— Согласен. За все три рычага дергаешь? Третий не пропускаешь?

Неожиданный вопрос. Прямой. На такой и ответ прямой дать требуется.

— Не пропускаю. Дергаю регулярно.

— Ясно… — вздохнул Тодор — Подумай, может стоит иногда пропускать?

— Почему?

— Не наша это война, Гниловоз. Мы здесь люди случайные, подневольные. Просто жить хотим. За рычаги дергаем не по своей воле. Принуждают нас. Так может лучше стараться держать нейтралитет? Сегодня дернул за третий рычаг. А завтра нет. Если через раз дергать станешь — на этой высоте и останешься. Продолжишь разить, не пропуская — поднимешься выше. Ну а коли перестанешь трогать третий рычаг…

— Опущусь — сделал я единственно возможное предположение.

— Именно. Почти до мути ледяной опустишься. Многие этот путь выбирают. Спокойная жизнь. Совсем безрадостная. Но спокойная.

Стальная плита загремела. Я поспешно вскинул руку в прощании:

— Спасибо за советы, Тодор!

— Подумай, Гниловоз! Это не наша война!

Плита с грохотом закрылась.

— Дергать через раз — задумчиво произнес я — Нет уж. Я хочу подниматься. А не оставаться на этой высоте. И уж точно не хочу опускаться.

Глянув на сверток в одной руке и награду за будущую передачу в другой, я направился к столу. Надо же сколько много всего удалось узнать из беседы. Есть над чем поразмыслить.

Сверток с неизвестным содержимым я завернул в непромокаемый пакет, найденный во время уборки и очищенный от грязи. Посылка не должна пострадать от сырости. Хранить ее стану на перекрестке — я не знаю кто в следующий раз причалит ко мне. И должен быть готов передать посылку в любой момент. Облажаться права не имею — моя репутация должна быть чистейшей. Любой узник должен знать — Гниловоз не подведет. А прозвище мне нравилось — оно запоминающееся, звучащее. Захочешь — и то не забудешь.

Кирпичи.

Целостность стен кельи.

После того как узнал, что до меня в этой камере побывало немало сидельцев, то невольно задумался — почему так мало повреждений? Пусть кому-то было тупо страшно стены ковырять — чтобы не вызывать гнев тюремщиков. Вломятся, изобьют, стены восстановят. Стены царапать смысла нет и для здоровья опасно. Поэтому жили себе спокойно пока не умерли. Но все столь покорны. Есть люди свободолюбивые и целеустремленные — вроде меня. И учитывая материал стен глупо не попытаться пробить проход на волю. Выбил кирпич — увидел решетку и шестеренки. Поставил кирпич на место. И начал бить стену в другом месте. Если следовать логике — этот процесс должен продолжать до тех пор, пока стены и пол во всех частях камеры не будут пробиты, а пространство за ними проверено. Но этого не случилось. Стены целые — пара тайников и еще не открытых мною секретов не в счет. Я недоумевал — почему так?

Теперь все ясно.

Ведь я сам не стал торопиться ломать стены из банальной осторожности и желания знать обстановку. Глупо сходу начать долбить кирпичи, пробить стену насквозь и оказаться в караульной полной тюремщиков. Торопиться в таком деле нельзя.

И как оказалось — хорошо, что не торопился.

Шепот — не вымысел. Я сам его слышу. У меня припадков нет. А вот Старый Фанат — его аж корежило. Будто в его голове орал кто-то. Аня Бегемот отзывалась о страшном шепоте с отчетливым страхом в голосе. Тодор Часовщик — он прямиком отнес шепот к большой опасности и дал строгие дельные советы.

И что я узнал о ЕГО шепоте?

Кирпичные стены защищают от шепота.

Открытое око — резко усиливает шепот.

Открытые окна «встреч» — в боковинах креста — по моим наблюдениям тоже усиливают шепот. Окна закрыт металлическими плитами. Как и «око». Получается металл тоже неплохо «экранирует».

Экранирует…

Может относиться к ЕГО шепоту как к радиации?

Несильной, но постоянной радиации присутствующей вокруг келий.

А что? Подходящее сравнение. Слабая радиация постоянно воздействует на тело и разрушает его.

А Шепот воздействует на разум… и разрушает его…

Я видел искаженное лицо Фаната — там мало оставалось человеческого. Лицо Тодора нехорошо подергивалось в сильном нервном тике. Аня была самой спокойно.

Из моих знакомцев дольше всех здесь просидел Фанат — и старику досталось сильнее всего. Он на грани. Если вытянет еще два года, то на свободу — если она существует — выйдет спятившим.

Вывод? Шепот крайне опасен, но его воздействие не моментальное?

Нет.

Тут очень многое зависит от стойкости разума узника.

Слишком все индивидуально. Кто-то сойдет с ума за сорок лет. А кто-то свихнется через годик с небольшим. Все мы в этом плане разные. Не зря в спецслужбы набирают людей с определенным складом ума.

Что я могу сказать о собственном разуме? Стоек ли я? Трудно сказать. Никто не может точно и непредвзято оценить самого себя. Мы даже глядя в зеркало оцениваем себя лучше, чем выглядим на самом деле.

Остановлюсь на том, что побывал в немалом количестве сложных ситуаций как делового, так и личного характера. Выходил из них победителем и проигравшим. По-разному случалось. Но всегда стойко встречал невзгоды. Немало занимался укреплением характера в прошлом. В собственные силы верю.

Шепот… он действует постоянно… бормочет что-то на грани слышимости. Иногда становится громче. Как бы научиться отрезать его воздействие?

Первая мысль — шапочка из фольги. Или железный колпак. В прошлом часто мусолилась эта тема. Но вокруг меня толстые кирпичи, решетки и плиты, стекло. А я все равно слышу ЕГО…

Вторая мысль — научиться отсекать чужое бормотание каким-нибудь ментальным способом. Медитация?

Третья мысль — стоит расспросить опытных сидельцев.

Где находятся опытные сидельцы?

Тут ответ прост — не ниже моей текущей высоты, чтобы не значили эти определения. Не ниже. Потому что ниже встреч с другими узниками у меня не было. Предположу, что я сейчас примерно на одном уровне с Тодором, Аней и Фанатом. И вряд ли они хотят подниматься выше. Так что скоро мы распрощаемся. Поэтому надо выжать из них как можно больше сведений. И каких-нибудь материальных ресурсов. В этом мне поможет Аня Бегемот — она вечно голодна и наверняка что-то припасла. Фанат… он хитер и расчетлив. Да еще и тяжело болен. Такие скупы. Он наверняка владеет неким имуществом — и наверняка оно конвертировано в золото. Сколько-то золотых монет в укромном уголке. Тодор… его я считаю главным богатеем среди этой тройки.

На этой высоте возможно будут и еще встречи — не четверо же нас здесь. Наверняка найдутся еще сидельцы жаждущие встреч…

А пока пойду-ка и просверлю в невероятно прочной стене еще одно отверстие. И вставлю третий крючок вешалки. Вот так вот и налаживается потихоньку быт…

Кстати… сухари Тодора положу отдельно от своих продуктов. Кто знает через сколько грязных рук они прошли. Обменяю чужие сухари на что-нибудь другое при первой же возможности. Нам своей грязи хватает. Чужой не надо.

Несколько раз сжал и разжал пальцы. Ноют. Но работать еще могут. Пойду сверлить лунку под винную пробку…

Винную пробку…

Черт. Совсем забыл — на столе меня ждет еще одно послание! И недоеденный кекс.

Кекс я доем. А послание означает следующее — во-первых у меня появится еще один крючок на вешалке, еще одна вещь займет свое место и перестанет создавать хаос. А во-вторых я возможно получу немного новой важной информации о тех, кто просит «не разить ЕГО, не разить»…

 

С наслаждением жуя остатки кекса, я задумчиво морщил лоб. М-да…

Послание меня разочаровало. Причем полностью. Повтор! Спам чистой воды, чтоб его!

«И поразил ты ЕГО! За что? За что причинил боль тому, кто радеет за тебя и свободу твою? Но не печалься! Ведь по незнанию рванул ты рычаг, что молнию извергнул карающую. Потому нет вины на тебе. Коль хочешь ты свободы — не прикасайся боле к тому рычагу! Не причиняй страдания ЕМУ! Коль не твоя это война — зачем за копье разящее берешься?

Понимаю, что на веру слова мои принять нелегко. Потому посылаю тебе лупроса — чей свет ярок и заметен во тьме. Помести его в бутыль пустую. Бутыль лучше из тех иноземных чьи стенки мягки и не бьются при падении. Добавь послание. Спроси и ответы даны будут. Не сотри знака на спине лупроса — иначе не понять будет куда ответ нам посылать. В бутыль добавь немного пищи — меда подсохшего, что в мешочке положен. Закупорь бутыль хорошенько. И брось в решетку что в месте отхожем. Мы послание твое получим. И ответим. Крепись! Исправно трудись! Вздымайся все выше! Не касайся того рычага! Коль уж нельзя не коснуться — делай это реже, заклинаю тебя! Пожалей ЕГО! Не рази ЕГО! Не рази!».

Точно такое же послание я получил последний раз. С тем же самым содержимым.

Кто-то там пихает одни и те же пустотелые пробки в одуряюще вкусные кексы и делает средневековую спамовую рассылку. Даже сидящий в склянке жук с виду точно такой же.

Что делать? Бросать в туалет светящуюся бутылку с теми же вопросами?

Нет.

Я пересадил жука в большую стеклянную банку, предварительно добавив туда немного собранной с пола «земли». Насыпал немного сладкой смеси. Жук обрадованно побегал по увеличившейся территории, наткнулся на еду и засветился вдвое ярче. Пусть лупрос пока живет со мной. А там разберемся.

* * *

Еще сутки с лишним пролетели незаметно.

Зарывшись в дела, я напрочь забыл, что являюсь бесправным узником.

Хуже! Ладно бы просто забыл! Хуже! Я на полном серьезе считал себя владельцем некоего малодоходного, но многообещающего бизнеса! И что мой офис совмещен с жильем, само здание крайне обветшалое и требует срочного ремонта — хотя бы косметическое. Это не говоря о тотальной уборке.

Произошло три встречи. Две из них одна за другой и в то время, когда я спал. Все встречи оказались для меня интересны и выгоды.

Сначала ко мне причалил улыбчивый дедушка с невероятно толстой переносицей и удивительно крупными мочками ушей. Из его речи я не понял почти ни слова. Отметил, что старикан говорит на певучем языке. Улыбки улыбками, я торговаться старик умел. Он сходу отверг с презрением мое первое предложение — несчастные сухари полученные от Тодора. Помахал отрицательно ладошкой — и проделал это с удивительной изящностью, интеллигентно. Отказ я принял спокойно — внешний вид дедушки изначально дал мне понять, что в еде старый джентльмен не нуждается. Если и примет что из съестного — так какой-нибудь деликатес, а не абы как насушенные сухари. Но он неожиданно соблазнился чернильной ручкой, кою я держал в руке. Я притащил с собой книгу с уложенным поверх чистым листом пожелтевшей бумаги. И чернильную ручку. Для придания пущей серьезности своему деловому имиджу. Старик сходу прилип взглядом к ручке. Оценил. Указал на нее. Порылся в кармане шерстяной куртки и протянул мне на ладони одну монету. Вроде серебряную. Я заглянул в глаза старика. Поглядел на ручку. И кивнул. Хорошо. Сделка. Я мягко показал на ящик, предлагая опустить товар. Тот повторил мой жест. Я настоял на своем. При этом знал — старик не обманет. Чувствую, что не обманет. Но коли уж установил себе железные правила — следуй им. Товар всегда кладет в ящик ТА сторона. Я после нее. Звякнула монета. Заскрежетал ящик. Забрав кругляш, я без промедления опустил в ящик ручку. Дождался, когда дед заберет ручку. Сделка успешно завершилась. Мы раскланялись. Лязгнула ставня. Даже не представились друг другу. Но в ведомости я написал — Джентльмен. На монете был изображен король — мужественная харя в короне.

Второе причаливание было менее приятным, но более выгодным.

Мужчина. Чуть старше меня. С толстенной багровой переносицей — багровой аж до синевы! Лоб поцарапан. Под глазами черные тени. Мужика шатает. Он держит пустую винную бутылку и, стукая ее донышком о разделяющее нас стекло, что-то говорит. В другой руке покачиваются часы на кожаном ремешке. Отсюда видно, что стекло циферблата разбито. Ой как плохо мужику. Чуть подумав, попросил жестом подождать. Сбегал на базу и принес остатки вина — там четверть бутылки, не больше. Показал товар. Указал два раза на пустую бутылку и один раз на часы, ткнул пальцем в ящик. Тот понял со второй попытки. Нагнулся. Поднял с невидимого мне участка пола три стеклянные и одну пластиковую бутылки, торопливо запихнул в ящик, сверху положил часы. Рывком захлопнул. Я забрал товар. Поставил аккуратно бутылку. Через миг вино забрали. Шатающийся мужик развернулся и побрел прочь. Даже не попрощался. Я с места не двинулся. Внимательно изучал видимую часть чужой кельи, пока ставня не захлопнулась. Интересно. Мне показалось, что чужой коридор уже, а потолок ниже. Чужая келья меньше размером?

В этой сделке мне досталось несколько бутылок и разбитые наручные часы. Последний предмет идеально подойдет для сбыта Тодору Часовщику.

А бутылки оказались куда интересней! Одна двухлитровая пластиковая. Без крышки к сожалению. Две знакомые винные. И одна из светлого стекла, с резьбой на горлышке, с жестяной крышкой. Этикетки нет. Из бутылки отчетливо несет крепчайшим алкоголем, на донышке пара капель желтоватой жидкости. Перевернул бутылку, дождался пока две капли с трудом добрались до горлышка и рискнул коснуться их языком. Кто-то назовет жидкость вискарем. Как по мне — совсем недавно в бутылке плескался самогон. Не слишком хорошего качества. Кто-то из узников гонит самогон? Ладно. Предположим аппарат он собрал. Но откуда берет энергию для нагрева? А сахар откуда? Его требуется немало. Я самогонщиком никогда не был, но там-сям вершков нахватался. Чистый сахар можно заменить каким-нибудь побочным продуктом. Но энергия… дрова? Их откуда раздобыть? Гадать можно до бесконечности. Проще расспросить узников.

И третья встреча случилась со старой знакомой — Аней Бегемотом. Я как раз закончил тренировку, неплохо покушал чем тюремщики послали — хлеб, гороховый суп с кусочками острого перца и волоконцами мяса, плюс кусок колбасы.

Качество кормежки неуклонно шло вверх. Буквально по миллиметру, но качество ползло вверх. Чуть больше куски хлеба и колбасы, гуще суп. Мелочь — но показательная. Я догадывался почему еды все больше, и она все лучше — с самого начала я образцово-показательный узник. Я блин всем примерам пример. Едва я разобрался с рычагами — дергаю их регулярно, не допускаю срывов. Отсюда и поощрения. И где-то «там» несколько кипящих котлов. Где-то похлебка пожиже, а где-то погуще. Это я так думаю. Хотя могу и ошибаться. Просто предположение.

Когда ставня уползла вверх, я прикоснулся к козырьку фуражки и вежливо поздоровался:

— День добрый, Анна.

— Фу ты ну ты — хрипло хохотнула та — И тебе не хворать, Гниловоз.

— Тодор Часовщик просил передать сверток. Доставка уже оплачена — с этими словами я опустил в ящик сверток и закрыл его.

— Фу ты ну ты — удивленно повторила Анна — Как ты разговаривать начал. Вроде так же, а вроде иначе. Съел чего?

— Да нет — улыбнулся я — Но дело это дело, надо выполнять качественно.

— Спасибо — небрежно поблагодарила Аня, забирая сверток, что тут же исчез в кармане ее юбке. Одежда на ней, к слову, была такой же. И прическа не изменилась — Ну что, Гниловоз? Готов?

— Это к чему же?

— К открытию ока. Если не сегодня — то завтра. Пять или шесть причаливаний — и око даст себя открыть. Если захочешь.

— Захочу — кивнул я — И открою.

— Непослушный ты гусенок — вздохнула Аня — Сказано же — живи себе спокойно. Милость дана тебе — не видеть. А ты…

— А ты? — ответил я тем же — Открыла?

— Открыла.

— Видишь? А тебя не предупреждали?

— Многие. Ой многие.

— Но не послушала их?

— Твоя правда, Гниловоз. Не послушала.

— Я хочу увидеть — признался я — Очень хочу.

— Все новички хотят. Ждут. Нетерпеливо ждут, когда око откроется. Но разве то не злое бормотание в их головах заставило ждать открытия ока?

— Не — чуть скривил я губы — Не верю в высшую силу. Мы сами принимаем решения. И эти решение влияют на наши собственные жизни. И на жизни других. Только мы ответственны за наши поступки. И никто больше.

— Тебя не убедить — тяжко вздохнула Аня, понявшая внутренним безошибочным женским чутьем, что все ее слова бессмысленны — Спасибо за переданную посылку, Гниловоз. Передам всем, что тебе можно верить. Удачи.

— Спасибо. И хорошего дня — ответил я.

Аня опять угадала. Ставня опустилась.

— Непослушный гусенок — фыркнул я, удовлетворенно потягиваясь.

Посылка успешно передана по адресу. Чаевых не дали. Зато мы душевно поговорили.

Стало быть совсем скоро око откроется?

Если судить по числу причаливаний, то давно уже пора бы оку…

Встрепенувшись, прислушался к внутреннему хронометру, ставшем невероятно точным за последнее время. Пора дергать за рычаги.

Опустить рычаг номер один.

Щелк.

Свет и тепло. Интервал не сорван.

Опустить рычаг номер два.

Легкий толчок кельи.

Прислушаться…

Щелчок. Бегом к третьему рычагу.

Опустить рычаг номер три.

Готово. Полная процедура завершена. Временной интервал больше не увеличивается. Достиг максимума, насколько я понял. Меня вполне устраивает — интервала вполне хватает для выполнения всех моих дел и даже для сна. Давно приноровился спать большими отрывками. Стал видеть длинные и запоминающиеся цветные сновидения.

Щелк…

Долгий вибрирующий звук, напоминающий не гонг, но рев охотничьего рога, наполнил келью, ударил в ушные перепонки, заставил содрогнуться от неожиданности и предвкушения.

Я повернулся так быстро, что стены размазались в неясное пятно, мелькнувшее перед глазами. Когда картинка вновь обрела четкость, я уже бежал и видел перед собой только громадную железную ставню закрывающую голову креста.

Око дало знак — открой меня.

Я полон отчаянной решимости.

Я дерну за рычаг незамедлительно.

Как там в повести Вий у Гоголя? Поднимите мне веки… откройте мне око… и узрите…

И узрите…

Рука ухватилась за рычаг. Я так торопился, что навалился всем телом. Рычаг поддался. И послушно пошел вниз.

Щелчок.

Загремевшая плита дернулась, недовольно застонала и неожиданно быстро и легко распахнулась.

На меня упал тусклый белый свет. Я замер в этом свету как олень перед фарами автомобиля.

И узрите…

Что ж… я узрел…

Глава 9

Открытое око

Око отворилось. И проделало это удивительно бесшумно и быстро. На миг показалось что произошел взрыв. Почудилось, что меня контузило и оглушило. И сейчас я вижу, как от кельи отваливается оторванная взрывом передняя часть. Но высящееся передо мной мутноватое стекло развеяло эту иллюзию. Я качнулся. Сделал шаг вперед. Еще один. Что-то щелкнуло в голове и шепот разом стал громче. Но я не обратил на него внимания.

Шепот?

К черту шепот!

Все мое внимание было приковано к открывшейся панораме.

Мой первый взгляд за пределы кельи. И увиденное заставило меня… невозможно описать это состояние. Мне одновременно стало плохо, страшно и странно радостно. Я испытывал множество чувств. Чувствовал, как занемевшее лицо выражает сменяющиеся гримасы.

Передо мной открылся внешний мир. С крысиной клетки сдернули черное покрывало.

И рвущаяся на свободу крыса внезапно замерла, испуганно оскалилась, прижала уши, припала к полу родной уютной клетки и задумалась — а может не надо наружу? К чему свобода, если она выглядит вот так…

Разум судорожно метался, пытаясь подобрать к открывшейся глазам местности хоть какие-то знакомые обозначения.

Пустыня.

Снег.

Тундра… заснеженная тундра, голая и безжизненная, расстилается подо мной. Тундру прикрывает искрящаяся снежная муть, одеялом повисший на большой высоте туман. В снежной мути видны неподвижные черные пятна. Туман то сгущается, то рассеивается, порой порывы ветра разгоняют его. Ненадолго становится отчетливо видна голая замерзшая земля, снежные поля или странные кучи — мозг автоматически дал определение «свалка».

Все это я вижу с большой высоты. Ведь я лечу. Да лечу. Нахожусь метрах в двухстах от земли. Это еще одно шокирующее открытие — кельи не ездят по неким рельсам, что поднимаются вверх или вниз. Нет. Нет тут никаких лифтов или гигантских американских горок. Мы летим. Мы… теперь я отчетливо вижу соседей по несчастью. Сквозь стекла кокпита я вижу летящие рядом и впереди другие кресты, курящиеся паром сверху, истекающие водой снизу, роняющие какие-то предметы и куски льда с внешней обшивки. Тут целый рой летающих тюремных келий. Многие надо мной, кто-то наравне, кто-то ниже.

И внешне летающие тюремные камеры мало похожи на кресты. Разве только отчасти. Если взять крест из кирпича, намотать на него абы как целый моток изоленты, сверху щедро налепить железную арматуру, нацепить крутящиеся шестеренки, набросать камней, добавить еще немного изоленты — вот примерно и выглядят кельи снаружи. И последний штрих — сверху набросать разного бытового и промышленного мусора и художественно разместить среди него человеческие мерзлые останки разной степени разложения. Немного. Одну отрубленную руку там. А здесь ступню в домашнем тапочке… как раз такая келья проходила подо мной идя на обгон.

Серое небо вокруг усеяно десятками черных точек летающих келий. И это именно они застыли в мертвой неподвижности в искрящейся снежной мути подо мной. Мертвые кельи. Пока мертвые. Бьюсь об заклад — в каждой из опустившихся в снежный туман келий находится мертвое тело ждущее своего расчленителя. Того, кто неумело дернет за первый рычаг и тем самым запустит странный механизм летающей кельи. Появится свет и тепло…

Жуть…

Беспросветная щемящая тоска.

И жуть…

И стучащая по стеклу моей «кабины» полуразложившаяся человеческая нога, свисающая сверху, видимая по середину бедра. Серый иней на почерневшей коже, проглядывающие в дырах кости, торчащие лохмотья кожи. Трепетали на ветру куски мерзлой черной ткани похожие на рваные крылья. На стекле замерзшее мутное пятно.

Тук-тук-тук…

Тук-тук…

Тук-тук-тук…

Нога стучалась в окно моей кельи будто озябшая на зимнем ветру диковинная птица.

Тук-тук-тук…

Тук-тук…

Мне холодно. Впустите меня… впустите скорее внутрь…

Я так засмотрелся, что позабыл об открывшемся мне мрачном мире. Все внимание было приковано к готовящейся оторваться в разбитом колене ноге стучащей мне в окно. А в ушах победно гремел ставший гораздо громче шепот. Кажется, я почти-почти различал отдельные слова. Или мне только казалось.

Тук-тук-тук…

Тук-тук…

Я волевым усилием заставил себя переключиться. Плевать на гнилую ногу стучащуюся в окно. Это мерзкая мелочь. Не больше. Содрогнулся, ужаснулся разок — и ладно. Вот сейчас я понял почему меня называют Гниловозом — наглядный пример стучит в окно. А что тогда творится на моей крыше? Сколько гнилых трупов и мусора я несу на себе?

Я посмотрел вниз. Искрящаяся ледяная муть. С застывшими черными точками внутри. Временно мертвые кресты ждущие своих пилотов. А с крестов летящих выше то и дело сыпется и льется вниз всякое. Люди выбрасывают мусор, ходят в туалет, отправляют в дыру отхожего места расчлененные останки предшественников. Что-то падает на далекую землю. А что-то шлепается на мертвые кресты. И если провисеть в ледяном тумане достаточно долго, то можно превратиться в свалку. Или в кладбище. Что со мной и произошло.

Ну и плевать.

Предпочту задуматься над другой интересностью — моя келья летит.

И не только моя. Вокруг десятки и сотни летающих крестов. Парящие утюги, разглаживающие стылое небо.

Каким образом мы держимся в воздухе? Вот вопрос!

Каким образом обладающая нулевой обтекаемостью многотонная махина держится в воздухе?

Я не вижу собственную камеру, но отчетливо различаю соседние. Вряд ли моя келья отличается от других. За пару минут пристальный осмотр показал следующее — кресты летать не должны. Потому что это невозможно. Нет крыльев — куцые боковины не в счет. Нет винтов. Никакой реактивной тяги. Нет и намека на поддержку со стороны — тросы, воздушные шары и прочее. Кресты летать не должны. Они даже просто держаться в воздухе не должны. Это невозможно. Но кресты летают!

Мистика…

Собрав в уме все имеющиеся знания о известных мне летательных аппаратах, я попытался углядеть хоть что-то позволяющее заявить — так вот как они летают! И нашел ни единого объяснения.

Мистика…

Медленное неуверенное движение внизу привлекло мое внимание. Из ледяной мути неуклюже поднимался крест несущий на себе целую гору снега. Налетевший ветер прошелся по кресту жесткой щеткой, содрав изрядную долью снега и льда, обнажив мусор и неизбежные человеческие останки. Едва оторвав брюхо от тумана, крест прекратил набирать высоту и заскользил вперед. С него продолжал сыпаться снег, улетали вниз куски льда. Уверен, что недавно вот так и я поднялся из тумана. Кто сейчас внутри той кельи? Сидящий под рычагом мужчина, пытающий сообразить, что, собственно, происходит? Испуганная, но решительно настроенная девушка? Кто знает… не мое это дело.

Мы летим…

Беззвучно, на стабильной скорости. И летим мы… куда?

Я устремил взор вдаль. Впереди немало летающих келий. Все мы движемся в одном направлении. На различной высоте. Куда? Что это за караван? Надо понять цель…

Всполох. Один из летящих впереди крестов посылает куда-то в сторону синюю яркую искру. Искрящийся шар энергии. Шаровая молния? Разряд? Искра стремительно уносится прочь. Я ударяю кулаком в стекло.

Оно?!

Третий рычаг?!

Сиделец дернул третий рычаг и крест ударил накопленной энергией.

Не рази его, не рази…

Чем эта искра не копье? Чем это не удар разящий?

Через несколько минут сразу два далеких креста выплюнули синие искры. Постояв у стекла еще пару минут, просто бездумно смотря вперед, заметил еще шесть искр. Следом нестройный залп не менее десятка крестов. Два креста вдруг плавно пошли на снижение. Опустились метров на двадцать и двинулись вперед. До этого они были в пальнувшей разом группе крестов, но эти двое искр не выдали. Не дернули третий рычаг? И сразу снижение? Пока это просто предположение. Не больше. Продолжаю наблюдать.

Искры.

Куда летят энергетические заряды?

Прижавшись правой щекой к стеклу кокпита, я глянул в сторону, куда то и дело неслись рвущие косой снегопад искры. Сначала не увидел ничего. Голубоватая белизна. И ничего больше.

Или…

Мне кажется или летящие впереди кельи идут не по прямой? Точно не по прямой линии. Если проследить за ними взглядом… они словно огибают нечто невероятно огромное…

Мне потребовалось еще несколько минут. И я различил такое, отчего вновь испытал состояние близкое к шоку.

Рой летающий келий закладывал над землей гигантскую окружность. Мы летели по кругу. А в центре круга высилась исполинская ледяная колонна. Если колонной можно назвать колоссальный кусок льда пронзающий облака и уходящий на невероятную высоту, в поперечнике достигающий километра три. Ледяная гора. Полупрозрачная, белая с синим. Именно в нее часто-часто били синие искры, ударяя в лед, словно бы уходя в него и там взрываясь яркими вспышками. Трудно сказать наверняка — кресты летели далеко от Столпа, как я автоматически окрестил его. Мы были километрах в шести от него.

Отлипнув от ледяного стекла, я растер занемевшую щеку. Чуть постоял, глядя на ползущий подо мной крест. В его верхней обшивке зияла здоровенная дыра с обугленными краями. Внутри дыры тяжело ворочались шестеренки — покрытые сажей, чуть-чуть согнутые, они двигались неохотными рывками. Но крест продолжал плавный полет. А если поврежденные шестерни остановятся?

И… эта дыра с обугленными рваными краями во внешнем корпусе.

Слишком уж сильно похоже на взрыв достаточно мощного взрывного устройства. Бомба. Взрыв пробил внешнюю обшивку, но не нанес особого вреда шестерням. Что де это за металл такой? Пусть шестерни не раскололись. Но насколько я вижу они даже не слетели со своих места и лишь чуть-чуть начали заедать.

Бомбу упавшая сверху. Через бомболюк. У меня есть такой — прямо в туалете. Если рассчитать хорошенько мою скорость и скорость вон того пыхтящего паром соседа снизу, я с легкостью смогу уронить ему на крышу любой тяжелый предмет — бутылку с водой, к примеру. А те, кто летят надо мной — могут проделать этот же неприятный фокус со мной.

Откуда бомба? Кто-то из сидельцев собрал из подручных материалов, принесенных с собой и выменянных у других? Запросто. Может хотел разнести собственную камеру. Активировал устройство. В последний момент испугался, запаниковал, схватил бомбу и швырнул в туалет. А она упала на крышу бедолаги, проходящего снизу. Да банальную гранату мог притащить с собой кто угодно — у людей какой только всячины в карманах не найдется, в том числе самой невероятной. В сети писали, что полиция при обыске пьяного подростка обнаружила в его рюкзаке противопехотную мину. Мину! Вполне работоспособную. Это я оказался здесь держа в охапке мешок с мусором. А кто-то мог держать в руках автомат…

Так падение бомбы на крышу уходящего вперед креста просто случайность?

Или преднамеренная попытка уничтожения летающей кельи и того, кто в ней находится?

Звучит бредово. Заказное убийство заключенного? Нет, такое случается сплошь и рядом, поэтому глупо думать, что среди одиноких сидельцев «рычажников» за долгие годы никто не нажил к кому-то серьезной обиды. Если в передвижении келий есть какая-то система, какая-то высчитываемая логика — вполне можно подгадать момент и сбросить на крышу ненавистного ублюдка самолично собранную или купленную бомбу. Бум! И отравляющая мне жизнь сволочь ухнет на землю. Но бомба оказалась недостаточно мощной…

Вариантов много.

Столп. Колоссальная ледяная колонна. Как такую тяжесть выдерживает земля? Почему она не падает? Хоть и невероятно толстая, но ведь и высокая, выглядит как свеча, уходящая аж в космос! Может она уходит глубоко в землю? Пронзает ее как кинжал глобус? Я вижу лишь верхнюю часть впившейся в землю колоссальной сосульки. А вокруг Столпа густой рой мелких черных точек — множество летающих келий стреляющих синими шаровыми молниями и разрядами.

Что там такое? На теле Столпа видны белые вертикальные линии. Они кажутся тонкими, но если соотнести их с реальной толщиной ледяной горы, то становится ясно — белые линии очень широкие. И очень длинные.

Они тянутся от земли и уходят в облака.

Линии… вздрогнув, я закрыл один глаз ладонью, прильнул к стеклу теснее, вгляделся. И оторопело разинул рот. Может ли это быть… щупальцами?

В ледяном Столпе вморожено множество белых щупалец.

Щупалец!

Но разве могут существовать щупальца достигающие длины в километры?

И разве может быть существо такого размера? Я вижу гигантские щупальца уходящие в облака. Но не вижу всего замороженного создания.

Какого черта?

Я ожидал увидеть все. Но не это.

Может там их много? Щупальца переплетаются так хаотично, что трудно судить наверняка. Но даже если их там больше одного — невероятнейшую длину щупалец это никак не преуменьшает.

Надо успокоиться. Вздохнуть и выдохнуть. Повторить еще несколько раз.

Так…

Щупальца. Гигантские размеры.

Вот это воедино сходится. Насколько я знаю, поистине огромные создания могут существовать только в океанах. Они рождаются, живут и умирают в соленой глубокой воде. И достигают удивительнейших размеров. И щупальца тут как раз кстати. Кальмары, осьминоги, каракатицы. Они бывают жуткие и огромные.

Синий кит. Он же блювал. Достигает длины за тридцать метров. Метров… не то… даже близко не приблизиться киту к ЭТОМУ. Он покажется здесь планктоном…

Доисторическая акула… тоже немаленький был зверь.

Гигантский кальмар… нет… он не настолько большой.

И нет… верю, что может существовать в водах Тихого океана существо пусть даже сто метровой длины. Но тут речь о километрах! Километрах живой плоти! Да быть такого не может!

Я затряс головой, стараясь вытряхнуть из ушей липкий надоедливый шепот. Аня Бегемот и другие были правы — стоило открыться оку и шепот стал гораздо громче.

Белые щупальца уходящие в облака.

Ледяной Столп.

Летящие вокруг него кресты-кельи-камеры.

Сотни и тысячи узников дергающих за рычаги и посылающие синие искры энергии в Столп.

Не рази ЕГО, не рази!

Не рази…

Уф…

Надо снова отвлечься. Мозг должен переключиться. Иначе мне попросту не переварить подобную информацию.

Что там внизу? Километрах в пяти от Стопла и в километре от летящих по кругу келий…

Там, в снегу, среди складок холмов, была брошена на землю горсть тусклых огоньков. Мой крест уже уходил прочь, но я успел разглядеть кое-какие важные детали.

В первую очередь — странные изломанные очертания неких построек засыпанных стенами. Узкие улочки зажатые стенами и вроде как очищенные от снега. Несколько больших навесов. И большой вал идущий полукругом, обращенный к Столпу. Я видел бегущие по снегу облака крутящегося снега, что разбивались о вал и бессильно опадали.

Вот он. Знак. Символ. Надежда. Знак лежащий прямо на снегу и приковывающий к себе взор.

Примерно в километре от меня, с этой стороны Столпа, находилось поселение. Не меньше трех десятков различных построек, много стен и навесов соединяющих дома. Убранный снег и наличие света говорит об обитаемости поселения. Я увидел дымы вздымающиеся над крышами. Кажется, заметил и спешащие по холоду фигурки жителей.

Что ж. Вот и место куда, возможно, стоит стремиться после того, как мне удастся покинуть тюремную келью. Конечно, если в том поселении не живут тюремщики. Зато теперь у меня появилась новая тема для бесед.

Не то ли это самое место, куда отправляются узники отмотавшие чудовищный срок от звонка до звонка — сорок невыносимо долгих лет? Это вполне вписывается в мою теорию. А там, где есть поселение — там есть и община, социум, нужды, торговля. Там вполне может ходить золото в качестве денежных знаков. Само собой есть и натуральный обмен.

Келья неумолимо шла дальше. Но я особо не переживал — если мы на самом деле идем вокруг Столпа, то вскоре вернемся сюда же. Разве что поднимусь выше или ниже. Ниже вряд ли. Выше — возможно. Горсть огоньков осталась позади. Я покосился на рычаг за моей спиной. Глянул на почти полностью ушедшие в стену ставни.

Как долго око будет открыто? Могу ли я закрыть и открыть око по своему желанию?

Мне крайне важны ответы на эти вопросы.

Положив руку на рычаг, я задумался — что, если, закрыв око, я не смогу открыть его долгое время? Стоит ли проверка такого риска?

Да. Я должен знать. Я потянул за рычаг. Но он не шелохнулся. Заблокирован в верхней позиции. Я не могу закрыть кокпит. Почему? Вряд ли это сбой механизма. Стало быть, так задумано — единожды отворив око, невозможно закрыть его. И становятся понятны слова Аны и других, призывающих не открывать кокпит креста. Теперь мне не унять шепот? Возможно, нет. А может что-то и придумаю.

Я еще долго стоял у обзорного окна. Жадно наблюдал. Стоял до тех пор, пока совсем не замерз. Только тогда позволил себе вернуться в тыльную часть креста. Здесь меня ждало очередное открытие — в задней части кельи похолодало. Температура упала. Ненамного, но упала. На несколько градусов точно. Я прошелся до лежака и кормильни. Тут понижение температуры незаметно.

Вот теперь мне понятна столь странная архитектура и «меблировка» тюремной камеры. Вполне логично расположить жизненно важные для выживания объекты в самой теплой части кельи. Рычаги с первого по третий, лежак, стол, кормильня, вода, туалет — все они ближе к «заднице» летающей кельи. И это важно — не приходится скакать из одной температурной зоны в другую.

Что непонятно — почему упала температура? Разве железные ставни настолько хорошо удерживают тепло? Я всегда считал, что теплопроводность железа весьма высока.

Мистика…

Странность…

Ага. Примерно такая же странность как летающая тюремная камера!

Каким образом крутящиеся в багровом свете шестерни могут придавать бескрылому и чудовищно тяжелому объекту способность полета. Причем полета крайне долгого! Что скрыто между корпусами кельи? Что скрыто в шестернях? Я же просто дергаю за несколько рычагов! Этого не может хватить для… да этого ни для чего не хватит!

Черт…

Мистика!

Стоп…

Ладно. Я могу поверить, что за кирпичными стенами моей тюремной камеры, рядом с шестернями и решеткой, скрыт какой-нибудь странный генератор энергии. Могу поверить, что с помощью присоединенных к нему рычагов я порождаю энергетический импульс, что насыщает лампы освещения и отопительную систему. Возможно — хотя это уже за гранью разумной фантастики — внутри креста скрыто устройство влияющее на вес тюремной камеры и на самом деле она сейчас не тяжелее воздушного шарика. Ладно… это бред. Тогда пусть существуют реактивные сопла, просто я их не увидел. Отлично.

Но вода!

Но еда!

В мое узилище постоянно поступает вода! Пусть тонкой, но постоянной непрерывной струйкой!

Я регулярно получаю пищу! Еще горячие хлеб, похлебку, порой жареную рыбу. Кексы, мать их! Винные вкуснейшие кексы!

Однако это невозможно — ибо, если верить увиденному в окне, каждая келья является чуть ли не дирижаблем, не соединенным ни с чем!

Хорошо, можно предположить, что ко мне причаливают тюремщики, которые закладывают в кормильню еду и дают световой и звуковой сигнал. Хорошо.

А вода? Какого размера должен быть водяной бак, чтобы вместить столько жидкости, чтобы она непрерывно текла в течении нескольких часов струйкой толщиной с мой палец? Я не математик. Но при желании подсчитать можно — достаточно засечь время и до горлышка наполнить водой из трубы трехлитровую банку. Потом пара математических вычислений и я получу объем водного бака. И что? При опустении бак тоже наполняют незаметные тюремщики? Бред!

Почему бред?

Потому что это тупо!

Проще поставить в камеру бак литров на триста. В трубу воткнуть запорный кран. И рядом прикрепить табличку с текстом вроде: «Слушай ты, дебил, тут триста литров воды. Бак заполняется раз в две недели! Потратишь всю воду — сам виноват!». И все сразу всем понятно! Узник станет экономить драгоценную воду, беречь каждую каплю, скупо тратить на помывку и питье.

Но тут же вода льет струей! Тут нет логики. Нет рациональности. Никто в здравом уме не станет осложнять себе жизнь! Все и всегда ищут более легкие и не столь затратные пути. Учитывая количество летающих келий — никакой воды не напасешься. Стало быть, у тюремщиков нет никаких проблем с постоянной подачей воды в летающий крест. Нету и все тут. Простоя я не могу ухватить суть и понять, почему с этим нет проблем. Через таяние снега на крыше креста? Бред. У меня там трупы. Мусор. Не зря меня гниловозом называют. Что же это за суперфильтры стоят, раз талая вода кристально чистая, безвкусная и без запаха? Я специально нюхал. И следа хлорки не ощутил.

И опять к количеству крестов…

Их множество!

В каждой летающей хреновине заключено по человеку!

И каждый хочет регулярно жрать!

И каждый получает регулярно еду!

И это в каком же количестве и в какой по размеру кухне готовится такая прорва пищи?!

Не берусь судить про остальных, но лично у меня кормильня звякает с регулярностью метронома! Ни единой задержки за все время!

Сколько крестов я видел через око? Кстати, хватит называть обзорное окно ОКОМ! Внесли мне в голову бред! Теперь не могу избавиться. Око. Око. Просто окно! Причем так себе окошко, могли бы и получше сделать! И надоел этот едва заметный пиетет, этот едва ощутимый прогиб под тюремщиков! Буду вести так же как они — и останусь здесь на сорок лету! Превращусь в ворчливого старого злыдня копящего тусклое золотишко и ждущего сладкий кекс! Может отказаться к чертям от кекса? Да, очень вкусный. Но блин во мне же прямо рефлекс вырабатывают! Дернул за рычаг — вот тебе сахарная косточка! Умный песик! Тьфу!

Постоял. Успокоился. Улыбнулся. Нет уж. Кекс и дальше кушать буду с удовольствием. Это вкусно. Это энергия. Это еда способная разбавить однообразную кормежку. И вино пить буду с удовольствием! Мне плевать, что еда поступает от тюремщиков. Не голодовку же объявлять. Нет. Нет. И нет. Я буду вести себя спокойно, кушать что дают, делать что требуется. И буду готовить побег.

Погасив вспышку, попытался снова.

Сколько крестов я видел через обзорное окно?

Сто? Больше. Двести? Больше. Триста? Возможно. Там сумрачно, снежно, видимость аховая. Что позади и надо мной увидеть невозможно. Но думаю крестов не меньше пятисот. Нет. Я недооцениваю масштаб. Я видел примерно триста крестов. Мы летим по кругу вокруг гигантского ледяного Столпа, который скрывает от моего взгляда немалый кусок территории. Надо мной тоже неизведанная зона. Итого — крестов куда больше, чем я себе представлял. Тут море тюремных камер. Множество заключенных. Тут целый рой кружащий вокруг Столпа и обстреливающий его синими искрами.

Масштаб впечатляет.

Итак… нужно какое-то число. Для примера.

Пусть будет тысяча.

И вот тюремщикам надо одновременно подать тысяче узников по тысяче горячих обедов. Это стандартная пища. А еще надо дать хотя бы части сидельцев бонусную кормежку — кексы, жареную рыбу. Бонусное питье — вино.

Так сколько же кухонь работает? Сколько поваров трудится в поте лица? Сколько рыбаков забрасывает сети и удочки в реки и озера или черпаки в рыборазводные пруды? Сколько муки требуется для хлеба и кексов? Соли? Приправ? Мяса? Гороха? Сколько виноделов пропалывают виноградники, давят ягоды, разливают по бочкам, выдерживают хоть немного в темных прохладных погребах?

Сколько людей занято в сфере обеспечения всех узников?

Как не крути количество выходит немалым. Уйма людей прямо сейчас занята тем, чтобы я вовремя получил еду и питье. Я стою и пялюсь на тонкую струйку воды падающую в желоб, а сотни людей прямо сейчас заняты на полях, виноградниках, прудах, мельницах, кухнях…

То есть в моем пребывании здесь, в странном дергании трех рычагов все же есть смысл?

Речь именно о трех первых рычагах. Остальные это общение и обзор — этакая милость от тюремщиков.

То есть это все не злая шутка? Такой грандиозный масштаб не может быть исключительно ради прикола.

Разве что только…

Я задумчиво потер подбородок.

А если все это иллюзия?

Если обзорное окно и не окно вовсе, а хитрый экран, показывающий красивое кино…

С развитыми технологиями и не такие спецэффекты возможны.

Транслируют мне унылую тундру и невероятные щупальца в ледяной исполинской глыбе. А я слюни на подбородок пускаю и впечатляюсь.

Не существует никаких летающих крестов. Нет в природе ледяного Столпа. Как и ледяной тундры — которая, впрочем, вполне обычна. Убери Столп — и тундра как тундра. Засняли с летящего по кругу вертолета тундру. Добавили спецэффектов. И готово. Охайте и ахайте, восторгайтесь и восхищайтесь.

Те узники с кем я контактировал?

Нанятые актеры.

Может такие же бедолаги как я? Возможно. Но тогда эксперимент длится самое меньше полвека.

Нет.

Это не может быть обманом.

Слишком уж все фантастично для обмана. Стоит увидеть этакую панораму — и у любого сразу же возникнет разумное сомнение в реальности происходящего. Когда же он поймет, что еда и вода поставляются неведомым способом и в огромном количестве — разуверится окончательно. Начнет искать скрытые камеры и микрофоны, орать в голос, требуя прекратить промывать ему мозги.

Это не экран. Это обзорное окно показывающее окружающий меня реальный мир.

И снова во мне возникло стойкое и непонятно на чем основанное убеждение — все по-настоящему. Непоколебимое убеждение.

Единственное допущение, которое я могу сделать — не мой это мир.

Тут даже не в стране дело. А в целом мире. В целой планете. Ибо невозможно скрыть от общественности пронзающую небеса ледяную колонну чудовищной высоты. Невозможно утаить рой летающих по кругу крестов. Не в нашу эпоху сотен космических спутников окружающих планету. Такое было бы возможно в пятидесятых годах двадцатого века. Но не сейчас.

Внутренний щелчок. Я зашагал к первому рычагу. Подошел как раз вовремя — чего и следовало ожидать. Ритуал полностью сложился и автоматизировался. Первый рычаг. Второй. Пауза. Щелчок. Подойти к третьему рычагу. Дернуть. А вот теперь что-то новенькое — я развернулся и как спринтер рванул к голове креста. Домчался за несколько секунд, с разбега налетел на стекло. Распластался на нем. Вывернул голову. И увидел — озарившую крест синюю вспышку и рванувшую от меня энергетическую искру понесшуюся к Столпу. Все верно. Третий рычаг порождает разящий энергетический выстрел.

Моя келья произвела прицельный выстрел. По Столпу.

Не рази ЕГО. Не рази.

Шепот в голове взорвался призрачной петардой. Сколько обиженных ноток… что-то вроде: «уж от тебя не ожидал такой подлости. За что?»… На крохотный миг возникло желание согнуться, скрючиться, схватиться за виски, закричать, в попытке перекричать поднявший в голове ор. Я не повел и ухом. Разве что дернул коротко головой. И обвел взглядом доступную панораму. Многие кресты выстрелили одновременно со мной. Искры, как я мог видеть, будто бы собирались по светящейся ниточке со всего корпуса сразу, стягивались в одном месте, где взбухал энергетический пузырь, что отрывался и с ускорением летел к цели. Интересный и непонятный принцип. Но вокруг меня во время выстрела бушует электрический вихрь… решетка экранирует от него?

Я успел заметить, как несколько не выстреливших крестов нырнули и чуть спустились. Метров на десять. Выровнялись. Пошли дальше. За спиной раздался далекий звон. Повернувшись, увидел зеленое мигание. Вернув взор обратно к окну, жадно оглядел летящие кельи. Ни к одной из них никто не причалил. Я видел идущих на сближение кресты узников, но искал не их, а что-то напоминающее летающую кухню или раздаточный пищевой контейнер. Не увидел. Кресты продолжали лететь вместе и одновременно в полном одиночестве. Никто не торопился к ним с доставкой — не было в воздухе даже одного паршивого дрона с болтающимся снизу контейнером.

Я побежал. И успел к кормильне до того, как она закроется.

Хлебный-поднос, хлеб-тарелка с густым желтоватым пюре, отдельный кусок хлеба и сверху кусок странного студня. Подхватив рацион, вернулся в голову креста, по пути прихватив еще пару тряпок и несколько пакетов. Уложив все на грязный пол — пакеты снизу — вернулся на базу, взял писчие принадлежности, один чистый лист старой бумаги, книгу сказок, бутылку с остатками вина и баклажку с водой. Мне хватило пяти минут, чтобы обустроить себе в кокпите настоящее гнездо. Расстелил пакеты, сверху сложенные лоскутные простыни, поверх уже уселся сам. Поставил перед собой вино и воду, на колени водрузил горячий хлеб, рядом разместил бумагу и перо. Готово. Шепот в кокпите звучал особенно громко. Но меня это не смущало. Нет смысла сидеть «в тылу» и бояться носа казать «на фронт». Судя по виденным мною узникам им это не помогло. Лучше я понаблюдаю. И со вкусом пообедаю.

Тщательно разжевывая пищу, наблюдал за проплывающей внизу землей. Ведь именно туда я стремлюсь. На листе у моих ног появилась заштрихованная окружность — Столп. Вокруг него потянулся едва заметный пунктир — путь моего креста. Я не забывал отмечать особо приметные объекты. Высокую горку. Группу каменных шипов торчащих в разные стороны. Наполовину засыпанную снегом глубокую трещину. А вот особняком стоящие три постройки с внутренним двором частично закрытым навесом. Видно пару огоньков — там теплится жизнь. Эту пометку выделил жирным. По моим прикидкам постройки километрах в десяти от виденного мною ранее большого поселения.

Мне не удавалось рассмотреть все в деталях — сильно мешала искристая муть висящая над землей. Если в ней встречались большие разрывы — просто замечательно, карта окрестностей пополнялась новыми отметками. Именно благодаря разрывам я увидел и разглядел зону находящуюся под брюхами кружащих вокруг Столпа крестов.

М-да…

Под крестами были кресты… могильные, выражаясь фигурально. А если напрямую — подо мной лежали разбитые кельи. Еще один отчетливо видимый круг вокруг Столпа. Только на этот раз выложенный прямо на промороженной земле. Кельи, кельи, кельи… лежащие отдельно или вповалку, маленькими группами или целыми горами. Множество рухнувших летучих тюремных камер.

Все верно — ничто не вечно под луной.

Пусть загадочный и непостижимый, но ни один механизм не может служить вечно. Рано или поздно он придет в негодность. И тогда отслуживший свое крест рухнет оземь. И вряд ли кто озаботится вовремя снять с него экипаж в количестве одного человека. Насколько я мог видеть, упавшие кельи получили разные повреждения. Некоторые кресты практически целые. Другие разлетелись на куски, их на метры разбросало по земле. Думаю, немало зависит от того, с какой высоты падает келья. Я задрал голову. Взглянул наверх. Я видел над собой далекие черные точки крестов — они гораздо выше меня. Чем выше взлетел — тем больнее падать.

Трагично. Особенно в том случае если за спиной почти сорок лет отсидки и глубокий старик готовится покинуть камеру и вдохнуть воздух свободы… и тут плавный полет кельи прерывается и переходит в отвесное падение. О чем успевает подумать несчастный? Сколько гневных воплей и проклятий успевает он извергнуть перед смертью?

Повернувшись, я осмотрел свою камеру. Изнутри не понять. Кирпичные стены выглядят монолитно и нерушимо. И ничто не говорит о состоянии спрятанного за ними механизма. Пока шестеренки крутятся. Но кто знает, когда одну из них заклинит…

Хм…

А если в результате поломки крест не упадет? Просто случится мелкая и смертоносная неполадка. Откажет любая из систем.

Прервется подача воды.

Пропадет свет.

Не будет тепла.

Замолкнет кормильня.

Никогда не откроется кокпит.

Никогда не поднимутся ставни по левому или правому борту креста…

Некоторые из этих поломок вполне можно пережить. Некоторые же обрекут на смерть. А потом? Скажем, после смерти узника от жажды… забросят ли сюда следующего бедолагу? Ведь его будет ждать та же участь. Потенциально бесконечная череда смертей… или все же тюремщики получают какую-то информацию о техническом состоянии крестов. И либо посылают ремонтную бригаду устранить проблему, либо же просто плюют на крест и узника в нем, но больше не забрасывают туда новых сидельцев. Крест опустится и навсегда останется в ледяной мути.

Ремонтная бригада…

Интересная мысль…

Если набраться сил… я имею ввиду — стать действительно сильным и быстрым. Приготовить нож, после чего сломать какую-либо важную систему креста. Простейший вариант — вбить кляп в горло водоносной трубке. Пусть подавится. Вода перестанет поступать. Не страшно — я всегда могу сделать большой запас воды и продержаться на них не меньше пары недель.

Так… Я остановил подачу воды.

Ок.

Где-то там — просто предположим — на табло тюремщиков замигает тревожный красный огонек. В одной из келий непорядок. Вода не поступает. Без воды узник умрет. Хороший причем узник — исправно трудящийся, дергающий все три главных рычага. А я продолжу дергать рычаги и после учиненной диверсии. Устранить проблему снаружи невозможно. Им придется войти в келью. Где их буду поджидать я. С кинжалом в одной руке и с пудовой гирей в другой. Дальше действовать придется по обстоятельствам.

Вот только много неясностей. Как они войдут в камеру? Через дверь, которую я так и не обнаружил? Или неким мистическим способом? Сколько их будет? Один? Или десяток? И кто это будет? Усталые работяги прикрываемые не менее усталым пузатым охранником? Или ко мне наведается пять злобных сильных парней, что живо исправят неполадки и между делом выбьют мне передние зубы. Боковые оставят — хлебушек жевать.

Итог — опять надо расспрашивать и выспрашивать, проявляя при этом осторожность.

О…

Летящий надо мной крест окутался облаком пара и начал медленно спускаться. Он был метрах в трех надо мной. Теперь же чуть сместился влево и снижался. Грядет швартовка… а я толком не успел рассмотреть окрестности. Но еще успею. Проглотив последний кусок хлебного подноса, я бережно укутал оставшийся хлеб и встал. Поправил фуражку. Одернул клеенчатый плащ. Готов к встрече…

Отправить