* * *

Болезнь я победил. Примерно за сутки. Причем последние десять с чем-то часов я вообще не помнил! Но свет горел. Оба рычага слушались. Как раз, когда очнулся, кормильня выдала еду — стандартный набор, вместо рыбы поверх хлебного бруска лежал небрежно отрезанный кусок колбасы. Кровяной колбасы, кажется. Пахло очень вкусно.

Прием пищи я отложил. Потому как воняло от меня жутко. Я не обделался. Но в штаны напрудил. Не знаю сколько раз обильно потел, обсыхал и снова потел. Джинсы и одеяло все в белых разводах соли. В общем, сначала я решил привести себя в порядок. Потратил на это целый час, но отдраил себя, выстирал одежду и одеяло с простыней. Все развесив, подошел к столу. Прислушался к себе. Живот обрадованно урчал. Натруженные сутки назад мышцы еще ныли. Температуры нет. Ощущаю легкую слабость, но на ногах стою крепко.

Погас свет.

Чертыхнувшись, уверенно прошел в темноте, дернул за рычаг. Поспешил ко второму рычагу. Потянул за него. Успокоено зашагал к столу, где дожидалась трапеза. Шагал голым, но не переживал по этому поводу — на меня тут смотреть некому.

Щелк.

Я замер как подстреленный. Схватился рукой за стену, склонил голову набок.

Послышалось?

Нет. Знакомый металлический щелчок разблокированного рычага доносился от кормильни. Я перешел на бег. Миновал лежак. Схватился за всегда неподвижный рычаг. Дернул. И рычаг поддался. Пошел вниз до упора, тяжело и веско звякнул, неспешно поднялся и замер.

Дело сделано.

Три рычага из трех — на доступной мне территории. К ледяной стене еще не ходил. Страшновато. Ведь по моей версии именно там я подхватил болезнь, что едва меня не прикончила.

И что произошло?

Первый рычаг дарит мне свет и тепло.

Второй рычаг вроде бы приводит тюремную келью в движение.

Что делает третий рычаг?

Звяк. Зеленая вспышка.

С лязгом открывается кормильня. Я в паре шагов от нее. Подхватываю угощение. Пораженно пялюсь.

Что это?

Торт?

Нет.

Скорее кекс.

Пахнет одуряюще вкусно.

Медовой сладостью. Испеченными фруктами. И растопленным сливочным маслом, пропитавшим темную верхнюю корочку круглого кекса. Вес его не меньше половины килограмма. Вот это поистине награда из наград. Опустив выпечку рядом с едой, я взлохматил волосы на затылке.

За что дали награду?

Если я не ошибаюсь, активация второго рычага привела мою камеру в движение. Как железнодорожный вагон. В награду дали дополнительную пищу, включающую в себя целую жареную рыбу.

А третий рычаг? После него не изменилось ничего. Вообще ничего. Но это не так. Явно случилось что-то очень важное, если не сказать праздничное — очень уж шикарный кекс мне послали. Такой за просто так не дадут.

Прямо бесит…

Я набросился на еду. Проглотил тарелку с супом. Сожрал лепешку-поднос. Брусок хлеба и колбасу отложил. Сбегал к тайнику за ножом и решительно вонзил лезвие в кекс. Лезвие легко разрезало сдобу. Одуряюще вкусный запах усилился. Кекс развалился на две части. Кусочки яблок, какие-то орехи, изюм. Верхняя часть кекса буквально пропитана маслом. Невероятная щедрость. С зашкаливающей калорийностью. И немного непонятно к фруктам или орехам отнести вон ту «изюминку» — выпирающую из сдобного теста толстую ветку, перетянутую ниткой. Очень похожа на грубо оструганную винную пробку.

Подцепив острием ножа посторонний предмет, вытолкнул ее прочь. Облепленная крошками текста деревяшка упала на стол. Я же отрезал кусочек кекса, положил в рот, сдавил зубами. Замычал от невероятного вкуса. Проклятье! Я не могу назвать себя гурманом, но наслаждаться едой умею и люблю! Я едал множество блюд! Имею и любимые кексы! Среди них ореховый штоллен и грушевый хлеб — обожаю! Они очень вкусны. Но вот этот чуток подгорелый кекс с абы как набросанными в тесто кусочками яблока, изюма и орехами просто невероятно вкусен! Взрыв вкуса! Тут еще и вино добавляли. Ощущается. Да и сливочное масло сказочное какое-то — вкус поразителен!

Почему все так вкусно?

Жареная рыба — улет!

Кекс — чуть с ног цунами вкуса не снесло!

Даже простой хлеб с добавлением трав — вкусен!

Вся еда вкусна. Вся еда напоминает мне вкус деревенского детства, когда меня взращивала на лично выращиваемых продуктах бабушка, всегда державшая крепкое хозяйство.

Все известные дорогие рестораны по сравнению со скудным меню сей тюрьмы проигрывают во вкусе блюд по всем статьям! И что же это за тюрьма, где узникам не дают столовых приборов, держат в застенках до смерти, заставляют новых сидельцев расчленять старых, но при этом кормят невероятно вкусно и сытно?! Что за чудовищный контраст?

Жую медленно. Сглатываю слюну. Жую до тех пор, пока сдоба не рассасывает во рту сама собой. Откусываю еще кусочек. Жую. Я победил болезнь. Победил. Я выжил. Удержал ритм. И заслужил награду. Поэтому кекс я ел долго. Съел две трети. Остаток отложил на следующий прием пищи.

Теперь можно заняться перевязанной деревяшкой. Первым делом я ее облизал. Только потом аккуратно развязал нитку, размотал. Ничего себе — тут не меньше метра толстой и крепкой нити, пропитавшейся сливочным маслом и вином. Растянул нить на столе. Пусть сушится. Легонько стукнул по деревяшке. Та послушно распалась, открывая глубокий желобок. Внутри свернутый лист бумаги. Рядом крохотный завязанный тряпичный мешочек. И тонкая склянка заткнутая пробкой. Склянка светилась. Прерывистым желтым светом. Внутри склянки тяжело ворочалось живое существо.

Я отшагнул.

Каждый день что-то новенькое.

Кажется, это жук. Крупный светящийся жук. Светлячок? Что-то родственное. Яркое. Почти сварившееся, как мне думается — кекс был довольно горячим, когда я взял его в руки. Так что жук как в бане побывал. Но не в печи — какое насекомое это переживет? Так что посылку запихнули в кекс уже потом. Когда он был испечен и немного остыл. Отверстие замаскировали. И отправили ко мне.

Ядовит ли жук? Неизвестно. Но как к любому неизвестному насекомому относиться к нему следует с предельной осторожностью. Мне гриппа хватило. Спасибо. Больше проблем со здоровьем не хочу. Но склянка закупорена крепко. Жук дергается, но выбраться не может. Осторожно вытянув руку, забирая мешочек и листок бумаги.

Первым делом гляну на послание. Текст

«И поразил ты ЕГО! За что? За что причинил боль тому, кто радеет за тебя и свободу твою? Но не печалься! Ведь по незнанию рванул ты рычаг, что молнию извергнул карающую. Потому нет вины на тебе. Коль хочешь ты свободы — не прикасайся боле к тому рычагу! Не причиняй страдания ЕМУ! Коль не твоя это война — зачем за копье разящее берешься?

Понимаю, что на веру слова мои принять нелегко. Потому посылаю тебе лупроса — чей свет ярок и заметен во тьме. Помести его в бутыль пустую. Бутыль лучше из тех иноземных чьи стенки мягки и не бьются при падении. Добавь послание. Спроси и ответы даны будут. Не сотри знака на спине лупроса — иначе не понять будет куда ответ нам посылать. В бутыль добавь немного пищи — меда подсохшего, что в мешочке положен. Закупорь бутыль хорошенько. И брось в решетку что в месте отхожем. Мы послание твое получим. И ответим. Крепись! Исправно трудись! Вздымайся все выше! Не касайся того рычага! Коль уж нельзя не коснуться — делай это реже, заклинаю тебя! Пожалей ЕГО! Не рази ЕГО! Не рази!».

— Не рази его, не рази — повторил я последние слова записки. Повторил хрипло, удившись тому, как странно звучит мой голос.

Итак…

«И поразил ты ЕГО! За что? За что причинил боль тому, кто радеет за тебя и свободу твою?».

Автор послания вопиет и скорбит. Сокрушается из-за моего плохого поступка, причинившего боль ЕМУ. Тут все относительно просто и понятно. Можно задуматься над тем, как именно я причинил боль кому-то, но нет нужды напрягать мозг — дальше по тексту все разъясняется.

«Но не печалься! Ведь по незнанию рванул ты рычаг, что молнию извергнул карающую. Потому нет вины на тебе».

Пусть я поступил плохо, но вины на мне нет. Потому как ошибку я совершил по незнанию. Спасибо. Прямо от души отлегло.

Есть кое-что интересное: «рванул ты рычаг, что молнию извергнул карающую».

Я опустил третий рычаг и шарахнула молния разящая? Для меня не изменилось ничего. Рычаг опустился. Рычаг поднялся. На этом все. А тут вон как все серьезно заворачивается…

«Коль хочешь ты свободы — не прикасайся боле к тому рычагу! Не причиняй страдания ЕМУ! Коль не твоя это война — зачем за копье разящее берешься?».

Тут тоже все просто. Не трогай более третий рычаг, если хочешь однажды выйти на свободу. Нытье про чью-то свободу я пропущу мимо сознания. Я тут тоже не особо жизнью наслаждаюсь. Намедни вообще чуть не сдох, и кто знает, что будет дальше. Так что не надо мне тут причитать. Копье разящее — та же молния, судя по всему. Иносказательно выразился. Образование какое-то у автора послание есть.

«Понимаю, что на веру слова мои принять нелегко. Потому посылаю тебе лупроса — чей свет ярок и заметен во тьме. Помести его в бутыль пустую. Бутыль лучше из тех иноземных чьи стенки мягки и не бьются при падении. Добавь послание. Спроси и ответы даны будут. Не сотри знака на спине лупроса — иначе не понять будет куда ответ нам посылать. В бутыль добавь немного пищи — меда подсохшего, что в мешочке положен. Закупорь бутыль хорошенько. И брось в решетку что в месте отхожем. Мы послание твое получим. И ответим».

Вот тут все деловито. Это инструкция. Четкая и ясная.

Лупрос — светящийся жук. Ключевое слово «светящийся». Внутри прозрачной бутылки его прерывистый свет будет подобен яркому маяку. Мимо не пройдешь. Лупрос? Никогда не слышал подобного названия.

Из интересного: «бутыль лучше из тех иноземных чьи стенки мягки и не бьются при падении».

И с каких пор пластиковые бутылки из-под тех или других напитков называются иноземными?

Про послание понятно. Про пищу тоже. Жуку надо же что-то жрать, чтобы жить и светить. Знак на спине лупроса? Ну-ка…

Приблизившись, глянул сквозь стекло склянки. На черной блестящей спине имелся сложный знак. Квадрат с множеством точек внутри. Будто штамп с иголками оттиснули. Точек много, сосчитать тяжело, очень уж все мелко. Так… если чуть-чуть позволить фантазии разгуляться, то вот прямо сейчас я смотрю на свой почтовый индекс. На почтовый адрес моей кельи. Когда бутылку найдут, по знаку на спине лупроса они поймут откуда прибыло письмецо. И смогут отправить ответ.

Если дать фантазии еще чуть-чуть воли, то получится, что мой туалет поистине универсальная вещь. Я справляю в него нужду. Выбрасываю мусор. В него стекает вся вода с кельи — талая и питьевая. Туда же отправляются расчлененные трупы сидельцев. А теперь, как выяснилось, это еще и место для отправки писем.

Да уж… что ни день то открытие.

Отсюда еще один большой-большой и крайне интересный для меня вопрос — куда же отправляется все то, что проходит через решетку туалета? Падает на землю под колесами кельи? А там кто-то подбирает, сортирует, хоронит… или?

Пока узнать наверняка не могу. А гадать не стану. Подожду новой информации.

На ум пришел прочитанный давным-давно прекрасный и необычный роман «Опрокинутый мир» Кристофера Приста. Там по рельсам двигался целый город. И вокруг того города неясностей и туманностей было не меньше, чем у меня здесь.

«Крепись! Исправно трудись! Вздымайся все выше! Не касайся того рычага! Коль уж нельзя не коснуться — делай это реже, заклинаю тебя! Пожалей ЕГО! Не рази ЕГО! Не рази!».

А вот тут кое-что заметно. Во фразе: «Коль уж нельзя не коснуться — делай это реже, заклинаю тебя! Пожалей ЕГО!». Тут явная игра в поддавки. Они входят в мое положение, понимают, что я бесправный узник вынужденный делать то, что должен — ради выживания. И просят лишь иногда не трогать третий рычаг. Не разить молнией ЕГО.

Что ж…

Скатав записку, я убрал ее в жестянку. Проверил мешочек. Пахнуло медом и легкой гнильцой. Пища для лупроса. Лично для меня подарков полезных не передали. Обидно. Впрочем, мне досталось кое-что — метр крепкой нити и еще один пустотелый обрубок ветви. Чем не радость для неимущего сидельца? Есть чем занять руки, пока мозги переваривают полученные сведения.

Через полчаса у меня появилась ложка с чуть коротковатой деревянной ручкой. Использовал сломанную алюминиевую ложку, деревяшку и сантиметров сорок нити. Мой первый столовый прибор — не считая ножа. Смогу есть суп цивилизованным способом. И это действительно важно — в такой обстановке и ситуации как у меня легко опуститься и потерять человеческий облик. Я в животное превращаться не собираюсь. Провел ладонью по щеке и поморщился. Щетина. Смогу ли наточить нож так остро, чтобы побриться? Попробовать стоит.

Послание… письмо…

Я сделаю это прямо сейчас. Отправлю письмо в пластиковой бутылке. У меня есть маленькая — полулитровая. Ее не так жалко, хотя в моем скудном хозяйстве и она на вес золота.

На стол легла книга сказок. Оторвав десятинку листа — те что размещаются спереди и без текста — карандашом вывел два вопроса. По одному на каждой стороне.

«Что это за место? Ответьте подробно».

«Меня освободят? Ответьте подробно».

Приписки «ответьте подробно» сделал для того, чтобы не получить в ответ что-то вроде «Да» или «Нет». Мне нужна информация. Любая. Как можно больше. И к черту лаконизм.

Сложив записку несколько раз, положил ее в обрывок пакета, обмотал куском нитки. Бросил записку в пластиковую бутылку. Открыв мешочек с пахнущей медом пылью, скупо отсыпал этой гадости в бутылку. Завязал мешочек и убрал в угол стола. Взялся за склянку с жуком. Откупорив ее, быстро соединил горлышки емкостей. Все прошло как по маслу — жук подался вперед и шустро переполз в помещение побольше. Я туго закрутил пробку. Обулся. Слез со стола и прогулялся до туалета. Глянул последний раз на принявшегося за ужин жука, опустил бутылку между прутьев решетки и разжал пальцы. Бутылка канула в темноту. Тут я и замер пораженно — жук как по заказу начал светиться. И я увидел следующее — искра света ушла отвесно вниз, причем далеко, после чего ее «затянуло» за нижнюю часть решетки, и она исчезла из виду.

Чтоб меня…

Будто в нижний люк самолета что-то бросил.

Келья точно движется. И точно не по земле — до того, как бутылка исчезла из виду за краем решетки, она пролетела метров шесть. Может все десять. И не осветила вокруг себя ничего. Только темноту.

Упав на живот, я прижал голову к решетке, замер, прислушиваясь. Нет. Давно убедился, но никаких знакомых звуков не слышно — вроде шума колес по рельсам. Нет шуршания шин. Я слышу только потрескивание. Странное частое потрескивание — так трещит наэлектризованная шерстяная одежда.

Я вернулся к столу в крайней задумчивости. Загадок все больше. Но в моих руках скапливается все больше тоненьких ниточек. Если осторожно потянуть, то есть шанс узнать что-то новое.

И главный вопрос дня — буду ли я дергать третий рычаг впредь?

Мой ответ — да, буду.

Я понятия не имею кем является шлющий мне записки доброжелатель. И доброжелатель ли он вообще. Я не знаю кого он величает ОН. Не знаю какие цели преследует.

Зато я твердо знаю кое-что другое — пока я послушно дергаю за рычаги, мне регулярно посылают горячую пищу, у меня есть освещение, мне тепло. Смысл прислушиваться к таинственному незнакомцу и начинать что-то вроде мятежа? Нет уж. Пусть расскажет побольше о себе и о преследуемых им целях. Пока все выглядит так, что он нуждается во мне больше, чем я в нем. Что смешно — не дергай я за рычаги, не получил бы и обоих посланий. Стало быть, хоть он и призывает не трогать третий «разящий» рычаг, он сам напрямую зависит от моих… не знаю как назвать тех, кто заключил меня сейчас.

Пока размышлял, успел нарезать хлеб и поднять его на тряпичный полог. Съел пару подсохших ломтиков яблока. Кровяную колбасу отложил — съем позже. Не представляю как сохранить мясной продукт на долгий срок. Подвесить под потолком? Вряд ли это умная идея. Положить на лед? На какое-то время сработает, но лед тает, придется его регулярно менять. Не слишком ли много хлопот ради крохотного кусочка колбасы? Постояв секунду, я пожал плечами и засунул колбасу в рот. Съем. И всего делов. Чтобы не тратить время на глупое обдумывание.

Вытер стол от крошек. Расстелил тряпку. Поверх выложил разобранный телефон. Осмотрел каждую часть. Даже понюхал. Устройство просохло. Горелым не пахнет. Видимых следов повреждений нет — сколов или черных пятен, трещин на экране. Ну попробуем.

Собрав телефон, подавил желание перекреститься и вжал кнопку включений. Секунда. Другая… мигнув, экран ожил, высветил логотип производителя, начал загрузку. Бинго! Подпрыгнув, я выбросил кулак вверх. Заработал! Ура!

Смешно. Ведь мозгами понимал — раз мне оставили телефон, стало быть, толку от него нет. Не свяжусь я ни с кем. Не прокатит номер. Не получится набрать номер службы спасения и тоненьким голоском заверещать: «Дяденьки спасатели! Помогите! Меня в рабство изверги неизвестные взяли! Запеленгуйте мой сигнал! Прилетите! Заберите! Спасите!».

Не получится! Твердо в этом уверен! В душе был крохотный росток надежды, но я сознательно вырвал его. Не получится.

Через полминуты стало ясно, что телефон исправен. Послушно открывает все менюшки, запустил игрушку, открыл ежедневник и список звонков. Подождав еще немного, я убедился — сигнала нет. Из средства связи телефон превратился просто в игрушку. Повертев аппарат в руках, выключил его, замотал в тряпье, отнес в тайник.

Интервал в девяносто шесть минут уже миновал. Но свет не гас, поток тепла продолжал поступать. Значит интервал увеличился — с девяносто шести минут до ста девяноста двух. Отныне рычаг буду дергать раз в три часа и двадцать минут. Еще одни хорошие новости. Вернее — прекрасные новости. Как не крути, а спать урывками не дело. Телу и мозгу нужен полноценный отдых.

Что ж…

Пора снова браться за дело.

У меня есть два варианта.

Вернуться к очистке пола в тупике около кормильни.

Или же направиться в противоположную сторону и заняться лежащим во льду трупу.

И что же мне выбрать?

Тут и выбирать нечего. Вздохнув, я зашагал к ледяной стене. Одеваться не стал. Мне предстоит очень грязная работенка, не стоит пачкать единственную одежду.

Глава 6

Трупы и шахматы

— Эк тебя — пробормотал я, стоя над трупом.

Было чему поражаться. И поплыл уже запашок нехороший, поплыл по коридору.

Распухшее тело лежало на спине. Одна рука на горле. Другая лежит на полу. На трупе длинный клеенчатый плащ. Не резиновый. Не пластиковый. Именно клеенчатый. Да еще и в крупную клетку, украшенную цветочками. Самодел. Стопроцентно. Верхнюю одежду сшили из кухонной клеенки. На ногах что-то вроде войлочных тапочек. Тоже самодел. Седая длинная борода забита тающим льдом. Сине-белое распухшее лицо. На щеках темные пятна. Под плащом видна рубашка с высоким воротником. И тренировочные штаны — с тремя синими полосами по бокам. Домашняя удобная одежда, если не считать плаща.

Учитывая, что скорей всего бедолага умер от вируса, который позднее передал мне, можно предположить, что плащ он одел чтобы согреться. А на плащ еще и одеяло накинул — вон оно под ним расстелено.

Почему постелил одеяло посреди коридора?

Видимо не смог добраться до лежака. Упал. С трудом расстелил одеяло. Лег на спину. Чтобы переждать приступ слабости. И умер.

Рычаги больше никто не дергал. Свет погас. Поток тепла прервался. Келья стремительно остыла. Попер лед. Тело все это время потихоньку разлагалось. Наступающий лед медленно поглотил тело. Остановил разложение. Накрыл собой вирус. Так? Нет. Больной контактировал со всей камерой. Вирус гриппа очень живуч. Его не мог убить холод. И вирус не мог быть только на теле погибшего. Вирус распространился по всей келье. Осел на стенах и полу. Я не мог не вступить с вирусом в контакт. Получается, я заболел сразу же как сюда попал. Просто у болезни долгий инкубационный период.

Тогда и мой предшественник умер от вируса?

Вряд ли. Он походил на опытного сидельца. Наверное, он как и я преодолел болезнь. И умер по другой причине. Сердце.

Почему тогда предшественник не избавил от тела в клеенчатом плаще?

Тут ответ очевиден — разложение у покойника есть, но слабое. Все это время он лежал во льду.

Почему лед не растаял, как в моем случае? Если вовремя дергать за рычаги, то рано или поздно покойник оттает и с его гнилой тушей, хочешь или не хочешь, придется что-то делать.

Тут уже сложно предполагать. Единственный вариант, пришедший в голову — мой предшественник был не из методичных парней. Пару дней дергал за рычаг. Денек не дергал. В результате тепло было только в отрезке коридора от кормильни до «клетки». Ледяная стена не таяла вовсе или же таяла крайне медленно.

Могло ли быть, чтобы оба найденных мною покойника находились в камере одновременно? Еще при жизни. Вряд ли. Вся камера «заточена» под одиночную. Включая узкий лежак, небольшую нишу кормильни и один стол. Это большая одиночная камера.

Проверю-ка я тело…

Первым делом стащил клеенчатый плащ. Брезгливости ноль. Труп и труп. В первый раз было хреново. Сейчас нормально. Даже водку глотать не понадобилось.

С рубашки срезал пуговицы. Проверил и опустошил нагрудные карманы. Проверил тренировочные штаны. Осмотрел тапочки, но трогать их не стал. Сорвал с мертвой шеи тонкую бечевку с привязанным мешочком.

Больше на теле ничего. Взяв труп за ноги, потащил его к туалету, радуясь, что расстояние невелико. Мертвец при жизни был упитанным. Вот прямо упитанным — отъеденные ляжки, массивный зад, солидный живот, пухлые щеки и тройной подбородок не может скрыть и седая борода. Лицо распухло. Сказать трудно. Но годков ему под шестьдесят, наверное. И как он так отожрался на казенных-то харчах? Кормят вкусно, но порции не великанские. Может он мало двигался?

Уложив тело на решетку, взялся за рукоять звякнувшего цепью тесака. Замахиваясь, задумался — а откуда вирус взялся изначально? И от вируса ли умер старик? Все это лишь моя гипотеза, основанная на том, что я сам только что переболел. И вряд ли гриппом я болел — слишком уж резко закончилась болезнь. Что-то заразное и непонятное.

Но если старик все же умер от вируса…

Откуда вирус взялся в тюремной одиночной камере?

Ну… ответ опять на поверхности — вирус мог прийти только с едой.

Кто-то больной из поваров или разносчиков пищи чихнул разок или кашлянул на отправляемую в камеру еду. И этого хватило.

Все просто и скучно.

Отсеченная рука ударилась о решетку и звякнула. Я остановился и присел. Проглядел один предмет. На распухшем пальце золотое кольцо.

— Извини, старик — пробормотал я, примериваясь тесаком к пальцу — Теперь тебе уже ничего не надо. А мне может и пригодиться. Извини. И упокойся с миром…

Закончив, я покинул туалет и наведался к ледяной стене снова. Переступил ручеек талой воды. Лед отступал. Стена превратилась в не достигающий потолка бугор. Прижавшись ухом к холодной мокрой стене, заглянул в щель между льдом и кирпичом. И увидел край поворота — до него осталось меньше полуметра. Лед отступает… и открывает дорогу.

Подобрал клеенчатый плащ и одеяло. Убедился, что на полу больше ничего нет. Хорошо. Здесь я закончил. Двигаемся дальше.

* * *

Клеенчатый плащ я несколько раз простирал, затем расстелил под струей бьющей из трубы воды. Не знаю, получится ли выбить из клеенки запах мертвечины. Пусть отмокает. Одеяло выбросил. Оно, что интересно, было не самодельным. Фабричное. Шерстяное. Некогда серое. С неразборчивым треугольным штампом в углу.

Тщательно отмывшись, потоптался на отмокающем плаще и пошел к столу осматривать трофеи.

Золотое кольцо. Довольно тяжелое. Мужское. Скорей всего обручальное. Практической пользы для меня не имеет.

Золотой крестик на бечевке. С Иисусом. Практической пользы не имеет. Но хотя бы знаю — покойник был христианином.

Вытертые до блеска четки. На них еще один крестик — белый, деревянный. Какая-то интересная пахучая древесина. Самшит? Крестик будто полирован — настолько часто касались его руки.

Размокший ком бумаги. Был в нагрудном кармане рубашки. Как не бился, не сумел разобрать ни буквы. А раньше они были — следы размытых чернил повсюду.

Я взял стойку как охотничья собака. Бумажные листы разные. Тут и размокшие клочки линованной писчей и что-то вроде оберточного картона. Чернила фиолетовые. Прямо ярко-фиолетовые. А были еще ярче — до того, как их обесцветила немного вода.

Это я к чему? А к тому, что записи дедушка вел здесь — в келье тюремной. Может дневник. Может что другое. Но делал он это здесь. Я так думаю. Но чернильной ручки я не нашел. Как и запаса бумаги. Выброшены моим предшественником? С чего бы ему это делать? Разве что от умопомешательства. Моя надежда отыскать еще один тайник усилилась.

Может прекратить методичную очистку квадратов и пару дней посвятить выборочному осмотру самых вероятных мест?

Нет. Не стану ломать систему. Мне торопиться некуда. Что еще есть у почившего дедушки из имущества?

Маленькая матрешка. Стандартная поделка. От краски почти и следа не осталось, обнажилась деревянная основа. Открыл ее. Внутри обнаружилась еще одна — поменьше. Мило и обычно. Открыл ту. И замер. Во второй матрешке лежал ключ. Медный маленький ключик. Натертый до блеска.

Ключ…

Ключ…

Ключ…

Я долго смотрел на ключ, предварительно вытащив его из матрешки и положив на стол.

Что это означало? А?

Внешняя матрешка потеряла всю краску — так долго она терлась в кармане седобородого дедушки. Внутренняя матрешка как новенькая. И начищенный до блеска ключик. И раз уж все эти предметы неотлучно были при старике — значит они очень важны для него. Лучше бы повесить ключ на шею. Но там крестик. Может вешать что-то на шею кроме креста против его верования? Дедушка вряд ли православный — четки, крестик с кричащим истощенным Иисусом. Какая-то ветвь христианства. И у каждой ветви свои табу и свои правила.

Но думаю я сейчас не о вере почившего. И молитвы читать не собираюсь — не знаю их, потому что.

Я думаю о ключе. И у меня два вопроса.

Что за дверцу открывает этот ключик?

И где эта дверца?

Где дверца?

Нет, можно, конечно, предположить, что ключик сей от некоего сейфа, стоящего где-то там — в былой жизни узника. И все это время он надеялся вернуться однажды домой и открыть дверцу. Может такое быть? Ну… наверное да. Тогда это уже что-то вроде психической опоры для угасающей надежды. Но ключик больно уж простоват и маловат. Не от сейфа он. Скорее от ларца или шкафа. Ларца я тут не видел. Не видел и шкафа. Разве что они там — во льду. Тогда совсем хорошо — лед растает и я стану обладателем нового имущества.

Но…

Не от шкафа и не от ларца ключик.

Потому как глупо носить все время при себе ключ от стоящего на виду шкафа. Шкаф можно легко сломать. Поэтому я склоняюсь к мысли, что ключик если что и отпирает в моей тюремной келье, так это хорошо замаскированную дверцу, расположенную где-нибудь в стене. И замочную скважину так легко не увидеть. Искать надо. Искать тщательно и медленно.

А поиск чего угодно — это как раз то, чем я сейчас и занимаюсь.

И последний предмет из карманов покойника — шахматная пешка. Деревянная. Старая. Белая. Одинокая. Ни доски, ни других фигур. Вроде мелочь. Но ведь он таскал ее в карманах. Мог бы бросить на стол. Но нет. Держал при себе. Белой я пешку назвал условно — она из покрытой лаком светлой древесины. Перевернул фигуру. Снизу приклеен резиновый кругляш. Чтобы не стучала по доске и не царапало ее. Логично. Потряс фигурку у уха. Ни звука. Все равно проверил на наличие тонких швов в дереве. Не нашел. Подцепил ногтем кругляш и потянул. Тот отошел довольно легко. Приклеен только по краям. А под ним, в центре основания фигурки, вырезан довольно сложный знак, перепачканный чем-то темным. Я коснулся и на подушечке пальца осталось пятно. Это же… я оторвал резиновый кругляш полностью и, перевернув пешку, прижал ее основанием к столу. Надавил посильнее. Убрал фигурку. И уставился на отчетливый оттиск на столе.

Пешка — это печать.

Что. Вашу. Мать. Происходит?

Печать?!

Вот с каких пор почти прикованные к рычагам узники обзаводятся печатями? На какие документы они их ставят? Куда млин шлепают печати? Себе на лбы? Он от скуки вырезал печать и прикрыл ее кругляшом? Так ведь она перепачкана чернилами. Стало быть, использовалась. Я всмотрелся в основание пешки. И быстро увидел аж три цвета чернил — едва-едва заметные остатки зеленых, потом черных, поверх них уже фиолетовые. То есть печать использовалась не раз и не два. Но где она использовалась?

Что за бред…

Я помассировал переносицу. Одинокая пешка стояла передо мной на столе. Рядом фиолетовый оттиск.

Чтоб меня…

Ладно. Ладно. Вызов принят.

Собрав вещи старика, убрал все в тайник за лежаком. Замаскировал небрежно швы. Поднял лежак. Впервые глянул на устройство кровати. Лежак крепился к стене тремя толстыми железными петлями. На одном краю лежака железный шип, что при подъеме ложа входит в стену. Под лежаком из стены торчат три толстых прута. На них лежак и ложится при опускании. Просто и надежно. Непонятно как закрепляется в стене шип, но тут что-то простое и надежное — чтобы веками служило. Вон сколько сидельцев сменилось, а лежак до сих пор исправно поднимается и опускается. На среднем пруте видна царапина. Неглубокая. Поперечная. У самой стены. Пытались перепилить. Мудрая мысль — прут длиной с локоть. Может и оружием послужить и инструментом.

Поймал себя на мысли, что подсознательно ищу повсюду замочную скважину. Теперь это надолго. Взгляд так и будет цепляться за каждый кирпич, пытаясь отыскать заветную дверцу. Ключ и пешка прочно завладели моим разумом. Стали главной загадкой.

Сходив к рычагу — как давно я этого не делал! — дернул за него, едва свет погас. Три часа двадцать минут! Большего и желать нельзя — я могу переделать кучу дел, могу даже нормально отдохнуть. Я вывел свою келью на новый уровень и заслуженно собой гордился.

А теперь работа…

Я вернулся к очистке размеченных квадратов. Не торопясь.

Квадрат за квадратом. Пятясь как рак. Поработаю один интервал — три-двадцать. Потом уже должен и обед подоспеть. Тренировки возобновлю после хорошего сна — болезнь подточила силы, надо восстановиться чуть-чуть. Турник. Вот что мне надо. Турник. Почему-то мне кажется, что однажды придет время и умение подтягиваться мне сильно пригодится. Откуда такая мысль? Понятия не имею. Но турник себе соорудить постараюсь.

Пешка и ключик. Печать и дверка. Никак не выходят у меня из головы.

Я неотступно думаю о странных предметах из карманов седого мертвеца.

Думаю о самодельном и уже изрядно потрепанном по краям клеенчатом плаще.

Думаю о старике преклонного возраста.

По моим наблюдениям сюда забирают мужчин не взрослее среднего возраста. По грубым прикидкам — возрастом от двадцати до сорока. Это логично. Работа здесь не особо тяжелая, но смысл тащить сюда глубоких стариков? Если тебе восемьдесят — трудно предсказать, когда умрешь. Да и организм уже скрипит, хрустит, отказывает.

И потому вполне логично предположить, что седобородый прожил тут долго. Прямо долго. Речь о паре десятилетий как минимум. Если его забрали сюда возрастом ближе к сорока, а умер он… я думаю годам к семидесяти с чем-то, если еще раз вспомнить кисти рук обильно покрытые пигментными пятнами. Он при жизни был упитан. Оттого не выглядел усохшим. И что получается? Тридцать лет в одиночной камере? И сумел сохранить рассудок? Седобородый узник переплюнул аббата Фариа из знаменитого романа «Граф Монте-Кристо». И оставил после себя тайн не меньше мудрого персонажа аббата Фариа, придуманного Александром Дюма.

Пусть даже пробыл он тут не тридцать, а двадцать лет — тюремное заключение не молодит, а старит, оттого выглядит старше. Все равно срок огромный! Двадцать лет! У него было время поразмыслить о бренности существования.

Пешка и ключ. Не выходят у меня из головы. Не выходят и все тут…

Но это мне только на пользу — больше нетерпения, больше ража, больше сил в руках скребущих пол и сдирающих с него черную засохшую грязь. Я обследую свою келью сантиметр за сантиметром. Проверю каждый миллиметр. Ощупаю каждый шов между кирпичами.

Пешка и ключ…

Ключ блестящий, медный, небольшой. Бородка довольно сложная. Ключ короткий. Головка овальная. На бородке несколько мелких царапин. Больше ничего сказать не могу.

Пешка. Деревянная. Светлая. Белая. Ничего выдающегося из себя не представляет. Стандартная форма. Резиновый кругляш скрывает вырезанную в основании шахматной фигуры печать. После того как я прижал печать к столу на нем появился довольно красивый и символичный оттиск.

Рисунок.

Две руки — кисти и запястья — держатся за опущенный рычаг. Они образуют тупой угол. Внутри угла изображена пешка и цифра восемь расположенная в ней. Над пешкой еще две кисти руки — ладонями вверх. Пальцами друг к другу. На одной ладони лежит хлеб. На другой яблоко. Над руками двусторонняя короткая стрелка. Такой вот рисунок. Пиктограмма какая-то. Слов нет. Но это и понятно — рисунок то едва различить можно. Куда уж тут буквы лепить.

Пиктограмма на то и пиктограмма, что должна быть понятной любому.

Две руки на опущенном рычаге. Опущенный рычаг — активированный рычаг. Все рычаги в моей келье активируются опусканием до упора. Две руки на опущенном рычаге — символ работы, символ выполнения своих обязанностей, так сказать.

Пешка с цифрой восемь. Пешек на доске по восемь штук с каждой стороны. Всего шестнадцать. Но это два цвета. А тут только белый. Уже сложно. Но предположу, что померший дедуля был Пешкой-8. Звучит не очень, если честно. Пешка фигура разменная, их легко смахивают с доски, и они слабее любой другой фигуры. Да, пешка может стать ферзем. Если повезет дойти аж до другого края доски. В общем — так себе ранг фигуры. Пешка она везде пешка. Так и просится сравнение с шестеркой.

Над пешкой еще две ладони. На одной хлеб, на другой яблоко. И стрелка двусторонняя. Даже думать не надо — это обмен. Мен. Бартер. Натуральный обмен. Ты мне хлеб — я тебе яблоко. Ты мне нож — я тебе сапоги. И так до бесконечности. Дело хорошее. Взаимовыгодное. Одна только проблемка вырисовывается — для обмена нужно как минимум двое заинтересованных лиц. Сам с собой обмен совершать не станешь.

И откуда в одиночной камере взяться второму узнику?

Откуда?

Это крайне важный для меня вопрос. Перед мысленным взором так и маячили две ладони протягивающие друг дружке предметы мена.

Откуда взяться второму человеку?

Тут положены свидания? За хорошую работу. Раз в год. Ага. Ну может чуть чаще. И где дверь? Я тут кроме люка в туалете дверей не видел.

Ледяная стена. Опять все упирается в эту стену — и опять в буквальном и переносном смысле сразу. Скорей бы чертовая ледяная пробка растаяла и открыла мне путь!

И все равно сомневаюсь, что все так просто. В этом месте по-простому не бывает.

Три часа я отработал в ровном неспешном темпе. Миновал лежак. До первого рычага и стола рукой подать. Сегодня уже доберусь. Передо мной почти идеально чистый пол. Гордость берет за свое усердие. Разрезанная пластиковая бутылка заполнилась «почвой» до отказа. Начал сваливать скопленное рядом. Много же тут грязи накопилось.

Ценными находками пол не порадовал. Два предмета может быть пригодятся — стертая монетка и большая канцелярская скрепка. Ни намека на замочную скважину. Клеенчатый плащ продолжал промываться водой.

Настало время рычагов. Первый до упора вниз. Второй до упора вниз. Третий не поддался — в прошлый раз было то же самое. Разящий рычаг застопорило? Не думаю. Скорее его время пока не пришло.

Кормильня разродилась мелодичным призывом и вспышками света. Уже неспешно сходил за едой, притащил к столу. Принимать пищу стоя надоело. Скрестив ноги уселся на стол. На импровизированную скатерть опустил лепешку-поднос. Блюда стандартные. Хлеб, гороховое варево, кусочек рыбы. Я надеялся на яблоко или еще какой фрукт. Но не повезло. Еще один повод беречь сухофрукты.

После обеда отмылся и отправился спать. Одежда и одеяло просохли. В душе то приятное чувство, что испытывает под конец дня каждый хорошо потрудившийся человек. Удовлетворенность, довольство собой, спокойное ожидание завтрашнего дня.

Сколько дней я уже здесь? Трудно сказать. Время летит быстро. Но не вижу особого смысла в отсчитывании каждого минувшего дня — это может и к депрессии привести. Стоит появиться упорной мысли вроде «моя жизнь впустую проходит в застенках»… и это будет началом конца. Уверен, что несколько моих предшественников закончили жизнь сумасшедшими.

Еще кто-то мог опуститься до состояния животного. А зачем заботиться, чтобы светоч разума не угасал?

Кому нужен интеллект там, где для выживания достаточно дергать всего за два рычага?

Если выполняешь эти простые условия — два рычага вниз до упора, как только гаснет свет — то здесь всегда будет тепло и светло, а у тебя будет достаточно пищи. Побеседовать не с кем. Телевизора нет. Компьютера тоже. Нет и книг. Чем занять разум? Бесконечным созерцанием стен? Подсчетом кирпичей? И потихоньку человек начинает деградировать…

Поэтому я буду закалять тело и разум и не стану подсчитывать количество дней прошедших в заключении.

Закутавшись в одеяло, улегся под первым рычагом. Сложил руки на груди. Затих. Надо выспаться. И новый временной лимит мне это вполне позволяет.

Спать…

* * *

Встал я через восемь часов полноценного сна. Три вынужденных кратких пробуждения прошли почти незаметно. Прекрасно отдохнул, восстановил силы. Сделал зарядку, особое внимание уделив приседаниям. Сходил умыться. Тщательно проверил тело на предмет незамеченных ранок, прыщей, потертостей и прочих нежелательных повреждений. Обнаружил небольшую царапину на запястье. Уже затягивается, следов воспаления нет. Теперь тренировка с гирей. Тело тихо протестует, но я не собираюсь прислушиваться к его трусливым сигналам. Закончив, хорошенько вымылся. Протер гирю. Я готов к работе.

Осмотрел рабочий инструмент. Скребок с деревянной ручкой. Несколько истертых тряпок. Обмотки для коленей — очень боюсь их застудить. В камере тепло, но каменный пол — это каменный пол. Если лишусь коленей, жизнь превратится в ад. Да и банальная простуда нежелательна.

Снарядившись, принялся за дело. Для начала убрал новые пятна грязи с уже вычищенных участков — наследил, когда бегал к воде и кормильне. Следом взялся очищать новый квадрат. Скребок быстро справлялся с черной пленкой, легко отдирал лепешки грязи. Я планировал проработать несколько часов. Но через час произошло событие кардинально изменившее мои планы.

Грохот.

За спиной грохнуло так, что у меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло. Невероятно страшный шум. Первое что подумал — обвалился потолок. А когда обернулся, увидел скачущие ко мне из сумрака серые и белые камни. Они ударялись о пол и разлетались осколками. Скользили как хоккейные шайбы. Летели от одной стены к другой. Один из странных камней докатился до моих ног. Я глянул на него и, выронив скребок, заспешил по коридору. Не камни. По коридору скакали куски мокрого льда. А значит…

Ледяная стена рухнула!

Таяние подточило ледяную прочность и, не выдержав собственного веса, ледяная стена обрушилась. Судя по тому, что посреди коридора осталась большая куча крошенного льда, таяние выело из ледяной глыбы-затычки сердцевину и так провалилась сама в себя. Стоя у груды льда высотой мне по пояс, я жадно смотрел вперед.

Разочарование.

Радость.

Нетерпение.

Задумчивость.

У каждой эмоции своя причина появления.

За грудой льда коридор тянулся еще шагов пятнадцать и заканчивался тупиком. Но тупиком странным — стена представляла собой металлическую плиту. Рядом с плитой рычаг. Плита, рычаг и почти весь тупик заледеневшие. Совсем рядом со мной от коридора отходят два прохода. Пол покрыт льдом и водой. Плавает и лежит какой-то мусор. С потолка капает.

Обойдя кучу льда, я встал в центре коридора и посмотрел сначала налево, затем направо. Тяжело вздохнул. Боковые отвороты были идентичны друг другу. Тянулись шагов на восемь-десять каждый, затем тупики. В кирпичных стенах вмуровано по достаточно большой железной плите. Рядом с каждой плитой по рычагу. И опять лед. На потолке сосульки. К основному коридору по потолку и стенам тянутся длинные языки льда и снега. Странно… разве такое бывает? Чтобы лед тянулся странными извилистыми линиями по стенам, полу и потолку, причем тянулся к центру креста. Мне в спину дышало тепло. С остальных трех сторон тянуло ледяным холодом. Тепло шло от обжитой мной части тюремной кельи — от ножки креста.

Креста…

Да. Сравнение точное.

Я стоял точно в центре своеобразного перекрестка. В центре креста с куцыми боковыми перекладинами.

Моя тюремная келья, с наконец-то четко обозначившимися границами, представляла собой крест. Два перекрещенных тупиковых коридора с кирпичными стенами. Прямо ирония — я «свободен» как птица, могу податься на все четыре стороны.

Ладно…

Огорчение огорчением, но просто так стоять глупо. Осмотримся.

Я свернул для начала направо. По стылому коридору прошел до вмурованной в стену плиты. Железо. Или сталь. Пятна ржавчины пятнают металл. Размер прямоугольной плиты где-то полтора метра в высоту и метр в ширину. Я взялся за рычаг. Потянул. Тот не шелохнулся.

Ладно.

Я развернулся и пошел обратно. Миновал перекресток. Дошел до конца левого отворота. Такая же плита. Такой же рычаг. Потянул. Рычаг не поддался.

Ладно…

Вернувшись к перекрестку, свернул в оставшуюся неизведанной сторону — к «голове» креста. Тут холодней всего — это стало ясно сразу. В лицо ударил ледяной холод. Стены прямо похрустывали — на них появлялась и исчезала изморозь. Я замер в изумлении — изморозь появлялась и исчезала пульсациями. С интервалом где-то секунд в десять. Пугающе красиво. За секунду стены вокруг большой стальной плиты покрываются белой волной изморози. Похрустывающая белая волна стремительно бежит к перекрестку, но сдается метра через два. Замирает. Еще через пару секунд начинает быстро таять. На стенах обильная влага. И снова — ш-шах! И от стальной плиты бежит новая волна белоснежного инея. Во время наступления изморози в коридоре сильно холодает. Во время отступления напирающее сзади тепло «разбавляет» ненадолго холод.

Вот такого поведения изморози я тоже что-то не могу припомнить.

Может там снаружи какой-то генератор холода, посылающий волны мороза?

Как еще можно объяснить такое поведение инея?

Взявшись за ледяной рычаг, попытался его опустить. Рычаг не шелохнулся.

Ладно.

Я сходил в каждом направлении и везде добился примерно одинаковых результатов. Задержусь в «голове» и осмотрюсь. Честно говоря, осматривать тут особо нечего. Но это только на первый взгляд. А если присмотреться…

Железная плита закрыла или заменила собой всю тупиковую стену. Более того — она загибается на девяносто градусов в двух местах — снизу и вверху. И тянется немного по потолку и полу — примерно на метр. Присев, я изучил место сгиба. Тут не просто изогнутый металл. И не сварочный шов. Я отчетливо увидел тончайшую щель. Три плиты соединены воедино.

Я встал.

Упер руки в бока.

Вот она. Если я понял правильно, то вот она — дверь моей камеры. Огромная, больше похожая на люк грузового самолета, но все же дверь.

Выход отсюда.

Мой выход.

Никаких следов замочной скважины. Или щели для осмотра камеры тюремщиками. Просто стальная плита, перегородившая коридор. А на плите немало символов. Большая их часть мне непонятна. Но некоторые надписи и рисунки вполне доносят смысл.

В центре плиты — раскрытый глаз. Нарисован черной краской. Под ним несколько надписей. Понятна только одна: «Узри же! И устрашись!».

Интересно…

Вокруг глаза нарисованы черные человечки. Как в рассказе о Шерлоке Холмсе «Пляшущие человечки». Некоторые на коленях, держатся за голову. Некоторые убегают. Четвертые просто стоят. Кто-то вытягивает руки в страстной мольбе.

Другие надписи… их на плите удивительно много. Но мне они непонятны. Разобрать и понять могу только три.

«Окно в кошмар».

«Не открывай ставни коль духом слаб!».

«Мама…».

Ладно.

Попробовав дернуть рычаг еще раз и убедившись в тщетности этой попытки, я решительно повернулся к плите спиной и пошел к перекрестку.

«Окно»? «Ставни»? «Узри же»?

Тут не может быть двоякого толкования. Все понятные мне надписи указывают на то, что это не дверь. Это окно. Окно в кошмар. Невольно поежился. Это в романе ужасов приятно читать подобные строки. Но не в реальной жизни. А еще эти жутковатые волны белого инея, набегающие на стены подобно океанскому прибою… они добавляют немало страха. А еще я никак не могу отыскать для этих волн логического объяснения. И от этого начинаю злиться. Чтобы не поддаваться вредным эмоциям, следует заняться делом.

Я начал с осмотра ныне доступной мне части крестообразной кельи. И постарался успокоиться насколько это возможно. Прошелся по новым для меня коридорам еще раз, расслабленно скользя взглядом по стенам. Ничего специально не искал. Просто смотрел. В первый раз смотря в любую сторону. Во второй раз глядел только на стены по левую руку. В третий разглядывал стены по правую. Пройдясь третий раз, прогулялся до стола и взял одеяло. В головной части креста было куда прохладней.

Резкий перепад температур. Неприятно и чревато заболеваниями. Около стальной стены в голове креста — минусовая однозначно. А при морозном «выдохе» температура падает еще ниже. В задней же части креста, возле кормильни — жарко. Не парилка, но даже в рубашке начинаешь потеть. Вот и получается, что в голове Арктика, а в… в заднице Африка. Около лежака тоже жарковато. У стола, над которым встречаются тепловые потоки, должно быть еще жарче, но там наоборот вполне комфортно. Теперь, когда вся тюремная келья доступна для меня, надо подобрать такую одежду, чтобы годилась для любой части камеры. Один предмет одежды я уже подобрал.

Закутавшись в одеяло, завязал его узлы на груди. Недавно переболел, еще раз заболеть никакого желания не имею. Подобрал с пола мокрый плащ. Встряхнул несколько раз по пути назад. Повесил на край высокого стола — пусть стекает вода. Без надобности в самую холодную часть креста ходить не стану. Разве что рычаг активируется. Два-три раза в сутки буду одеваться потеплее и патрулировать тамошние «окрестности». Проверять рычаги, проверять как тает вода и нет ли заторов. Осматривать стены на предмет интересного. Все остальное время буду проводить в теплой зоне.

Шепот…

Дернувшись, я остановился. Замер. Ме-е-едленно обернулся. Взглянул в сторону металлической головной плиты.

Шепот…

Только что кто-то окликнул меня. Шепотом. Я знаю, что меня именно окликнули, но не по имени, меня позвали, но… не словами. Не объяснить. Просто по коридору пронеслась волна холода принесшая с собой шепот.

Стоя посреди коридора, я неотрывно смотрел на металлическую плиту. Что за черт… что за черт… что за черт…

Показалось?

Нет. Не показалось. И не почудилось. Я уверен. Мне не почудилось. Я слышал шепот. И не слышал… шепот будто сам собой возник у меня в голове. Но при этом шепот пришел со стороны плиты… бред какой-то! Так шепот послышался сразу у меня в голове или сначала пролетел по коридору?

Помассировав лоб, я зашагал к плите. Благодаря одеялу мне стало гораздо теплее.

Кто звал меня? Чей это шепот? Почему шепот вроде бы и порожден моей собственной головой, но при этом будто бы прилетел вместе с морозом от железной плиты?

Сначала дело. Размышления потом, когда устрою передышку и вытянусь на теплом столе рядом со своим имуществом.

Я занялся осмотром пола в голове и боковых коридорах креста. Находки пошли одна за другой. Но это был просто мусор. Преимущественно тряпки. Несколько пустых и заполненных водой бутылок, стоящих у стен. Кого-то так мучила жажда, что он расставил воду где только можно? В качестве версии сойдет. Я помнил, как меня мучила жажда во время подкосившего меня странного гриппа. И сразу представил себе шатающегося от слабости седобородого старика, держащегося за стены, запахивающего полы клеенчатого плаща, бредущего по коридорам от рычага к рычагу. Вот он отпил воды из бутылки, почти уронил ее на пол, шатаясь сделал еще несколько шагов и упал навзничь. Дернулся пару раз и затих… а когда потух свет, в темноте послышался становящийся все громче шорох — это наступали лед и холод. Вскоре над телом старика вырастет ледяная стена.

Тряпки, бутылки, длинный пояс из клеенки. И больше ничего. Бедные находки. Я, грешным делом, воображал себе настоящие сокровища, что окажутся разбросанными за ледяной стеной. А тут один мусор. Отнеся трофеи на базу, небрежно рассортировал их. Разрезал две пластиковые бутылки вдоль, отнес их к кучкам собранной «почвы», после чего оттащил все ближе к железной «головной» плите. Проверил посаженные семена. Почва в меру влажная и на ней ни одного зеленого ростка. Это вполне ожидаемо — рано еще. Да и надежды маловато если честно.

От прабабушки я знал, что яблочные семена сначала надо вымораживать долгое время. А когда они прорастут, можно уже будет рассаживать. Это я и пытался сделать — прорастить семена. Но понимал при этом, что в садоводстве я полный дилетант, что здесь нет солнца и очень мало шансов, что растениям хватит горящего у меня над головой света. Это ведь не солнце. Так что яблони у меня вряд ли появятся. Опять же, даже если и появятся — яблоки ведь на них нескоро появятся.

Стащив одеяло, повесил его на другой край стола. И пошел скоблить пол у кормильни. Работал долго. Так увлекся монотонным процессом, что и не заметил, как пролетели часы и пришло время снова дергать за рычаг. Едва опустился второй рычаг, раздался щелчок. Третий рычаг активирован.

Дергать или нет? Разить или нет? Ответ очевиден — разить! Что бы не значило это слово. Я пока не собираюсь поднимать бунт.

Третий рычаг опустился до упора. Щелкнул. Пошел наверх. Дело сделано. Я постоял чуть рядом, глядя на кормильню — не зазвенит ли? Не угостят ли чем? И не окажется ли в угощении укоризненного тайного послания?

Тьфу. Сам себе противен — похож на дворнягу, совершившую несложный трюк и надеющуюся получить в награду кусочек сахара. Уже не первый раз замечаю в себе эту дрожащую струнку подхалимской надежды — ну наградите меня, наградите, ведь я послушно дернул за рычаг! Наградите же меня!

А подсознание уже бормочет — награда не помешает! Ведь надо сделать больше запасов продовольствия! А если опять дадут яблоко? Это витамины! Они важны! А может чего новенького получу! Поэтому и жду награду — она важна для моего выживания!

Вечная борьба. Гордость борется с практичностью. Достоинство с жаждой жизни. Последние всегда побеждают. Будь иначе — человечеству давно бы уже пришел конец.

Я вскинул голову. Прислушался. Шепот исчез. Я и не заметил сначала, но, оказывается, все это время шепот оставался со мной. Просто звучал гораздо тише, приглушенно. И едва я дернул третий рычаг — шепот как отрезало. Совпадение? Следствие? Надо запомнить. Провести еще один подобный эксперимент — уже осознанный. Проверить. Потом делать выводы.

Но это уже мистика…

Как может быть связан пугающий шепот в моей голове с нажатием на третий рычаг?

В принципе это возможно — если шепот действительно приходит снаружи. И когда я дергаю «разящий» рычаг…

Стоп. Вот оно.

«Не рази ЕГО. Не рази» — заклинал меня в записке неизвестный.

Я дергаю третий рычаг и шепот в моей голове исчезает.

Не следует ли предположить, что шепот принадлежит ЕМУ — тому, кого меня просили не разить, не причинять ЕМУ бред.

Прослеживается отчетливая связь, говорящая в пользу этой теории.

Я вернулся к трудам. В ударном темпе доскоблил и проверил последний квадрат. Пол в коридоре от кормильни до ниши с первым рычагом был полностью очищен от многолетней грязи. Я обнажил каждый шов. Вычистил каждую впадинку. Действовал со скрупулёзностью хирурга вычищающего брюшную полость больного с сепсисом. Я уверен — в этой части креста в полу тайника нет.

Звон и вспышки зеленого света удивили. Еще одна награда за активацию третьего рычага? Тогда она немного запоздалая. Наведавшись к кормильне, глянул в нишу. Удивился. Мечтал о рыбе. А получил одинокий и явно несъедобный предмет. Но предмет крупный и лично мне очень нужный.

Мыло. Вот что я взял из ниши дары приносящей.

Крупный брусок мыла.

Мыло марсельское, оно же хозяйственное. Никаких штампов. Никакой обертки. Пахнет знакомо и приятно. Опять вспомнилась прабабушка. Она обожала хозяйственное мыло, используя его буквально везде. В ее доме всегда чувствовался запах хозяйственного мыла. Им же пахли и ее добрые теплые руки. Им пахла моя постиранная бабушкой одежда, сохнувшая на веревке за сараем. Я любил сидеть под трепещущими на ветру стиранными вещами и смотреть на узкую речку, лениво бегущую куда-то вдаль…

— Вот за это спасибо! — с чувством произнес я — Не знаю кому я там причиняю боль, когда дергаю третий рычаг… но за такие дары я буду делать это и дальше! Мне бы еще зубную пасту и щетку…

Увесистый кусок мыла я отнес к столу. Сбегал за ножом и аккуратно разделил мыло на четыре равные части. Три куска поочередно завернул в сухие тряпки. Вместе с ножом убрал их в тайник. И занялся стиркой. Первым делом выстирал трусы. Я хоть и стирал их каждый день, но это, по сути, было просто полоскание. Следом джинсы и рубашка. Носки. Затем настала очередь одеяла — оно сильно пахло затхлостью и гнилью. Подгнило от здешней сырости. Хозяйственное мыло перебьет этот запах. И оно же убьет микробов. Та же участь постигла клеенчатый плащ. И на этом кусочек мыла закончился.

Гигиена.

Те, кто шлет мне еду, а теперь и мыло, несомненно понимают важность гигиены. От нее напрямую зависит здоровье человека. А им важно, чтобы узники были здоровы и полны сил. Но не все узники подряд, а только те, кто с похвальной регулярностью дергает за третий рычаг. До других — тех, кто остановился на двух рычагах или несет службу с ленцой, пропуская интервалы — тюремщикам дела нет. И они не станут посылать мыло. Пусть мол лентяи живут в грязи. К чему кормить и следить за чистотой тунеядцев?

Мне же, похоже, удалось доказать — я не тунеядец. Я послушный исполнительный сиделец. Жажду подчиняться, жажду вовремя дергать рычаги. В любое дня и суток! Я не подведу! Надеюсь, именно так они обо мне и думают — я старательно поддерживаю реноме прилежного узника-работяги.

Закончив с хозяйственными делами, вернулся к работе. Особого выбора и не было — даже захоти я поспать пару часов, мне банально не в чем. Вся одежда стиранная. Одеяло мокрое. Я гол как сокол, не считая мокасинов на босу ногу и обмоток на коленях.

* * *

Тайник я нашел случайно.

Действовал методично, скреб пол квадрат за квадратом. Пятился назад вдоль стены. И уперся задом в стол. Повернулся. Глянул недовольно на помеху. И вздрогнул — от одного из кирпичей отвалился кусочек. А за ним обнаружилось темной отверстие с металлической окантовкой. Я так и шлепнулся на голую задницу, выронил звякнувший скребок и тряпку.

В столе!

Так и хотелось врезать себе по челюсти. Разумеется! По сути, это мощнейший кирпичный параллелепипед выдающийся из стены. Это часть стены. Но если за обычной стеной, как я уже увидел, находится железная решетка и крутятся купающиеся в багровом свете шестерни, то сам стол наверняка цельный. В нем нет пустот. И если есть желание и время, то вполне можно сделать прекрасный глубокий тайник. Чего-чего, а времени у сидельцев всегда в избытке…

Чего я сижу?!

Вскочив, поскользнулся, упал. Выругался. Проверил саднящую ладонь. Только ушиб. Мне урок — зарекся ведь торопиться. И опять веду себя как мальчишка. Пешка и матрешка лежали на столе. Специально оставил их там, чтобы были на виду и не выходили из моей головы. Смешно — положил ключ от сейфа на сейф и обыскиваю камеру в поиске сейфа…

Сейчас главное ничего не сломать… Отерев ключ тряпкой, для чего-то подышал на него, еще раз вытер. И вставил в скважину. Прикинул как должна открываться дверка. Повернул ключ против часовой стрелки. С отчетливым щелчком ключ повернулся. Я нажал еще раз. И ключ сделал второй оборот. Кирпичи под моей рукой вздрогнули и подались на меня. Показалась быстро расширяющаяся щель. Через секунду я подцепил край дверцы и потянул на себя. Она послушно открылась.

Она открылась…

Открылась…

Я не видел своего лица. Своих глаз. Но уверен, что смотрел внутрь открывшегося тайника с такой жадностью, с какой еще никто не до меня не смотрел. Уверен, что мое лицо было застывшим в жуткой гримасе выражающей самые различные чувства — надежду, жадность, страх и многие другие. Я чувствовал, как закаменели мышцы челюсти — с такой силой я стиснул зубы.

Тайник…

Когда дверца открылась полностью, я не шелохнул и пальцем. Но мой взгляд метался с безумной скоростью.

За дверкой оказалась глубокая ниша, выдолбленная внутри кирпичного стола. Я оказался прав — стол был цельным. Штабель кирпичей, соединенных бетоном. Немалую их часть аккуратно вынули. Внутренности ниши выгладили. Закрепили три петли, на них повесили тяжелую кирпичную дверку. Искусно врезали замок. Приладили все так, что дверка открылась бесшумно и плавно как дверь дорогого автомобиля.

И только затем в тайник уложили предметы.

Много предметов.

Первыми мне в глаза бросились кеды. Самые настоящие советские кеды. Шнурки аккуратно завязаны. Кеды вычищены.

Стеклянная банка. Незакрытая. В банке лежат монеты, несколько колец, цепочка. Тусклый блеск золота сквозь стекло.

Самодельная чернильница. Из пластиковой бутылки. Две тонкие палочки с металлическими концами испачканными чернилами. Яркий фиолетовый цвет.

Две книги. Одна с мягкой картонной обложкой. Средняя. Другая в кожаном переплете. Толстая.

Кипа перетянутых бечевкой бумаг.

Пара тряпичных свертков.

Три больших бруска хозяйственного мыла стопкой в углу.

Небольшая баночка с плотно закрытой закручивающейся крышкой. Внутри банки сухофрукты. Банка битком набита.

Небольшая деревянная коробочка. Самодельная. Ее стенки и крышка из тонких деревяшек подогнанных друг к другу. По дереву выжжен узор. Завитушки замысловатые. Без всякого смысла.

Длинный нож. Широкое лезвие. Деревянная рукоять. Лежит поверх кипы бумаг.

Вот это да…

Настоящие сокровища. Настоящие мать их сокровища! За одно мгновение я стал богачом!

Почувствовав дрожь в руках, заставил себя прикрыть дверку тайника. Сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Встал. Прошелся немного. Задержался у стола. Съел сухарь, запил водой. Почувствовав, что немного успокоился, вернулся к тайнику. Уверенно открыл его. Пришло время детального осмотра моего нового имущества.

Нож. Лезвие длиной с ладонь. Широкое. Толстое. Широкая кайма лезвие. Клинок чуть изогнут, кажется горбатым. Круглая деревянная рукоять хорошо сидит в руке. Нож не фабричный. Самодел.

Баночка с сухофруктами. Ломтики тоненькие, уложены плотно-плотно. Открыл крышку. В лицо пахнуло смесью запахов. Чуть-чуть попахивает гнилью, но ее забивают ароматы различных фруктов. Яблоко. Груша. Что-то еще. Незнакомый мне приятный запах. Закрыв баночку, поставил ее обратно.

Чернильница. Наполовину полна. Крышка двойная, пустотелая, прозрачная. В крышке темная пыль. Сухие чернила требующие добавления воды? Запросто.

Перо писчее? Стило? Чернильная самодельная ручка? Два хорошо обструганные тонкие палочки. На концах глубокие желобки идущие до примотанных нитью железных наконечников. Примерился. Да, вполне удобно.

Три больших куска хозяйственного мыла.

Деревянная коробочка. Крышка легко поддалась. Заглянул внутрь. Удивленно присвистнул. Это аптечка. Стеклянный шприц с тонкой иглой. Початый блистер с шестью таблетками цитрамона. Пузырек с пятью таблетками но-шпы. Серый бинт свернутый в рулон. Почти пустая склянка с корвалолом. Две ампулы с красными надписями «Среднизон». Как не терзал память, такого лекарства не вспомнил. Пять очень знакомых горошин завернутых в тряпичный лоскуток. Туба с двумя крупными таблетками «Желудочный пожарный». Название говорящее. Но припомнить такого в продаже не могу. Большая пипетка. Такое вот собрание медикаментов. Впечатление, что собирали с миру по нитке. И собрали почти бесполезный набор. Но на безрыбье и это сгодится

Кеды. Советских времен. Или я так думаю. Возможно, это новодел стилизованный под оригинал. Белая резиновая подошва. Синий тканевый верх. Белые шнурки. Кеды как новые. Мне слишком малы — как минимум на пару размеров. Даже пытаться не стану. Чего их так берегли?

Большая банка с монетами. Тяжелая. Заглянув внутрь, невольно вытаращил глаза — нечасто можно увидеть золотые монеты. Подцепив тяжелый кругляш, с уважением взвесил его на ладони. Золото. Отчеканен лик уже знакомой мне откуда-то женщины с властным лицом. Есть монеты серебряные. Есть советские рубли с Лениным. Причем их немало.

Как можно поставить рубль с Лениным наравне с золотой монетой?

Хотя почему наравне?

Глупая мысль. Наверняка курсы различны.

Стоп.

Какие курсы? Почему я рассуждаю так, словно здесь существует оживленная торговля?

А потому что обмен — то есть торговая сделка — отчетливо запечатлена на печати вырезанной на основании пешки. Хлеб в обмен на яблоко. Это торговля. И раз можно менять яблоко на хлеб, почему нельзя поменять кусок хлеба на рубль с Лениным, возникни такое желание?

Так что вопрос не в том, каков курс золота к советскому рублю.

Вопрос в другом — с кем в одиночной камере торговать?

У меня уже появились мысли на этот счет после осмотра головной части кельи. Но сначала надо эти мысли подтвердить, прежде чем всерьез в них поверить.

Продолжу осмотр тайника…

Перед тем как поставить тяжелую банку обратно в тайник, встряхнул ее. Сверкнули золотые искры. Звякнул и сместился тяжелый металл. Из-под пары монет выскочили золотые комочки характерной формы. Зубы. В банке хранились золотые зубы. Я увидел три. Наверно их больше.

М-да… золото — это золото. Прагматик во мне был спокоен как айсберг. Возникшая легкая брезгливость мгновенно исчезла. А вон выглядывает золотая вилочка — десертная. Я поставил банку обратно в тайник.

Две книги. Взяв толстую, открыл обложку. Перелистал. Хмыкнул. Язык непонятен. Буквы вроде наши, но складываются в невероятную тарабарщину. Зато есть картинки. Принцесса возлагает меч на плечо коленопреклонного рыцаря. Священник читает проповедь пастве. Лесной пейзаж. Речная излучина и одинокая лодка.

Я закрыл книгу и взял другую.

Советское издание 1980 года. Роман «Мертвые души». Гоголь. Мягкая обложка. Серия «Классики и Современники». Очень хорошая книга. Читал. Перечитаю.

Тряпичные свертки. Развязал крупный. Обнаружил форменную куртку. Два ряда блестящих пуговиц. Невысокий стоячий воротник. Никаких погон. Глубокие накладные карманы. Темно-синий цвет. Внутри куртки синяя фуражка с лаковым козырьком. Никаких эмблем. Куртка по размеру мне вполне подойдет.

Во втором свертке аккуратно сложенные брюки. Темно-синие. С черными лампасами. Мне широковаты, в длину вполне.

Чуть подумав, встал, разложил на столе фуражку, куртку, брюки и синие кеды. Ну да. Вот и комплект парадной одежды. Чистенькая, новенькая.

По праздникам одевался старик?

А здесь бывают праздники?

Что за торжественный случай в жизни заключенного может потребовать особой одежды?

Хм…

Ну… это точно не погребальный костюм. Потому что узники покидают камеру по частям, падая в ячейки решетки отхожего места. Узников рубят на куски. И владелец тайника не мог не знать какая участь ждет его мертвое тело.

Хм…

В голову приходит только пара праздников — день рождения и день освобождения. Даже пребывая в одиночном заключении может захотеться красиво одеться, соорудить себе особый ужин в день рождения. Как-то отметить этот день, на которым всем кроме тебя плевать.

Ну а день освобождения — это великий день. Тут и впрямь положено одеться торжественно и покинуть камеру с высоко поднятой головой.

А еще эти вещи изначально могли принадлежать старику — в то время мужчине средних лет, какому-нибудь служащему. Может быть железнодорожнику. Попал сюда идя на службу или домой. Он сберег костюм. Но кеды… кеды в эту легенду не вписываются. Такую официальную одежду с кедами не носят.

Возможно, ситуацию прояснит вон та кипа перетянутых бечевкой бумаг?

Развязав узел, я глянул на верхний лист. М-да… и как сие понимать? Лист разлинован. Несколько узких колонок заполнены строгими словами на неизвестном мне языке. Строчка к строчке. Бумага использована очень экономно. Промежутков между строчками нет — их разделяет тонкая фиолетовая или черная черта.

Ни могу прочесть. Но зуб даю — это не личный дневник. Тут все указывает на строгую отчетную ведомость. Бухгалтерский учет. Неужели нет ни одного понятного отрывка?

Один за другим я убирал верхние листы и откладывал в сторону. Порядок не нарушал — тут все кажется в хронологическом порядке. Новое сверху. Старое ниже. Архив.

Непонятно.

Тоже непонятно.

Лист за листом был заполнен одним и тем же разборчивым мелким почерком. Наверняка это почерк последнего владельца тайника, таскавшего в карманах матрешку с ключом и пешку с печатью.

Десятый лист. Двадцатый. Все листы исписаны с обоих сторон. И выглядит все как чистовик. Нет ни одной помарки, ни одной кляксы. Я начинаю склоняться к мысли, что он был гражданский служащий при какой-нибудь полувоенной организации — что-то вроде канцелярии гражданской обороны и тому подобное. Бумаги в строжайшем порядке.

Сколько же лет ты тут провел, дедушка? Ой немало…

И как же меня бесит, что не могу прочесть — сколько тут скрыто бесценной информации, а я пялюсь на бумагу как неандерталец на памятник космонавтике.

Еще лист в сторону. И еще.

Вот!

Другой почерк! И море клякс! Почерк прыгающий, трудно разборчивый. Да к черту почерку — язык русский! Вот оно!

Я жадно впился глазами в текст. По образцу лист точно такой же — разлинован на колонки. Строчка к строчке. Но на этот раз я понимаю каждое слово. Некоторое время я читаю, вникая в суть. Все стало ясно через пяток строчек. Это финансовая ведомость купца и службы доставки.

В первой строчке было указано с кем он встречается, какой предмет получает и что отдает взамен. Во второй строчке указано с кем он встречается, какой предмет получает для передачи третьему лицу напрямую или по цепочке и что за вознаграждение за это получает. Третья строчка повтор первой — только имена меняются.

Поразительно…

Просто поразительно…

Встреча с Тимуром Седым. Левое окно. Получен один золотой зуб среднего размера. Отдана теплая меховая шапка в плохом состоянии. В скобках пометка: (продешевил!)

Встреча с Банрой Безглазой. Правое окно. Получено для передачи четыре зеленых подгнивших яблока. Передать Унгру (левое окно). За услугу получено одно зеленое яблоко.

Встреча с Махно. Правое окно. Получено восемь пластмассовых пуговиц. Отдано одно зеленое яблоко.

И таких строчек десятки! Сотни! — если вернуться к верхним листам с непонятным языком! Сотни! И ведь это только середина бумажной кипы.

Это на самом деле архив, охватывающий очень много лет! Но архив, не несущий ни капли информации личного толка. Сухие финансы.

Финансы!

Ведомость финансовая!

В тюремной камере одиночного содержания!

Есть от чего умом тронуться!

Я перебрал спешно кипу и нашел первый лист с его корявым почерком. Начало его сделок. Время, когда он еще считался зеленым новичком — как я предполагаю. Читая, автоматически начал подсчитывать и прикидывать. И по моим предварительным прикидкам выходило, что неизвестный мне русский мужик, мой пред-пред-предшественник соблюсти свою выгоду умел! Из бумаг отчетливо видно, что каждая совершенная им сделка пусть на кроху, но делала его богаче. Еще я видел, что он предпочитал брать в качестве оплаты золото, серебро, рубли с Лениным, ювелирные изделия. И он избегал брать тряпьем и продовольствием. Иногда он совершал сделку приносящую ему несколько листов чистой бумаги.

Переворачивался лист за листом. Я всматривался в пометки на краях листов. Там были такие важные для меня пометки как: «Не забыть передать завтра Свену крестик», «Дворянка прибудет к левому окну послезавтра ко второму кормлению» и так далее.

Из этих пометок выходило, что подобные встречи у узников происходили весьма часто!

А еще окончательно стало ясно, что тут есть и женщины. Много женщин!

Одна моя теория с треском рухнула. Я-то думал, что сюда забирают только крепких мужиков средних лет. Но из указанных имен четко видно — не меньше трети деловых встреч узника происходило с женщинами.

В принципе все логично — если придерживаться системы и не саботировать, то и хрупкая девушка вполне управится с рычагами. Зря я решил, что для подобной жизни подойдут только мужчины. К тому же многие психологи утверждают, что женщины куда легче адаптируются к различным условиям. И в чем-то куда выносливее сильного пола. Не буду спорить. Хотя немудрено допустить ошибку и забросить в камеру женщину на начальной стадии беременности. Вот это жуть…

Опять мое воображение разыгралось. В условиях одиночного содержания оно стало работать куда лучше. Воистину нет для развития воображения средства лучше, чем лишение всей электроники и полного одиночества. Эта комбинация сотворит чудеса с любым мозгом — даже самым черствым.

Вот и сейчас я будто воочию увидел тяжело идущую женщину с огромным животом, силящуюся достигнуть очередной рычаг и превозмогая при этом начавшиеся родовые схватки. А вот и роды — страшные, мучительные, разверстый в никем не услышанном крике рот, кровь, плещущая на пол, а в конце жалобный писк явившегося в этот мир младенца…

Жуть… Надеюсь, что существует какая-то проверка, не допускающая заброс сюда беременных женщин. Очень надеюсь. Помимо ужасных условий жизни, вряд ли кто-то озаботится тем, что доставлять в камеру больше пищи. Даже если пищи хватит на первую пору двоим… ребенок ведь растет…

Прикинув общий объем ведомостей, я понял, что обеспечен делом на несколько дней вперед — это если просматривать более-менее вдумчиво. Если же захочу изучить все досконально, разобрать каждую запятую и поразмыслить над каждой кляксой — недели не хватит. Отличные новости! У меня полно свободного времени и его нужно занять чем-то полезным. А еще у меня уборка и дальнейшее обследование тюремной кельи.

Черт… да у меня в тюрьме больше дел, чем было на воле в последнее время!

Может тот хитрый неприметный мужичок был во многом прав?

Ладно… почитаем-ка вот эту строку. Тут пишут о передаче третьему лицу двух маленьких пружинок из авторучек. Вот для чего какому-то узнику могут понадобиться две пружинки из авторучек?..

* * *

Следующие трое суток прошли в непрерывном труде.

Я пахал как проклятый.

Скоблил пол, постепенно продвигаясь все дальше. Сначала добрался до туалета, затем и до перекрестка. Тут работал не так долго, как в «южной» части кельи — пол становился все холоднее. Пульсирующее дыхание стужи буквально опаляло. Одеяло я использовал как пончо. Сверху натягивал клеенчатый плащ, сильно пахнущий мылом и едва-едва заметно мертвечиной. Обмотанные тряпками руки приобрели удивительную сноровку. Я чистил пол с умением профессионального уборщика. Все меньше лишних движений, все больше продуктивности. Квадрат за квадрат очищались, одновременно принося мне порой мелкие полезности и рассказывая свою историю.

Обгорелые и целые спички — с размокшими головками. Кто-то ходил тут во тьме, подсвечивая себе спичками и не догадываясь, что надо дернуть за рычаг?

Еще зубы. Прогнившие и целые. Золотых нет. Только оригинальные. Хотя пара с пломбами.

Немало костей — рыбьих и птичьих. Когда обнаружил последние, то сильно оживился и с еще большим предвкушением начал ожидать звонка кормильни. И ожидание позднее оправдалось.

Обломки пластмассы. Сплющенный шарик от пинг-понга.

Деревянная завитушка, потемневшая и непонятная. То ли была кулоном, то ли обломок чего-то большего.

Мелкие осколки какой-то электронной платы. Возможно тут шарахнули о пол не ловящим сеть сотовым телефоном. В отчаянии угробил ценный девайс. Стоило ли того?

Пластмассовый пузырек. Пустой.

Волосы. МНОГО волос. Светлых и темных, коротких и длинных, кучерявых и прямых. Люди постоянно теряют волосы и если регулярно не убираться в помещении…

Битое стекло. Больше всего бутылочного — от винных бутылок.

Экскременты. Кто-то решил не пользоваться туалетом и справлял нужду, где придется. Животное.

Я не нашел ни одной вещи, которую можно было бы однозначно определить как женскую. Похоже, эта келья всегда была чисто мужской. И, похоже, в этой келье никогда толком не убирались. Картина складывается не слишком приятной. Даже почивший последний владелец тайника не был чистюлей. Ведомости вел аккуратно, а за камерой не следил. Они относились к келье с ненавистью. Или как к рабочему месту. Но не как к дому. А я старательно пестовал в себе мысль, что это мой дом. Пусть временный — но дом! И относиться к нему надо соответственно. Содержать в чистоте и полном порядке. Починить все сломанное. Повысить комфорт. Изучить до последнего кирпичика. Только так и никак иначе.

 

Пища. Она была. И было ее достаточно.

Кормили с уже установленной регулярностью — два раза в сутки. Жить можно. За прошедшие трое суток я трижды дернул за третий рычаг. И один раз получил за это очередное поощрение — хлеб, суп, треть бутылки вина и половину тощей курицы, разрезанной вдоль. Курицы! Вот откуда те птичьи косточки найденные мною в углах. Птичку я сожрал с жадностью. Хлюпал, хрустел, сопел, чавкал, облизывал жирные пальцы и обгрызал косточки.

Курица — единственная моя поблажка самому себе касательно пищи. Полученное еще одно морщинистое старое яблоко я разрезал на ломтики и убрал сушиться. Остатки первого яблока убрал в банку. Надежно закрыл. Нарезал немало сухарей. Следил за тем, чтобы есть достаточно, но при этом всегда оставлять что-то на запас.

 

Спорт. Я прогрессировал. Занимался с гирей все дольше. Все легче мне давались упражнения. Все быстрее восстанавливались мышцы после занятий. И снова я следил за тем, чтобы не переборщить со спортом. Никаких травм. Добавил упражнения с собственным весом — приседания, отжимания, пресс. Начал бегать. Мокасины жалко, но мне необходимо кардио, необходимо повысить выносливость. Жаль кеды из тайника мне слишком малы.

 

Послания внутри деревянных пробок — таковых не поступало. Пробка была одна — в последней бутылке вина. Но она оказалась цельной, и я убрал ее в общий тайник за лежаком. Однажды пригодится. Туда же спрятал все найденные предметы, могущие однажды оказаться полезными.

 

Документы. О да. Я изучал их постоянно. После уборки, после спорта, после душа, во время еды, во время отдыха. Я читал и читал строчки, пытаясь проникнуть в каждую деталь, жадно вглядываясь в редчайшие пометки. Я изучал и бумагу. Нюхал странные оранжевые чернила. С каждым новым часом посвященным изучению ведомостей, я узнал все больше. В этом помогали пометки. Постепенно передо мной выстраивалась странная картина окружающей меня действительности…

 

Вокруг меня много движущихся келий. Много таких вот одиночных и удивительно просторных тюремных камер снабженных набором рычагов и сводом неписанных правил. Я еще не узнал каким образом такие махины приводятся в движение и как это выглядит.

Живут узники по-разному. И поощрения получают различные — все зависит от выбранного ими образа жизни.

Минимум — дергать за два рычага. Келья будет двигаться, ты станешь получать питание два раза в день. Но не больше. Живи в грязи, питайся скудно, не имей сношений с внешним миром.

Но если ты действуешь за три рычага — тут уже меняется многое! «Разящий» третий рычаг — ключевой. Он самый важный. Почему? Потому что поощрений становится куда больше — кексы, жареная рыба, жареная птица, вино. Рай! А всего-то надо дергать за третий рычаг раз в сутки! И не обязательно с железной регулярностью — пару раз можно и пропустить.

Дальше — больше. Если ты служишь на совесть, если не позволяешь заработавшему механизму давать сбои, если дергаешь и дергаешь усердно рычаги… последует еще большая награда.

Какая?

Стыковка. Так я это назвал. Краткое свидание.

С кем?

С другим узником.

Каким образом?

С помощью окон.

И у меня есть два окна — по одному в боковых ветвях креста.

С помощью них и состоится краткое свидание с другим узником.

Как долго будет длиться свидание?

Точно не знаю, но, если верить одной пометке, слишком долго беседовать не получится. Счет идет на минуты.

Для чего свидание?

Для начала — беседа. Разговор. Любой разговор, пусть даже краткий, может здорово облегчить тяжесть одиночества. Не каждый человек способен выдержать долгое одиночество. Умом тронется. И начнет бодать стены в попытке выйти отсюда любым путем — либо живым и целым, либо мертвым и расчлененным.

А еще можно что-то обменять на что-то. Выбор за тобой. Ты предлагаешь — а другой может согласиться или отказаться. Можешь передать кому-то весточку. Записку. Вещь. Конечно, если доверяешь передаточному звену — на свой страх и риск.

При этом молва быстро разносит среди сидельцев слухи о надежности того или иного узника. Репутация здесь — на вес золота! Обмани один раз — и тебе больше никто и ничего не доверит. И, стало быть, лишишься своего законного процента за доставку.

Голова. Моя голова. Голова идет кругом!

Это же невероятно!

Если честно — дух захватывает!

Мне стало настолько интересно, что поменялись приоритеты — я по-прежнему жаждал вырваться отсюда, вырваться за пределы узилища, но только чтобы осмотреться снаружи, понять куда я попал.

Обратно домой я не хотел! В этом я был совершенно уверен!

 

На четвертые сутки, когда я закончил первую сегодня трапезу, кою называл обедом, по моей камере прокатился долгий звон. Следом послышался отчетливый лязг. Келья качнулась. Я схватился за край стола. Подхватил покатившуюся к краю матрешку. Убрал в карман пешку-печать. Повернулся к голове креста. План действий на такой случай я составил загодя. И руки начали действовать автоматически.

Подхватить сложенное одеяло. Набросить на плечи. Обернуть, завязать концы за спиной. Теперь клеенчатый плащ. Застегнуть. Поправить воротник. Проверить содержимое карманов плаща — я загодя положил туда несколько вещей из своего разросшегося имущества. Прокашляться — прочищая застоявшееся в молчании горло.

— Добрый день — прозвучало слишком хрипло.

Неуверенно. Не пойдет.

— Добрый день.

Уже лучше.

Хорошо. Пригладив отросшие волосы, я зашагал к перекрестку, мысленно сетуя, что не успел сбрить бороду ножом. Заточка у него неплохая, у меня теперь есть мыло. Наощупь бриться и раньше приходилось. Но не успел — занимался другими делами. Познавал мир и прогрессировал.

— Добрый день — повторил я, растягивая губы в легкой приветственной улыбке — Добрый день. Добрый день.

Я двигался к своей первой встрече с другим узником. И хотел выглядеть уверенным в себе и спокойным.

Я помнил. Репутация здесь — на вес золота.

Никто и никогда не должен принять меня за слабака и труса. Никто и никогда.

— Добрый день. Добрый день — повторял я. И с каждым шагом мои слова звучали все более уверенно. Плечи расправлены, спина выпрямлена, голова поднята, подбородок чуть вперед, ни в коем случае не смотреть исподлобья, руки держать расслабленно вдоль тела, не оттопыривать локти как мальчишка-забияка — Добрый день. День добрый вам. Добрый день.

Приостановившись у перекрестка, я глянул налево, затем направо. Зеленый огонек горел справа. Значит и мне туда.

— Ну… начнем, пожалуй — вздохнул я и свернул направо — Добрый день… добрый день…

Отправить