Глава 7

Поразительно, насколько логика и чувства несовместимы.

Моя аналитическая часть настаивала изучить найденный подземный бункер, дабы отыскать ведущий сквозь него путь наверх — в мертвый город. Этот маршрут будет куда более безопасным. Полная защита от ветра как минимум. А к этому всему еще и защита от резких падений температуры — в теории.

И в то же время что-то внутри меня решительно и даже отчаянно протестовало против такого варианта, настаивая, что лучше всего следовать старому продуманному плану — движение по заледенелой отвесной и неимоверно опасной скале. Коней на переправе не меняют, ведь так?

Стоп…

О чем это я?

Я не на переправе. Я на перепутье. И это две совершенно разные ситуации. У меня нет дикой отчаянной спешки, я не посреди бурной опасной реки. Я нахожусь внутри уютной теплой палатки, у меня в руках зажата кружка особенно крепкого и сладкого сегодня черного чая, ровно светит лампа, рядом сидят выжидательно три старика, ожидающие моего решения.

То есть — у меня есть время и возможность все обдумать. И если я приму решение разведать найденный нами бункер, значит, я пойду на это обдуманно, взвесив все риски и приняв их как обоснованные — как я всегда и поступал в своей сознательной жизни.

И раз так… тогда откуда в моей голове это упертое «надо идти уже продуманным старым маршрутом»? Более того — на задворках мыслей вертится скользкое словечко «проверенный» и в упор не могу вспомнить, когда и как я успел проверить еще нехоженый маршрут по обледенелой отвесной стене…

А потом я сделал еще один глоток горчащего несмотря на сахар чая и понял — да я же просто боюсь.

Вот в чем причина. Я боюсь не то, что идти — я боюсь даже зайти в ставший братской могилой бункер. Еще пара минут и несколько глотков понадобились для определения причины моего страха — я боялся боли и смерти. И именно поэтому я был готов рискнуть всем снаружи, болтаясь на веревке в порывах ледяного ветра. А боюсь я по той простой причине, что в последнее мое посещение подобного «объекта» закончилось догонялками с Ахавом Гарпунером. Я получил болезненные ранения, обморожение и едва не умер… И вот сейчас тот маленький трусливый «я» что живет в каждом из нас подал свой тоненький едва слышный голосок, требуя впредь избегать подобных мест.

Стоило мне понять причину своего страха… и я резко успокоился. Губы сами собой изогнулись в легкой улыбке. Раз дело лишь в страхе, а не в более серьезной, но еще не понятой сознанием угрозе… это ерунда. Страх я преодолевать умею.

— Ты принял решение — понял меня поднявшийся сюда Панасий Фунрич и облегченно выдохнул.

— Ага — кивнул я, продолжая улыбаться — Я принял решение. Мы заходим в бункер.

— Разумно…

— Экспедиция в вымороженный город продолжается — улыбнулся я чуть шире — Выдвигаемся через два часа.

— Тебе понадобится что-нибудь?

— Веревка — машинально ответил я, погружаясь в столь же глубокие, как и недавно размышления, но на этот раз они были куда более конструктивными — Мне нужна веревка и свет. Много света…

— Много света — повторил Панасий и взглянул на остальных — Вы слышали Охотника…

Старики зашебуршились, принявшись натягивать подсохшую одежду. А я продолжал потягивать остывший горчащий чай и прикидывать, какие именно сюрпризы может преподнести нам давным-давно вымерший бункер чужой цивилизации. Как не смешно, но на ум приходили лишь различные удобства вроде горячего душа и не слишком удобных металлических скамеек — сказывался опыт прошлых вылазок…

* * *

— Господи — выдохнул Гордиян и начал обмякать.

Я потянулся к нему, но подхватить успел уже у самого бетонного пола, где старик и застыл на коленях, вцепившись мне в руку и глядя перед собой. Зажатый в другой его руке дрожащий старый фонарик испускал упершийся в ледяную глыбу луч света.

— Тише — пробормотал я, слегка встряхивая уставшего замороченного деда — Тише, Гордиян. Им уже не помочь.

Странные дела творил этот лед, что порой казался пластичным. Вот и сейчас наплывший на мертвые тела в углу лед почему-то не помутнел, сохранив нереальную прозрачность. В результате луч фонаря легко проник в ледяную толщу и высветил четыре детских и одно женское тело. Мертвые сбились в кучу, сжавшиеся дети скрючились в одинаковых одеялах, приникнув к пытающейся обнять всех сразу женщины с распущенными длинными волосами. Так они и умерли. Трагичное ледяное полотно, что встретило нас в самый неподходящий момент — в момент истощения Гордияном как физических так и ментальных сил.

— Тише — вопреки собственным словам я встряхнул его чуть сильнее и, напрягая мышцы, начал поднимать — Тише, Гордиян. Меньше эмоций. Ладно? — перекрыв собой вид на мертвых, я повторил — Меньше эмоций. Пожалуйста…

Хапанув ртом воздух, Гордиян сипло выдохнул:

— Да… да… — и тут же закашлялся.

— Проклятье — пробормотал я, решительно толкая старика назад, одновременно опуская его на нагруженные веревкой, продовольствием и инструментами костяные легкие нарты на широких полозьях. Гордиян не противился, но как завороженный кривил и кривил шею, пытаясь снова увидеть вмороженные мертвые тела. Шепча ругательства, я укрыл его шкурами, развернул нарты и потащил их за собой по пустому широкому коридору, что шел в темноту. Стоящий на нартах фонарь с рычагом освещал небольшое пространство, отчего я, наклонившись вперед, налегая на ремни, шагал на самой границе света и тьмы, будто стремясь убежать во тьму от догоняющего света.

— Они… — слабо пробормотал Гордиян и снова хрипло кашлянул.

— Закутай лицо! — крикнул я, не оборачиваясь — Дыши носом! Медленно и неглубоко!

— Зачем назад? Давай туда… дальше… я в порядке… в порядке я!

— Ага — пробормотал я и снова чертыхнулся — Ведь знал же! Знал! Дыши медленно! Дыхание ровное и спокойное!

Не холод губит здешних стариков, а чрезмерные физические нагрузки и яркие эмоции. Испуг, злость, азарт и даже внезапная большая радость… все это опасно. Им нужно вести размеренную и предсказуемую на многие дни вперед жизнь. Пусть скучновато, зато без пагубного перевозбуждения для сердца и мозга.

Мы вошли в бункер вчетвером. Через сорок метров уселся передохнуть самый крупный из сопровождающих нас луковианцев. Он продолжал улыбаться, но его неестественно расширенные глаза и странно громкий голос дали мне понять, что этого пора возвращать в промежуточный лагерь.

Второй сопровождающий прошел с нами пятьсот метров, если верить тоненькой ненадежной веревке, служащей нам нитью Ариадны в этом ледяном аду. Но затем он откровенно сдался, усевшись рядом с парочкой сплетенных трупов и… заплакав так, как это умеют делать только старики — беззвучно, деликатно, стараясь сдерживаться, но при этом от их плача рвалось на части сердце.

Заплутать я бы не смог при всем желании и через десять минут уже пропихивал вялого Гордияна в расширенную дыру в стене. Кричать не пришлось — нас уже ждали и старика тут же приняли, вытащив, подняв на ноги и тут же втолкнув под меховой полог теплой палатки.

— За мной не пускать! — рыкнул я и незнакомый мне луковианец с лопатообразной заиндевевшей бородой торопливо закивал.

Взгляд зацепился за прикрытый шкурой продолговатый холмик у края обрыва. Уже приготовленная веревка лежала рядом.

Поняв, я спросил:

— Кто?

— Варно… — тяжко вздохнул старик и провел рукавицами по глазам.

— Тот что…

— Он держался сколько мог.

— Тот что вернулся вторым, да?

— Он все не мог успокоиться и продолжал плакать… а потом выпил чай, прикрыл глаза, улыбнулся… помолчал… извинился… и умер.

С шумом выпустив воздух, я сделал медленный осторожный вдох и выставил перед собой ладонь, останавливая шагнувшего вперед старика:

— Оставайся здесь. Наблюдай. Никого не пускай.

— Так я сменный. С тобой пойду!

— Нет! — отрезал я и ткнул пальцем в вылезшего из палатки Панасий — Ты слышал меня?

— Идти одному неразумно, Охотник.

— Хватит — качнул я головой — За два часа два изнемогших и один умерший… Гордиян кашлем давится. Это не поход…

— Идти одному опасно.

— Я осторожно — пообещал я и втянулся обратно — Дежурьте. Если что — дам сигнал светом. Если не вернусь через три часа — желтая тревога. Если не приду еще через час — начинайте меня искать. До этого не дергайтесь и никого за мной не посылайте.

Помолчав, глянув на мертвое тело под меджвежьей шкурой, Панасий тяжко вздохнул:

— Уверен?

— Уверен — проворчал я уже стоя по ту сторону толстенной стены — Здесь и без того хватает трупов. Вы страхуете. Я исследую.

— Да будет так… но через три часа мы выдвигаемся на поиски.

Кивнув, я махнул на прощание и заторопился по уже не раз хоженой за последние часы дороге.

Мы продвинулись совсем неглубоко, если замерять расстояние по прямой. Но убили два часа на неторопливое исследование боковых помещений. Планировка простая до тошноты. Два прямых основных коридора соединенных вместительными залами, что были снабжены всем необходимым для краткосрочного обитания чуть ли не всего населения городка. Жители были здесь же — безнадежно мертвые и сохраненные холодом в первозданном виде. Никаких следов разложения — а я осмотрел не меньше сотни трупов, если это позволяла сковывающая их ледяная броня. Более того — с каждым шагом, с каждым встреченным трупом и с каждой новой находкой я убеждался, что скорей всего холод их и убил.

А затем, примерно минут пятнадцать назад, мы с Гордияном окончательно убедились в этом, наткнувшись на еще одну трещину, что делила подземное убежище поперек, расколов как внешние, так и внутренние стены. Оба основных коридора оказались перебиты, но обвала не случилось — во всяком случае серьезного. Небольшие обломки не в счет. К тому же они были убраны к стенам, что говорило о многом. Там же — по два в каждом коридоре — нашлись и убедившие нас в «теории холода» находки. Двойные рычаги. Пара в этом коридоре. Еще одна пара строго напротив — во втором дублирующем проходе. Здесь вообще все дублировалось в целях безопасности — коридоры, системы освещения и обогрева. Вот только, похоже, никто не мог ожидать, что разнесенные на четыреста метров друг от друга, размещенные на противоположных поперечных стенах убежища системы жизнеобеспечения окажутся уничтожены одной зияющей трещиной, что достигала ширины чуть больше метра. За кирпичными стенами обнаружилась частая стальная решетка, мертвые искореженные шестерни со следами алой смазки, а дальше луч фонаря уперся в еще одну решетку и еще одну кирпичную стену. Еще дальше шли обломки природного камня…

После этих находок, шагая среди мертвых тел — мы потеряли им счет примерно на четвертой сотне — мы решили проверить еще одну очень очевидную теорию. Но не успели — Гордиян сломался, увидев «ледяное полотно» с мертвыми детьми. Хотя он уже давно дышал слишком часто, плюс его потряхивало, но я надеялся, что он справится с обуревающими чувствами. Не справился…

Что ж…

Таща за собой нарты со всем необходимым — их я потребовал сразу, первым делом подумав о том, что после еще одной встряски я могу оказаться запертым здесь — я двигался по коридору, размышляя только об одном.

Раз системы жизнеобеспечения вышли из строя, значит, у прячущихся здесь был только один вариант развития событий — очередная эвакуация. Они должны были покинуть стремительно остывающее и могущее обвалиться убежище. И плевать, что им пришлось бы выйти туда — в уже мертвый город в непосредственной близости от Столпа. Пусть это риск, но какие другие варианты? В бункере уже не отсидеться.

Но судя по количеству мертвых тел и их равномерному расположению в залах и коридорах… никакой эвакуации объявлено не было.

И раз так… возможно из этого бункера больше нет выхода?

Что-то во мне обрадованно шевельнулось и зашептало, перебивая едва-едва заметно звучащий в голове шепот Столпа — так ясно же что вход завален! Надо убираться отсюда. Затем передохнуть пару часов и двинуться наконец вверх по скале!

Усмехнувшись, я мысленным усилием оттеснил трусливого шептальщика на задворки сознания и чуть замедлил шаг. Не будем торопиться… не будем…

* * *

Первое время я двигался по бункеру с трудом. Психика продолжала сопротивляться нахождению в подобном месте. Все же есть в нас некий могучий инстинкт, что старается увести нас от места смерти. Это ведь был уже даже не страх, а просто нечто… зябкое… неприятное… Но стоило мне остаться одному… и как отрезало. Я разом вошел в рабочую струю, ноги заработали на автомате, в голове не осталось ничего кроме легкого белого шума. Я не размышлял. Я двигался, держась середины коридора, направляя вперед луч фонаря и таща за собой еще один источник света. Шел я прежним маршрутом, до последнего оттягивая неизбежное — встречу с выходом из подземного убежища. Но долго оттягивать не получилось и вскоре я уткнулся в неизбежное и настолько непреодолимое… что я даже не стал задумываться о способах преодолеть эту преграду.

А что тут думать, когда передо мной перекошенная подземными толчками многотонная стальная дверь, намертво встрявшая в сдавленном проеме? Высотой четыре метра, шириной около трех. Понятия не имею в какую сторону она открывается, но по законам бомбоубежищ открываться должна внутрь — если снаружи завалит, то считай ты в мышеловке, на тот случай если нет…

— Стоп… — пробормотал я, оценивающе оглядывая эту дверь с расстояния в десять метров — Стоп…

Ближе подойти я не мог физически. В этом месте два основных коридора сходились, образов квадратную унылую площадку размером в несколько теннисных кортов. Место реально унылое — серые бетонные стены, низкий потолок, такой же безликий пол, что сейчас покрыты инеем и льдом. Плюс отделенная ныне разбитыми стеклянными панелями клетушка со стальным столом и парой стульев. И дверь… и трупы… перед самой дверью небольшое пустое пространство — еще один намек, что она должна была открыться внутрь, а не уйти в стену или же отвориться наружу. А все остальное завалено трупом. Я впервые сумел понять, как на самом деле выглядит это словесное описание «завалено трупами». Тут не пройти. И не переступить — ногу поставить некуда. Вся площадка занята лежащими и сидящими замерзшими мертвыми телами. В центре нечто вроде сугроба, но стоило мне опустить луч фонаря ниже, и я понял, что снег только сверху — лежит на сшитом из кусков шатре, где столбами служат головы сидящих взрослых мертвецов, в то время как все остальное забито детскими скорбными фигурками. Все верно… пусть системы умерли, зыбкая робкая надежда на спасение все же осталась и большую часть детей перетащили к выходу, что превратился в тупик смерти. Укутывание в одеяла и одежду, прикрытие самодельным шатром… скорей всего это оттянуло неизбежное на сутки, может даже дольше…

Да нет… гораздо дольше… тут бились за выживание гораздо дольше… я это понял, когда увидел у дальней стены длинный ряд вплотную уложенную трупов. Они держались за жизнь до последнего. Первыми начали умирать больные, старые и малые. А затем пришла очередь всех остальных — уже от холода, что наконец-то проник сюда спасительным убийственным холодом. Уж лучше так, чем смерть от жажды под нескончаемый жуткий детских хрип агонии…

Передернув плечами, я глянул на циферблат термометра. Минус тридцать. Здесь на самом деле куда теплее чем снаружи — где холод чуть ли не инфернальный.

— Стоп — тихо повторил я, вспомнив о пришедший на ум мысли.

Оглядев найденный тупик последний раз, я развернулся, сдернул с места начавшие пристывать нарты, не забыв сначала дернуть за рычаг и зашагал обратно, к примеченному раньше, но пропущенному месту.

Логика…

Вопрос первый — где резервный выход? Учитывая тотальное дублирование всего и вся, отсутствие второго выхода, расположенного как можно дальше от основного, объяснить невозможно — второй выход быть обязан.

Вопрос второй — где техника? Она должна быть — судя по размеру входного проема и избыточно широким коридорам.

Вопрос третий — а где собственно ЦУБ? Аббревиатуру я выдумал сам, обозначив так «Центр Управления Бомбоубежищем» по аналогии с центром управления полетами. Я нигде не увидел заветной комнатушки с массивными консолями, экранами и креслами занятыми замерзшими трупами. Все что мне встретилось в исследованной части убежища — жилые, санитарные, складские и хозяйственные помещения. Все двери были открыты, внутри полный хаос — явно искали средства выживания. Я видел банки и контейнеры с крупами, пакеты с чем-то неизвестным, но явно съедобным. Я увидел целых две распотрошенных медпункта, причем один был снабжен еще и карантинным отсеком с прозрачными дверьми — внутри нашлись только трупы, и они явно умерли не от инфекционной болезни, а от истощения и холода. Да я в общем многое увидел… и кое-что даже забрал — неработающие странноватые зажигалки из металла, несколько невскрытых прозрачных пакетов с намертво застывшими простынями, различные декоративные украшения, четыре необычных пистолета — если их можно так назвать… Да я много чего нагреб в нарты и не собирался этим ни с кем делиться или даже кому-то показывать. Законная добыча первопроходца. Но изучая, собирая, присматриваясь… я так и не нашел центр связи. Подобная подземная структура не может обойтись без центра связи. И раз я его не нашел… значит, он может быть только в одном месте…

Через десять минут я замер рядом с мной же недавно оставленной лыжне, не забыв пристально изучить пол коридора — он был покрыт тонким слоем то ли снега, то ли многолетнего инея по всей территории убежища. Само собой, слой был нетронутым — до моего здесь появления. Видя по возвращению только свои следы, я убеждался, что абсолютно один в этом стылом могильнике. Никто не крадется за мной. Правда эта дурацкое убеждение сыграло со мной злую шутку, едва не доведя до инфаркта — примерно час назад выйдя в другой коридор, я дернулся обратно, увидев на снегу чужие куда меньшие по размеру следы… Понадобилось несколько секунд, чтобы понять — мы уже были здесь и это следы Гордияна. Так что теперь я точно знаю какие именно чувства испытал Робинзон Крузо — будь он реальным персонажем — увидев на песке след чужой босой ноги. Тогда же я, чуть придя в себя, выпив остатки чая, чтобы убрать ком с горла, хрипло произнес саму собой появившуюся цитату из Робинзона:

— И вдруг, к великому своему изумлению и ужасу, увидел след голой человеческой ноги, ясно отпечатавшийся на песке! В страшной тревоге, не чувствуя земли под ногами, поспешил я домой, в свою крепость. Мысли путались у меня в голове. Через каждые два-три шага я оглядывался. Я боялся каждого куста, каждого дерева…

Я сумел справиться с эмоциями и остался в бомбоубежище. Но меня еще потрясывало некоторое время, что пошло только на пользу, позволив держать себя в напряжении. А еще появилось стойкое желание бросить все и прямо сейчас отправиться в гости к Апостолу Андрею — пить горячий чай, жевать жаркое из медвежатины, слушать рассказы и не забывать про турник…

Вспомнив об этом уже потускневшем мальчишеском желании, я усмехнулся и кивнул:

— Скоро… уже скоро…

Говоря эти слова, я не сводил взгляда с покрытых льдом каменных глыбы. Тут повсюду лежали почти невидимые из-за снега убранные к стенам кирпичи, куски бетона и мелкое каменное крошево. Это ввело меня в заблуждение — я решил, что тут была слабина и стена обрушилась во время землетрясения. Но стоило мне упереться в тупик там на площадке, и я сразу понял свой промах — где железная решетка? Она обрушиться никак не могла. Литая сварная конструкция… ее могло разорвать, могло жестоко согнуть, но исчезнуть она никуда не могла. Однако тут за якобы обрушившейся кирпичной стеной были лишь камни…

Изучив при свете фонаря каменную груду, я наконец увидел ожидаемое — вклиненные между камнями кирпичи и какие-то пластины, а также едва заметную свисающую веревку, что уходила под потолок и исчезала в широкой снежной прослойке у самого свода. находилось по центру левого основного коридора. В правом ничего такого не было — сплошная стена. А тут… тут заваленный проход с вполне проходимой щелью над неподъемными глыбами, что сейчас была забита снежной массой.

— Ну что ж — буднично произнес я, скидывая с плеч лямки нарт и вытаскивая из поясной петли ледоруб — Поглядим…

Если с основным выходом меня постигла неудача, то может резервный подарит шанс избежать карабканья по отвесным скалам в минус пятьдесят с лишним по цельсию?

* * *

Они бились до самого конца. Потратили каждую секунду с толком, стараясь вырваться из стремительно остывающей ловушки.

Я понял это на втором метре раскопок верхней части обвала. Мне не пришлось искать лазейку между камнями и спрессованными комами стылой земли — достаточно было следовать за несколькими обнаруженными веревками с узлами и цепями. Сначала я выгребал снег и лед, а затем наткнулся на вытянутые вперед руки трупа. Я невольно содрал снег с его потемневших рук и увидел содранные местами ногти, грубо намотанные и местами сползшие повязки с участков, где была содрана кожа. Этими руками спешно оттаскивали камни, гребли землю, выворачивали сломанную арматуру…

Потратив десяток минут на откапывание покойника, я убедился, что он не примерз к камню, после чего обвязал вытянутые руки веревкой, сполз вниз и потянул. Пришлось постараться, чтобы стронуть мертвое тело с места, но его положение облегчило задачу — тянуть прямое и скользкое вниз по склону не сложно. А вот наоборот… как там в поговорке? Любишь кататься — люби и саночки возить… Промерзлые «саночки» с шумом слетели с поврежденного мной снежного склона обвала и ударились головой о пол. Хоть я и понимал, что давным-давно погибшему плевать на все происходящее с его бренной плотью, меня все равно укололо чувство вины. Оттаскивая тело в сторону, отвязывая веревку и уходя прочь по коридору убежища я невольно размышлял о том, насколько по-разному мы относимся к тому, что случится с нашими бренными оболочками после нашей смерти. Не то чтобы меня занимала эта тема, но я несколько раз оказывался слушателем порой весьма оживленных, если не сказать ожесточенных дискуссий о том, как следует поступить с нашей мертвой плотью после смерти. И меня всегда удивляло насколько трепетно порой многие относятся к тому, что станет с их телом. Кто-то свободно завещает свое тело на научные исследования и ему плевать, что его плоть распотрошат, сожгут или просто оставят обнаженный труп гнить на куче мусора на следующие пару лет — как раз ради изучения процессов разложения. А кто-то оставляет завещание на пять страниц мелким текстом, где лишь пара строчек отводится финансовым делам и прощанию с родичами, а остальное касается лишь тщательно продуманного погребального ритуала, где предусмотрено все плоть до маникюра и парфюма…

Хотя меня сейчас больше удивляет другое.

Парадокс…

Почему я чувствую вину перед тем, кто давно умер, да и еще является представителем расы, что перенесла нас сюда и поработила? Это глупо. Но все равно я чувствую странную вину за то, что потревожил их посмертный покой. Скорей всего это из-за скорбных детских тел, чей вид тяжело давит на психику и порождает странное чувство вины, будто у меня был шанс сохранить их жизни…

Благополучно добравшись до пролома, что позволил мне проникнуть в подземное убежище, я облегченно скинул с плеча мерзлую веревку нарт, нагнулся, чтобы пролезть в расчищенную дыру и… замер в неудобной позе, сквозь уши меховой шапки услышав какой-то разговор.

Слов я не разобрал. Но силу голосов оценил — там разговаривали на повышенных тонах. Разговаривали зло и нетерпеливо. Не двигаясь с места, я чуть сдвинул закрывающую ухо шапку и прислушался. Теперь звенящие стариковские голоса доносились куда отчетливей. Но оставались все столь же непонятными — речь шла на луковианском, это я понял сразу.

Простояв пару минут, я терпеливо вслушивался в незнакомые чуждо звучащие слова вроде мягкого, но сейчас крайне сердитого языка. Там у палаток разговаривали минимум пятеро, причем перебивая друг друга, перекрикивая…

Я человек обстоятельный. И всегда стараюсь «выяснить, прояснить и уяснить» как ворчливо говаривала моя бабушка, когда я отказывался переходить к следующей странице школьного учебника даже если заучил ее наизусть, но не до конца понял суть материала. Но еще я доверяю своей интуиции, внутренним ощущениям. И поэтому еще через минуту я уже удалялся прочь, волоча за собой нарты с опустевшими термосами. Я уходил от тепла и условной безопасности, уходил продрогший, клацающий зубами, понимающий, что резко повышаю свои шансы заболеть, но я все же уходил. И по очень простой причине — я понял, что стоит мне вернуться в перевалочный лагерь и в подземное убежище меня уже не пустят. Пусть они разговаривали на незнакомом мне языке и речь могла идти о чем угодно, но я был убежден в своей правоте. И поэтому ускорил шаг, гоня себя к обвалу, от которого хотел отдохнуть…

Раз времени в обрез — терять не буду. Как и делать паузу на размышления. Вернее, размышлять я не перестану, но делать это буду по ходу дела.

Оттолкав труп к стене, цепляясь за веревки, я поднялся до потолка и втиснулся в расчищенную щель. Ползком продвинувшись на пару метров, взялся за лопатку и принялся выбрасывать рыхлый потревоженный снег и куски льда. Порой лезвие ударяло с таким ясным звоном по старому льду, что казалось будто оно сейчас высечет искры…

Почему я так заторопился?

Потому что я бывший предприниматель, бизнесмен и чуток рейдер. Основную часть своего состояния я сделал на двух перспективных на мой взгляд небольших компаниях, где руководство было ни к черту. Менеджмент думал лишь о собственном обогащении, репутации, непотопляемости ну и о золотом парашюте — чисто на всякий случай. Поэтому управляемые ими компании гнили на корню, хотя этими самыми гниющими корнями обвивали очень неплохие активы… там даже свои ноу-хау имелись. Так что я просто ждал нужного момента, предварительно скупив акции и тщательно отслеживая все, что происходило с этими двумя потускневшими плохо ограненным бриллиантами… А когда пришло время действовать, я своего шанса не упустив, войдя в руководство, заручившись поддержкой остальных весомых акционеров и начав действовать жестко…. Еще через год я продал свои акции с огромной выгодой и вышел из дела…

К чему это все?

А к тому, что я хорошо знаю насколько порой вонючая движуха поднимается в тот момент, когда кто-то натыкается на нечто важное и стоящее, будь то новое рудное месторождение, нефтеносный слой, научный прорыв или же забитое замерзлыми трупами убежище чужих… Как только случается такое открытие… сразу же начинается чистка. Неугодных и лишних убирают. Кого-то переводят в дальний филиал, других увольняют, третьих порой устраняют со своего пути куда жестче. Так или иначе лишних убирают. В моем случае, думаю, все будет проще — меня горячо поблагодарят за неоценимую помощь, подарят грошовые бусы и выпнут на холод.

Я уверен в этом. Потому что я получил работу по разведке мертвого города не от головного офиса так сказать, а как раз от небольшого и полностью подвластного ему филиала.

Восемь Звезд — вот название старейшего луковианского бункера в этих землях и одновременно головного офиса всей здешней луковианской братии. Пусть они иначе выражают свои эмоции, но в главном я ошибиться не мог — говоря о своем «начальстве» Панасий говорил с глубоким уважением и почти нескрываемой опаской.

Наткнувшись еще на две лежащих бок о бок трупа — мужчины средних лет — я с огромным трудом вырубил вокруг них снег, действуя уже из последних сил. При этом, ощущая мучительную боль в ноющих плечах, руках, спине и даже коленях, я заодно ощущал и сильнейшее удовлетворение. Еще бы — в очередной раз подтвердилось, что я не зря нещадно тренируюсь последние недели, на каждой тренировке доводя себя до изнеможения. Чтобы я смог сделать сейчас, оставаясь в прежней оплывшей дряблой форме уже пузатенького мужика средних лет? Да ничего не смог бы. Уже плелся бы тихонько по стеночке к выходу, зная, что дальше продвинуться мне не по силам.

Вытащив помехи, я прислушался и, не услышав ничего подозрительного, торопливо забрался в лаз. Наспех расчистив проход, ползком добрался до снежной стены и опять ударил, преодолевая боль. Меня било крупной дрожью и это меня беспокоило куда сильнее чем мышечная боль и жжение.

Время принять решение.

Сколько?

Пять… нет… еще десять минут.

Десять минут. Если ничего не отыщу — то так тому и быть. Я вернусь в тепло, зная, что сделал все от меня зависящее. Отмораживать себе легкие я не собирался. Одет я тепло, но давно сжег весь запас калорий, горячего питья нет, в горле будто комок снега застрял, а пальцы ощущаются так смутно, что и понять каково их состояние. Текущая температура — минус сорок три.

Выбивая куски из снежной стены, я медленно продвигался, продолжая тихо улыбаться под шерстяной маской. Куда я? Зачем? Ведь наверняка я зря стараюсь. Даже если наткнусь на второй выход, то что мне это даст? Там стальная многотонная дверь. Разве что центр управления может иметь какую-то ценность — информация, например.

В общем, перспектива крайне туманная. В город я точно выбраться не успею. Но я продолжал копать и копать, просто отсчитывая отведенные себе на эту авантюру минуты. Пусть там очередной тупик — я хотя бы проясню для себя этот момент и испытаю облегчение. Я докопаюсь до сути…

Удар…

Еще удар…

И я провалился, медленно, но неудержимо начав сползать по пологому склону. Мотнув головой, стряхнул снег и удивленно моргнул, увидев перед собой коридор с нетронутым снежным покровом. Замерев у подножия склона, едва не уткнувшись носом в три снежных продолговатых бугра, я замер, всматриваясь.

Широкий коридор тянется вперед. Насколько далеко — сказать не могу. Мой фонарь почти сдох и рассмотреть удается немногое. Зато и без фонаря я увидел вдалеке красное пульсирующее свечения. На миг почудилось, что метрах в сорока от меня в темноте бьется огромное обнаженное сердце. Я даже прислушался — нет ли гулких звуков удара гигантской сердечной мышцы…

Выругав себя, поднялся и зашагал вперед, взрывая снег и обходя снежные могилы. Тел я не считал, сосредоточившись на том, чтобы переставлять ноги и не споткнуться. Сосредоточенность на ходьбе не помешала мне увидеть вскрытые стальные панели — наконец-то что-то разумное и с доступом, а не как в тюрьме. За панелями видна решетка с вынутыми секциями. Дальше уже знакомые шестеренки, прозрачные трубы с замерзшей красной смазкой… я не техник, но одного взгляда хватило, чтобы понять — отсюда вынуто немало запчастей, причем даже скорее выломано, а не откручено. Действовали в грубой спешке — и их можно понять, учитывая тогдашнюю ситуацию.

Пройдя дальше, убедился, что встряска не пощадила и эту часть подземного бомбоубежища. Стены пробиты во многих местах. Похоже, что здесь удары были даже пострашнее — вздыблен пол, перекошены дверные проемы, даром они стальные, по потолку тянется забитая серым снегом длинная широкая трещина. Вдоль стены громоздятся снежные кучи. Не удержавшись, проверил пару и убедился в правоте своей догадки — тут отвалы явно позднее оттащенных сюда камней, обломки кирпичей и земля — вот откуда следы повреждения на руках тех, кто трудился здесь до самой смерти.

Зачем разбирали умершую технику за стеной?

Попытка починить отопление? Вполне логично. Они старались, но у них не получилось. Бункер умер.

Или же они пытались что-то сделать вон с тем странным багряным свечением, что с каждым шагом становилось все ближе. Глупо вот так вот спешить. Но я знал, что второго шанса не будет и упрямо переставлял налитые свинцом ноги до тех пор, пока не дошел до конца коридора, где и замер, медленно ведя перед собой фонариком.

Второй выход?

Ну… наверное это можно и так назвать…

Наверное…

Если высветившаяся спустя пару минут в отупелом от усталости и холода мозгу догадка была верна.

Это выход. Да. Второй выход или же вход.

Мой вина. Мой промах. Я не учел, что имею дело с чуждой нам не только по духу, но и по технологиям расой. В нашем человеческом понятии резервный выход — это вторая укрепленная дверь на максимальном удалении от основного выхода. А в их понятии второй выход это… устройство для телепортации.

Другого я, глядя на квадратный зал с квадратной же стальной пластиной на полу, придумать не смог. Тут все указывало на это — как в плохом фантастическом фильме с дешевыми актерами и грошовыми спецэффектами.

Торчащие в углах металлические стержни со странными насадками на концах, направленными в центр пластины на полу. Тянущиеся по стенам провода и прозрачные трубы с вполне жидкой красной смазкой. Стоящая в паре шагов от меня одинокая консоль, от которой и отходили все эти провода и трубы. С одной стороны длинная консоль жестоко смята упавшей с потолка глыбой. Там же страннейшее и явно самодельное сооружение похожее на вытащенную из будильника начинку — вместе с каркасом. Даже циферблаты в наличии, хотя процесс явно не завершен, если судить по вон тем перекошенным шестерням…

Вот чем занимались узники бункера — поняв, что основной выход заблокирован, они пытались восстановить телепортационное устройство.

А энергия…

А энергия вон она… в центре консоли стоймя торчала штуковина, что больше всего походила на старинный стеклянный электропредохранитель — такие я в детстве видел в электрощитах. Стеклянная колба с металлическими длинными колпачками на концах. А в центре натянута проволока. Только здесь вместо проволоки внутри стеклянной колбы равномерно пульсировал синий сгусток энергии. И в такт ему пульсировала красная бурлящая жидкость в стеклянных трубах на стенах — вот и эффект бьющегося огромного сердца.

Дальше я действовал как бездумный автомат.

Подойти к консоли. Убедиться, что не ощущаю жара. Протянуть руку — не быстро и не медленно — коснуться перчаткой «предохранителя». Замер… выждал… ничего не произошло… Взяться уже пальцами, медленно потянуть наверх… и у меня в руке оказался «предохранитель» длиной в мое предплечье и примерно такой же толщины. Щелчок… я вздрогнул и опять застыл, глядя на сошедшиеся железные колпачки, что спрятали стеклянную колбу в себе. Теперь у меня руке странный металлический круглый… слиток… с глубокой черной резьбой по светлому почти серебряному металлу.

Развернувшись, я почти бегом рванул по коридору, чувствуя, как в крови начинает бушевать адреналин, что удвоил мои силы.

Убрать находку под одежду, спрятав поглубже. В голове одна мысль — если это что-то вроде контейнера для хранения радиоактивных материалов, то я самый тупой кретин из всех живущих вокруг Столпа. У живота поселился холод — от стылого металла. А я продолжал двигаться, за секунды преодолев коридор, взобравшись по склону завале, пробравшись через узкую щель и там ненадолго задержавшись, чтобы пару раз ударить сапогом по своду. Рискованно… я едва успел выбраться прежде, чем свод обвалился, перекрывая щель. Скатившись по противоположному склону, я схватился за веревку нарт, сдернул их с места и побежал по уже хорошо знакомому маршруту.

Насколько плохо я поступаю?

А это решится в ближайшие минуты….

 

Около выхода меня уже ждали. Не пятеро. Шестеро. Шестеро закутанных в теплую одежду стариков с оружием. На меня свои рогатины направлять не стали, напротив — радостно загомонили, хлопнули по плечам, поторопили к еще чуток расширенной щели. Оставив нарты, я послушно протиснулся на ту сторону, оказавшись в снежной пещере, где меня встретил сам Панасий, стоящий чуть впереди еще четверых жителей бункера. Панасий тоже улыбался, но вот его глаза за линзами защитных очков… они были откровенно опечаленными.

— Как рад твоему возвращению, Охотник.

— З-зам-мерз — выдохнул я и поспешно вцепился в протянутую кружку с кофе.

— Еще бы! Столько пробыть там! Знаю твое упорство… но может спустимся? Поешь в нормальных условиях, обогреешься…

— Ага — буднично кивнул я, хлебая горячий кофе и ничего не чувствуя.

В глазах Панасия мелькнуло откровенное облегчение, и он тут же указал рукой на шкив с веревкой:

— Я за тобой.

Допив кофе — мне это потом аукнется — я ткнул пальцем в термос и получил его без всяких возражений. Еще через пару минут я уже скользил вдоль стены, спускаясь к приветственно светящейся стеклянной колесницы. Стоило мне коснуться ледяного пола, как карабины услужливо отстегнули, меня бережно подхватили под локти и повлекли к дрезине. Кто-то незнакомый за спиной успокаивающе произнес:

— Твои вещи уже спускают, Охотник.

Быстро они…

Вслух я не сказал ничего, продолжая играть роль уставшего, замершего и ничего не соображающего. Когда в машину забросили мои пожитки, я никак не отреагировал. И из своей роли я не выходил всю дорогу, медленно отогреваясь, жуя застывшими губами мясо, жуя печенья и конфеты, запивая все кофе. Я не ел. Я заправлялся горючкой для следующих действий и боялся только одного — лишь бы не провалиться в сон. Так устал и замерз, что даже кофе не поможет…

Сопровождающие меня молчали — их было четверо — но все улыбались, протягивали еще и еще угощение. Я улыбался в ответ и ни о чем не спрашивал, зная, что так и так мне все сообщат. Так и случилось, как только я вновь оказался в «купе», где спал прошлой ночью.

— Тут такое дело… — тяжело вздохнул сутулый старик в слишком большом для него свитере — Мы глубоко благодарны тебе, Охотник… но дальше там мы… мы в общем сами… дело в том, что…

— А? — я взглянул на него так сонно, что тот все понял и с великим облегчением всплеснув руками, указал на кровать.

— Отдыхай. Потом поговорим…

— Потом — вяло кивнул я, опускаясь на кровать — Потом…

Жестком отказавшись от помощи в раздевании, еще одним красноречивым движением я выразил свое следующее желание и понятливый луковианец ушел, обронив, что через минут пять подадут горячий суп и чай. Я не ответил, сидя на краю кровати и осоловело глядя в пол.

— Дальше мы сами — пробормотал я с кривой усмешкой, как только убедился, что остался один.

Поднявшись, едва не охнув от боли в коленях, я подхватил с кровати сверток с личными вещами, бросил его на стоящие у стены нарты и ровным шагом пошел по узкому нисходящему коридору.

Каковы мои шансы?

Понятия не имею. Но здесь задерживаться я не стану — меня не факт утаивания гнал прочь, а инстинкт самосохранения. Я только что обнаружил телепортационное устройство. Скоро его найдут луковианцы. И сообщат в «головной офис», не забыв упомянуть, что один чужак в курсе этого великого открытия. Как поступают с нежелательными свидетелями? Меня может даже не убьют. Но просидеть всю жизнь под домашним арестом у ласковых луковианцев — ласковых ли? — я не собирался.

Пройдя через «теплицу» и «трупную прихожую», я натолкнулся на группу из трех стариков, что удивленно потеснились. Мягко улыбнувшись им, протащил мимо нарты, свернул, толкнул дверь и… вывалился в дышащую морозом темень, что тут же швырнула мне в лицо горсть колкого снега.

Избегая эмоций, буквально давя их, я натянул снегоступы и двинулся вниз, взяв курс на пещеру, где спрятал вездеход. Я несу у груди бурю… настоящую бурю… и важно сделать все правильно… и быстро…

Быстрее… быстрее…

Отправить