Глава 11

О чем думает человек бредущий по погруженному в сумрак бескрайнему снежному пространству?

Что за мысли его обуревают?

Какие эмоции толкают его вперед, а какие тянут назад?

На восьмой час медленного продвижения вперед я сполна познал все это и на каждый из вопросов теперь могу дать четкий ответ.

Чем дальше я удалялся в ранее неизведанные и отдаленные от убежищ земли, тем страшнее мне становилось. Первые часы я брел в постоянном нервном напряжении, то и дело пугливо оглядываясь, злясь на себя за столь непрофессиональное поведение, удивляясь своей… пугливости.

Мне было страшно. Чертовски страшно.

Самое сильное и почти непреодолимое желание — повернуть назад.

Разум услужливо подкидывал одну за другой уважительную причину неудачи.

В одиночку такое делать нельзя. Мне следует вернуться и уговорить Апостола пойти со мной. Приложив усилия, я смогу его убедить — в старике еще горит искра, он еще легок на подъем. Вдвоем нам будет куда легче.

Я выбрал неподходящее время. Метель разыгралась. Ветер в лицо. Каждый шаг дается с огромным трудом. Я продвигаюсь с втрое меньше от планировавшейся скоростью. Я можно сказать бреду, быстро теряя силы. Меня толкает обратно к тускло светящейся громаде Столпа. Следует если не вернуться, то хотя бы закопаться прямо сейчас и переждать плохую погоду.

Я еще не готов. Сейчас будет очень разумно повернуть назад и за сладким крепким чаем в безопасной берлоге Апостола, на бумаге следует составить подробнейший план с уймой последовательных пунктов. Я неспешно распланирую будущий месяц, поделив его на неравномерные отрезки, которые будут потрачены на тестовые долгие ночевки в снежных норах, на дополнительные тренировки, на охоты на зверей покрупнее, на отработку долгого передвижения в снегоступах. На… на… на… Я отмахнулся от этой мысли, но она раз за разом возвращалась, обрастая все большим количеством деталей.

И тогда я сделал единственное возможное.

Я поддался.

Я сдался этой трусливой мысли, согласился с тем, что я еще не готов и с огромным энтузиазмом погрузился в смакование того, как неспеша начну составлять этот подробный план, как буду готовить экипировку, как начну выполнять пункт за пунктом. Я буквально смаковал эти идеи, обсасывал их, пережевывал, сортировал, размещал любовно по полочкам мысленного проекта с броским названием «Охотник готовится!».

И при этом я продолжал механически переставлять ноги и палки, продолжал делать шаг за шагом вперед, таща за собой нарты. Мысленно я сидел в тепле и уюте, занимаясь умным делом. А в реальности я пробивался сквозь снежную метель, уходя все дальше в темноту неизведанного.

И получилось. Действительно получилось. Я внезапно успокоился, повеселел, откуда-то появились дополнительные силы, ледяной ветер уже не казался таким страшным, а незнакомые прежние холмы… ну что ж теперь? Познакомлюсь и с этой местностью.

Вот уж какое неожиданное и необычное доказательство истинности старой поговорки «плох тот солдат, что не мечтает стать генералом». Хотя это вроде как не поговорка, а скорее высказывание прославленного полководца, если меня не подводит память. Как бы то ни было — высказывание подтвердилось. Пока новичок погружен в мечты о том, как однажды он станет истинным полярником-асом, он шагает и шагает сквозь метель, не замечая, как за спиной остается все больше пройденных километров.

У меня еще оставались силы, я мог продвинуться еще с километр, не опасаясь при этом рухнуть без сил, но я предпочел сделать остановку. Выбрав подходящий солидный сугроб, выглядящий настоящим коттеджем с еще не прорубленными дверью и окнами, я подтащил нарты поближе, стащил снегоступы и взялся за лопатку. Рюкзак с модифицированной усиленной рамой и козырьком оставался на плечах. Безопасность прежде всего. Только прокопав восходящий широкий проход, «припарковав» в нем нарты и забравшись туда сам, я избавился от тяжести и без сил вытянулся на снегу, давая себе первую передышку.

Как же далеко я от дома…

От дома здешнего — от Бункера.

Стоп.

Откуда такие мысли? Сколько раз я говорил себе — мой дом не в Бункере. И не в берлоге Апостола.

Мой дом — вот прямо тут на текущий момент. В этом толком не законченном снежном коридоре-тупике. У меня в руке лопатка и прямо сейчас я отстрою себе пусть совсем небольшие, но при этом вентилируемые и теплые хоромы.

Помни! Твой дом здесь. Ты здесь не выживаешь. Ты здесь живешь. Сколько раз мне еще надо повторить эту простую истину своему рассудку, чтобы он наконец осознал ее и принял? Я должен относиться к этой снежной пустоши с той же привычностью и любовью как северный охотник относится к кормилице-тайге. Какой охотник живет в деревне? Да никакой. Настоящий охотник-промысловик там лишь изредка ночует. Вот и я так.

Вот и я так…

И снова, пока я разговаривал сам с собой, руки привычно делали дело. Вырезав в снегу уютное помещение, пробил щель для вентиляции, выгреб лишний снег, чуть прикрыл выход, посмотрел на заметающую мои следы метель, глянул на Столп и спрятался в убежище подобно полярному сурку. Меня ждало тепло и удобство — осталось только чуть-чуть для этого поработать.

Развязав ремни, стащил шкуры, расстелил постель, сверху бросил тяжелый спальник, выудил из рюкзака закутанный термос с кофе и несколько кусков пеммикана. Вдавив в снежный пол жестяную тарелку, утвердил на ней три свечи и поджег. Берлога озарилась трепещущим уютным светом. Погрев ладони над огоньками, снял обувь, забрался в спальник и взялся за ужин. С аппетитом проглотив пеммикан, добавил к этому кусочек шоколада. Запил все сладким кофе — я собирался вздремнуть, но по поводу кофеина не волновался совершенно. Уверен, что усну мгновенно и спать буду крепко. Убрав термос в спальник, принялся осматривать и ощупывать себя. Проверил пальцы на ногах и руках, прощупал уши и нос, щеки, лоб, осмотрел все тело на предмет натертостей. Все в порядке. Выудив пачку влажных салфеток из внутреннего кармана куртки, устроил себе вечернюю помывку. Затем выдавил чуток детского крема — из тюбика взятого у Андрея — и смазал покрасневшие места на внутренней стороне бедер, остатки втер в лицо. Натянув свежее белье, оделся, ощущая себя как после помывки в бане. Подгреб рогатину, проверил нож, глянул на перегораживающие проход нарты и успокоено закрыл глаза.

Все хорошо.

Как я себя чувствую?

Да просто отлично.

Скорей всего на ближайшие километры я тут один. Но при этом чувствую себя превосходно.

Свечи пусть горят. С ними действительно уютней… Внутри ворохнулся было потребовавший экономить жадный сиделец Гниловоз, но он быстро затих, сознавая, что его срок истек и пришло время более щедрого Охотника…

Сегодня я продвинулся маловато. Но это даже к лучшему — до отмеченной красным кругом точки не так уж и далеко. Сейчас я отдохну, посплю, затем перекушу и снова выдвинусь в путь. И, если все сложится не хуже, чем в предыдущий рывок, еще через пару-тройку часов я достигну цели…

Прикрыв глаза, я устроился в спальнике поудобней и затих, прислушиваясь к завыванию набирающей силу метели, что стремительно перерастала в свирепую морозную пургу. Поднимается буря…

В снежной норе я провел чуть меньше суток.

Засыпая и думая о буре, я даже не подозревал насколько точно описываю ближайшие грядущие события.

Не знаю, что там за циклон или антициклон вдруг вздумал налететь на наши обычно спокойные снежные территории, но воющий ветер был настолько силен, что я невольно охнул, получив сокрушительной силы толчок и едва сумев вернуться обратно в проход. В таком ветру человеку невозможно шагать. И уж точно не против свирепого воздушного потока.

Вторая беда — температура.

Не знаю на какое примерно количество градусов рухнула температура, но, если верить моим детским деревенским воспоминаниям и ощущениям, там минус сорок, может и еще холоднее. Вкупе с ужасающей силы ветром — смертельное сочетание.

Здраво оценив происходящее, я остался в берлоге, надеясь, что все вот-вот закончится. Но ждать пришлось долго… И томительней всего оказалось именно оно — ожидание. Я лежал в спальнике, смотрел на чуть оплывший и заблестевший свод берлоги и вспоминал, размышлял о былом, пытался заглянуть в будущее. Когда надоедало, то запаливал одинокую свечку и, улегшись к ней поближе, просматривал свои записи, дополнял их, вычеркивал ставшее неактуальным. Устав и от этого занятия, пробивал заметенные вентиляционные щели, торопливо прятался в мешок, гасил свечку и дремал. И так по кругу…

Ожидание…

Проклятое ожидание без какой-либо уверенности.

Ведь погода не вывешивает расписание. Не оповещает о начале и конце буранов. Здесь нет интернет прогнозов. Не отыщется здесь и бывалого коренного жителя, который, бросив небрежный взгляд из чума, уверенно заявит, что к полудню все уляжется — и не ошибется.

Я могу только терпеливо ждать.

И я жду.

А когда подкатывает нетерпение, я напоминаю себе, что при самом неудачном стечении обстоятельств я бы продолжал сейчас наматывать круги вокруг Столпа в качестве сидельца в летающей тюремной келье.

Так что, как не крути, я опережаю график событий на сорок лет — и разве это не повод для того, чтобы перестать дергаться и продолжать спокойно ждать?

Действует. И, поглубже угнездившись в своей меховой постели, я снова дремлю, терпеливо ожидая завершения снежного бурана…

* * *

Труба.

Высокая и темная труба.

Только она позволила мне не пройти мимо абсолютно обычного на вид невысокого холма, а вернее сказать этакого снежного вздутия.

Скорей всего это флагшток — толстый, очень высокий, вздымающийся метров на пятнадцать. Если разместить на таком флаг… хотя в этом вечном сумраке лучше разместить там что-то вроде яркой неоновой рекламы, что будет издалека заметна каждому бредущему мимо бродяге.

«Заходи, путник! Горячая медвежья похлебка и стопка спирта почти бесплатно!».

Что за дурацкая мысль…

Чем-то напоминает вывески и крики зазывал из дешевых постапокалиптичных сериалов…

Поняв, что вот так вот буднично и незаметно достиг точки назначения, я не стал устраивать пляски, с криком задирать руки к темным облакам или ликующе улыбаться. Я вообще не проявил особых эмоций. Я даже не остановился. Просто свернул и начал делать круг вокруг этого странного вздутия, с каждым пройденным десятком метров убеждаясь, что вскоре я вернусь к своим же следам, описав при этом правильный… круг…

И снова — логично.

Узловой или какой-то еще пункт здешних исконных обитателей представлял собой нечто вроде не слишком высокого купола. Идеальное укрытие. Еще идеальней — скрыть его полностью под землей. Но я рад, что они не стали этим заморачиваться и отметили нужное место стальным флагштоком оказавшимся достаточно прочным, чтобы простоять до моего здесь появления.

И еще одна глупая шальная мысль — а может воющая пурга старалась не допустить меня сюда, заодно пытаясь повалить или хотя бы заместить торчащую стальную спицу? Тем более что воющий ветер шел к центру — будто Столп делал огромный вдох. Глупости… тут скорее можно предполагать обратное — кто-то навел меня точно на цель. Пусть флагшток и высок, но он действительно не больше жалкой спички торчащей в сугробе — так быстро я наткнулся на него по чистому везению.

Забудь, Охотник. Всем и вся высшим силам плевать на тебя. Они заняты. Чтобы убедиться в их занятости достаточно взглянуть наверх — на ставшую куда ближе ко мне крестовую круговерть.

Вдоволь наглядевшись на светящиеся частые огоньки открытых кокпитов и на темные силуэты «не вскрывшихся» крестов, я опустил взгляд ниже и глянул в густой серый сумрак впереди. Еще несколько километров в ту сторону… и вот там-то и окажется местность, где десятилетие за десятилетием, век за веком, падают вышедшие из строя или сбитые кресты. Редкость, когда подраненный крест в пике или на бреющем уходит далеко в сторону. Обычно они падают как утюги — резко вниз и смачно о землю. Я видел. Я знаю.

А еще, в той же стороне, но выше, в замершей стылой облачной мути недвижимо висят пока еще пустующие или с мерзлым трупом на борту тюремные кельи, что ожидают нового сидельца. Быть может впервые я появился в этом мире как раз в этой области. Так сказать, стою у места своего нового рождения…

— Надо копать — вздохнул я, сбрасывая с плеч лямки нарт и выбрасывая из головы глупые мысли — Надо снова копать…

Не знаю как близко отсюда появился я первый раз в этом стылом мире, но уверен, что вход в «Красный Круг» находится совсем близко от меня. Надо лишь углубиться и хорошенько порыскать.

Звучит легко…

На самом же деле мне предстоит вырыть еще одну берлогу, потом замаскировать ее, обжить немного, перекусить и передохнуть, проверить свое состояние и лишь затем, убедившись, что все в порядке, можно приступать к снежной археологии…

— Начнем — решительно кивнул я, опускаясь на колени и втыкая лопатку в хрусткий наст…

* * *

Подняв нож, я с силой провел лезвием по туго натянутой полоске сырого мяса, обрезая ее у самого носа. Опустив руки, неспешно заработал челюстями, тщательно пережевывая вкуснятину и одновременно оглядываясь

В шаге от меня уже опущенный рычаг. За моей спиной только что закрывшийся солидный тамбур, где свободно поместится группа из десяти тепло одетых исследователей.

Передо мной короткий и широкий коридор, продолжение обнаруженного мной торчащего из купола кирпичного «отростка» с тамбуром на конце. Коридор оканчивается сомкнутыми прозрачными дверями с двумя одинаковыми символами красного круга с жирной черной точкой посередине.

Дайте догадаюсь или хотя бы предположу, гости дорогие — красным отмечена территория вокруг, а страшной черной точкой — сам Столп. Так? Или ваша фантазия куда глубже?

Прожевав, дернул рычаг еще раз, отрезал еще кусок мяса, заработал челюстями. Медведь сам вышел на меня, когда я, уже отыскав вход после пятичасовых изысканий, выбрался на разведку. Убедился, что все в порядке. Заодно раздобыл свежего мяса. Я все больше вживаюсь в роль мрачного аборигена…

На дверях никакого даже намека на замок или задвижку…

Может…

Сделав несколько шагов, я остановился и хмыкнул — прозрачные створки разошлись, приглашая меня войти в Красный Круг.

Я делал еще шаг, занес ногу для следующего и… подался назад, отступая за дверь. Через мгновение прозрачные створки мягко сошлись, снова возводя между мной и большим помещением почти невидимую преграду. Не двигаясь, чтобы не потревожить незнамо, где размещенный чуткий сенсор, я медленно обводил долгим и, чего уж скрывать, напряженным и чуть испуганным взглядом все ярко освещенное помещение.

Трупы.

Мертвые тела во всей своей неприглядности.

Что хуже всего — тела были разорваны на части.

Я Охотник. И первая пришедшая в голову мысль — сюда прорвался матерый медведь с его страшными выдвижными лапами и чудовищной пастью. Этому хищнику вполне под силу разорвать столько народу. Тем более в замкнутом пространстве. Если предположить, что на какое-то время двери оказались блокированы, а мирные лаборанты, исследователи и прочие обитатели подобных мест мгновенно впали в панику…

Но затем я увидел кое-что еще и понял, что поработал тут не медведь.

Двери, сквозь которые я смотрю на место давнишнего побоища, позабыв про свисающий с губ кусок медвежатины, покрыты цветной легкой тонировкой. Я так думал ровно до тех пор, пока не увидел, как эта «тонировка» потекла, начав собираться в крупные розоватые капли, что быстро темнели прямо на глазах, становясь буро-черными. Некоторые — очень редкие — тоже темнели, но не настолько сильно, окрашиваясь в красный и бордовый.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать очень простой, но при этом мерзкий факт — прозрачные двери были орошены кровью. Причем удивительно равномерно — будто по стеклу брызнули из огромного спрея. Кровавая… испарина? Эта кровь, похоже, попала на уже мокрую поверхность, смешалась с водой, разбавилась и… застыла, будучи прихваченной морозцем.

Вроде мелочь. Но мозг тут же соединил все факты в нечто пока бесформенное, но уже интересное. Когда все это происходило, в помещении была минусовая температура, при это откуда-то тут взялась вода — талый снег? Противопожарные меры? Прорыв труб? — а затем тут началась бойня. После того как все завершилось минусовая температура никуда не делась. Разорванные мертвые тела оказались проморожены и можно сказать в первозданном своем жутком виде сохранились до моего прихода сюда.

И я рад этому.

Очень рад. Хотя в глубине живота уже начал бултыхаться тяжелый тошнотворный комок. Я невольно вспомнил себя — Гниловоза — стоящего с тесаком в руках над почти целиком расчлененным телом своего предшественника.

Что ж… есть в жизни справедливость, да, хозяева дорогие?

Вы нас обрекали на посмертие мерзлыми кусками. Ни погребения, ни уважения. Вполне справедливо, что хотя бы некоторым из вас досталась такая же участь.

А это точно здешние. По редким обращенным ко мне заиндевелым лицам вижу расовую — планетную? Мировую? — принадлежность покойников. Сразу оживает в памяти еще одно воспоминание — смело шагающий по моему тюремному кресту гребаный Чертур…

Я быстро понял, что в помещении нет живых. Но все равно оставался на месте. Уже не из осторожности. Не из страха. А из-за чувства сильной оторопи. Очень уж странно было увидеть мертвое тело там, где его быть никак не должно. Как верхняя часть торса, вместе с головой, могла оказаться на потолке? Глядя на мертвое оскаленное лицо с мерзлыми глазами, я никак не мог понять это. Как? А вон та нога пришлепнутая к стене? Почти прямо над входом, можно сказать надо мной, висит еще одна половина мертвеца — на этот раз лицом вверх, но от этого только страшнее, ведь это женщина с длинными волосами, что свободно ниспадали с прижатой к потолку голове. Позднее с разбитого лица натекла кровь и на подмерзших волосах выросли длинные алые сосульки. Бьющий с потолка теплый воздух сделал свое дело и лед начал уже таять — с сосулек срывались тяжелые красные капли, добавляя свою толику ужаса в этот безмолвный «задверный» кошмар.

Вот почему я не двигаясь…

Ребенок во мне — а он живет в каждом — решил, что если я останусь за порогом, то мне ничего не грозит и можно представить себе, что это просто кошмарная сказка рассказанная на ночь. Ну или тайком посмотренный по телеку ужастик после которого не можешь уснуть всю ночь…

Точка отмеченная на карте красным кругом оказалась кровавой лужей…

Хотел бы я, чтобы это все оказалось лишь выдумкой.

Был ли я готов к трупам? Был. И есть В этом мире я все время готов к трупам. Даже к разорванным, выпотрошенным, изуродованным и обледенелым. Единственное к чему я оказался не готов — трупы прилипшие к потолку.

Я должен понять, как это случилось. И для этого есть только один способ. Я сделал шаг вперед и двери открылись, пропуская меня в оттаивающий морг. Никаких лишних эмоций. Постараться сместить внутренний душевный ползунок к «холодное пристальное внимание».

Я сделал еще пару шагов, обошел лежащую в луже замершей крови ногу, отступил от красной капели с потолка, глянул на идеально ровный дугообразный срез на оторванной голове — лицевую часть срезало, вместе с частью черепа и мозга. Спустя где-то минуту я осознал, что не ощущаю страха или брезгливости. Сейчас меня вели мои любимые чувства и эмоции — азарт, интерес, любознательность, желание докопаться до сути и разобраться в тайнах и загадках. Да вокруг меня трупы в ужасном состоянии. Все верно. Тут была бойня. Настоящее побоище. Тоже верно.

Но кто убивал?

И чем именно?

Это не зверь.

В этом я убедился очень скоро. Сначала небрежно скользнул взглядом, затем присмотрелся, отступив назад, снова оценил увиденное и, кивнув сам себе, вернулся к выходу и вышел за двери.

Ладно…

Еще раз дернув за рычаг, я повел плечами, размял шею, потер ладонями лицо. Ладно… проверим эту теорию.

Шаги. Кровавые шаги. Вернее — цепочка кровавых отпечатков выглядящих до жути неестественно. Я увидел именно их. Оценив увиденное, огляделся, кое-что понял и вернулся назад, чтобы заново пройтись, но уже не в качестве стороннего наблюдателя, а как убийца.

Да. Если я не ошибаюсь, то эта история началась именно так — ровным шагом убийца вошел в двери. И, не останавливаясь, не сбиваясь с шага, начал двигаться от входа по прямой линии, убивая все и вся на своем пути — и убивая не каким-то там примитивным оружием вроде топора, меча или иного чего подобного. Не было это и огнестрельным оружием. Тут что-то другое — невообразимо мощное, страшное и со странным жутким воздействием на цели.

Снова переступив порог, размеренно шагая, я выставил перед собой руку и тихо произнес:

— Выстрел — повернувшись, нацелился чуть в сторону, на мерзлое безголовое мясо на металлическом стуле и повторил — Выстрел.

Наступив на хрустнувший красный лед, дальше пошел точно по красным жирным отпечаткам, при этом поворачиваясь и раз за разом повторяя «выстрел», «выстрел», «выстрел».

Выстрел — и бегущую прочь женщину разрывает на части, подбрасывая верхнюю часть туловища и припечатывая к потолку.

Выстрел — и сидящий на кресле мужик лишается левой части торса, складывается и падает на бок.

Выстрел — и присевшая в углу парочка лишается голов и вскинутых рук.

Выстрел — и бегущий на меня здоровяк в синем комбинезоне теряет нижнюю половину тела.

Выстрел…

Я шагал и «стрелял», не сворачивая с путеводной красной цепочки следов. Миновав первое помещение, пройдя через новые двери, я двинулся дальше, переступая тела, скользя взглядам по «мясным» барельефам, отступая от льющей с потолка розовой воды. Я шагал и стрелял, шагал и стрелял, ведя внутренний отсчет. Проходя комнату за комнатой, я шагал… а остановился рядом с закрытой и заваленной столами, креслами, скамьями и другими предметами дверью. Красные следы исчезали у блокированной двери.

Здесь ничего загадочного. Стрелок вошел внутрь. Кто-то из выживших захлопнул стальную дверь, другие помогли блокировать ее, запирая убийцу внутри. Что потом? Тут просто — следовать чрезвычайному протоколу. А судя по замеченным мной у входа схемам, протоколы действий тут везде одинаковые — бегство. Срочная эвакуация. Так что убийцу заблокировали, а затем те, кто остался в живых, бросились бежать.

С этим разобрался.

И внутренний отсчет пока можно остановить — пять обследованных комнат, три двери, куда я пока не заглянул, не считая заблокированную, девятнадцать трупов в различной степени кошмарности. Несомненное массовое убийство. И, если только из заблокированной комнаты нет другого выхода, совершивший все это стрелок находится прямо за этой дверью.

Взявшись за приставленную под углом скамью, я оттащил ее в сторону, со скрежетом потянул на себя овальный стол, принявшись разбирать баррикаду. У меня и в мыслях не было погодить с этим важнейшим делом. И я не собирался дышать смрадом разложения — а его тут скоро будет очень много, когда все трупы оттают и начнут «благоухать». На многих телах я видел отчетливые следы разложения. Это говорило о том, что после того, как «Красный Круг» был оставлен выжившим персоналом, тут еще долго поддерживалась плюсовая температура. Как долго? Не знаю. Но достаточно долго, чтобы у трупов началось первичное разложение.

Первичное разложение… почему этот сухой и вряд ли реальный термин пришел мне в голову?

Я невольно примерил на себя шкуру киношного патологоанатома? Своеобразная защита моего все же впечатленного увиденным подсознания, пытающего сберечь ранимую психику, представив все происходящее как занимательную детективную игру с элементами хоррора?

Освободив дверь, пару секунд постоял перед ней, а за тем все же потянул за реально неудобную ручку в виде приваренного под углом серебристого плоского кругляша. Приходится подцеплять снизу и тянуть на себя, держа руку запястьем вверх. Будто дверь машины открываю. Разблокированная дверь послушно открылась и… я увидел множество красных и все светлеющих отпечатков густо испятнавших пол небольшого помещения, что больше напоминало уголок отдыха. Где-то шесть на шесть метров. Дверь, три стальные стены, четвертую стену перечеркнуло длинное окно. Но за окном не спрессованный снег, а еще одно помещение. И еще одно окно — и вот за тем окном уже белеет снег.

Один разорванный… расчлененный… измочаленный… изрезанный… избитый колотушкой…

— Твою мать! — позволил я себе высказывание, чтобы сбросить напряжение.

А что еще сказать пытающемуся сохранить спокойствие мужику, когда он видит посреди запертой комнаты горку фарша из человечины, а рядом целехонькую голову с аккуратной прилизанной набок прической? Что сказать в таком случае?

Вокруг кучи — следы, следы, следы. Запертый стрелок наворачивал круг за кругом, регулярно стреляя из своего странного оружия по уже мертвому телу — и вырывая, вырывая из трупа кусок за куском, измельчая мясо в фарш, что разлетался вокруг, налипая на стены, пятная потолок, падая в углах.

Проклятье…

Переступая через ошметки рваной плоти, я медленно продвинулся ближе к центру комнаты, обошел горку мяса и голову, сделал еще пару шагов и остановился, глядя на него.

Нашел.

Вот он — стрелок.

Под обзорным окном ничком лежал человек. И снова в голове ненужные мысли — почему я называю его человеком? Ведь он не человек, он из другого мира, он иноземец. Погоди… но ведь это я здесь иноземец — я и мне подобные сидельцы чужие в этом мире. А он как раз свой, здешний. Он человек.

Тьфу…

Мужик!

Под окном ничком лежал мужик!

На нем яркий оранжевый комбинезон — вещь теплая, с отороченным мехом большим капюшоном, низ штанин плотно обтягивает голенища сапог с шипастой подошвой — вот по этим следочкам я сюда и дошел. Но самое интересное это не его одежда. Интересней всего — ранец на его спине. Металлический плоский ранец частично прикрытый откинутым капюшоном. С левой стороны большой красный рычаг, что сейчас уперт в пол. С правой стороны выходит длинный металлический шланг, что соединен с… я не знаю, что это. Что-то похожее на большую винтовку с мощным ребристым корпусом и чрезмерно толстым дулом. На винтовке лежит правая рука — в синей перчатке. Левая рука, без перчатки, замерла на воткнутом в пол рычаге. Рядом с головой стянутая черная и легкая не по здешним погодам шапка с какой-то эмблемой.

Ладно. Теперь я знаю кто убил — свой своих — и я знаю, чем убил.

Чего я не знаю — почему убил. У них тут цветовая гамма комбинезонов, я видел белые, синие, оранжевые и зеленые. Оранжевые — единственные реально утепленные и их совсем немного. Добавь сюда мощное ранцевое оружие. Добавь сюда болтающиеся на его шее затемненные очки на ремне. Добавь сюда шапку с эмблемой. Тяжелые шипованные сапоги. Крепкое телосложение. И короткую прическу с высоко выбритым затылком и боками…. Передо мной лежит военный. Солдат. Развивая эту мысль дальше — я вижу военного вооруженного охранника, чьей задачей являлось патрулирование окрестностей и охрана здешних «яйцеголовых». Но что-то пошло не так и защитник превратился в агрессора.

Что пошло не так?

Этого я все еще не знаю, но я кое-что вижу — кровь вытекающую из его ушей. И я вижу указательные пальцы убийцы — они в крови по вторые фаланги. Это с какой же силой надо пихать себе пальцы в уши…

Шепот…

Я качнул головой и прислушался. Нет, здесь его нет. Но там… за экранированными металлическими решетками стенами… там шепот Столпа оглушителен.

— Ладно — тихо произнес я, подходя ближе и присаживаясь — Ладно… но что это за чертова пушка?

И да…

Я это сделал.

Прервав на время изучение помещения и трупов, я повозился с ремнями и непривычными защелками. Стянул с покойника ранец. Стряхнув с металла ранца какие-то неприглядные ошметки, закинул оружие за спину, вдел руки в рамки, щелкнул двойной застежкой на животе. Левая рука опустилась вниз и… легла на холодный металл красного рычага. Правую руку оттягивал достаточно тяжелый вес раздутой винтовки, свисающий шланг терся о бок. Я сделал шаг, повернулся, присел. Чуть подтянул ремни. Вот теперь отлично — ранец сидит как влитой.

Нащупав спуск, направил винтовку на дальнюю стену и нажал его. Спуск не поддался. Ладно… с шумом выдохнув, я положил левую руку на рычаг и с силой надавил. Рычаг пошел вниз, раздался знакомый сытый щелчок. Снова спуск… ничего… но за спиной раздался протяжный звон, там что-то происходило. Еще раз рычаг. Звон перешел в писк и… оборвался. На винтовке — у рукояти — загорелся красный огонек. Еще раз рычаг. Больше никакого звона и писка, но огонек после щелчка сменил цвет на желтый. Принцип понятен.

А еще мне страшно.

Как там говорят старики и что говорит моя теория?

Каждое нажатие на рычаг крадет часть твоей жизни…

Каждый выстрел отбирает частичку моей жизни, так получается?

Если да — вот бы этот принцип в наш мир. Давай, попробуй вести масштабную войну подобным оружием, где любой солдат знает, что с каждым выстрелом он укорачивает свою жизнь. И ладно если за правое дело. А если это очередная война из-за серебряных или нефтяных месторождений, от которых тебе лично не достанется ни копейки. Пойдешь воевать?

Но это еще на доказано…

Спуск…

Винтовка… рявкнула… не знаю, как еще описать это звук. Похоже на злой звенящий бессвязный окрик. Воздух передо мной пошел мутью и снова стал прозрачным. Больше не случилось ничего.

Ладно…

— Прости, мужик — пожал я плечами, наводя оружие на лежащего ничком мертвого убийцу.

Спуск…

Мертвое тело с хрустом подбросило, от него отлетела немалая часть, шлепнувшись шагах в трех.

— Вот черт — ошарашенно произнес я, стоя над изуродованным трупом и глядя на ровный срез его внутреннего мира — Вот черт… вот…

Я не договорил. Потому что краем глаза засек голубое свечение за спиной.

Рывком обернулся.

И с криком шарахнулся прочь, нажимая курок и одновременно яростно дергая красный рычаг.

В дверях стоял протянувший ко мне руку голый заиндевевший старик с голубым пульсаром в груди.

Ахав Гарпунер. Рядом ударила шипящая молния, растекшаяся по обзорному окну, плеснушая в стороны. Волосы встали дыбом, дробно застучала сама собой челюсть, зазвенело в ушах, из горла вырвался дикий крик. Меня зацепило лишь самым краешком… но это страшно… Второй молнии не последовало — мой выстрел тоже был неточным, но тоже зацепил врага самым краешком. Срезанная и отброшенная правая рука Ахава улетела за дверь, исторгая из пальцев ветвистые разряды. Самого старика отшвырнуло в угол и он, налетев на стол, рухнул за него. На винтовке зажегся зеленый — сколько раз я успел дернуть за рычаг, сам того не заметив? Сколько лет жизни у себя украл? Ведь тот мужик в оранжевом… он выглядел жутко истощенным и постаревшим, а ведь в охранники должны набираться абсолютно здоровые крепыши в расцвете сил.

Спуск…

Винтовка рявкнула, я вылетел во дверь, не пытаясь увидеть результаты своей стрельбы. Вовремя — едва я миновал порог, дверной проем перечеркнул гудящий электрический заряд.

— Какого черта, Ахав? — провопил я, на ходу тряся звенящей головой и перепрыгивая через трупы — Я не один из них! Я из другого мира!

Нырнув в разъехавшиеся двери, я рванул к тамбуру.

Проклятье…

Проклятье!

Я ожидал чего угодно — но не этого!

Новая молния осветила центральное помещение и ударило в свисающий с потолка перевернутый обрубок женского тела, заставив его бешено задергаться и приветственно затрясти руками.

— Черт! Черт! — прошипел я, торопливо дергая за рычаг — Черт!

Дверь закрылась. С гудением начала открываться наружная. Я сунулся в щель и застрял — забыл про ранец. Снова выругавшись — так реально легче — все же протиснулся и рванул прочь по самолично прокопанному снежному проходу.

Обалдеть…

И что получается? Ахав шел за мной все это время? Такое нельзя назвать случайной встречей. Никак нельзя. А еще я никак не могу принять сюрреализм ситуации — унося с собой оружие пожирающее жизнь, я убегаю от живого мертвеца с пульсаром в груди. Расскажи такое кому — мигом запрут в дом полный участливых санитаров умело рекламирующих моду на рубашки с чрезмерно длинными рукавами…

Как говорила моя бабушка, после первого просмотра доброго советского фильма Буратино — не иначе бедолага сбежал с желтого дома, раз до сих пор щеголяет в такой рубашке и находится в вечной необъяснимой печали. Но она про каждого героя того фильма много чего сказала, навсегда отвратив меня от повторного просмотра этого действительно отличного фильма.

Вырвавшись из снежной норы, я пробежал метров двадцать, рухнул в сугроб и принялся закапываться. Ахав Ахавом, а вот крылатых червей сегодня вряд ли кормили

Закопался. Хватанул в запале ртом порцию хрусткого снега. Вжался пылающим лбом в снежную холодную благодать. Затих, пытаясь сообразить.

Что дальше?

Рюкзак, нарты — все в только что покинутой снежной норе. На мне вся одежда, при мне нож. Желудок на четверть полон мяса. При мне иноземная страшная пушка рвущая тела на части.

Что дальше?

Развернуться и бежать?

Это самый разумный выход. Да, по всем канонам голливудского боевика я должен принять бой. Вот я в засаде, Ахав пойдет по моим следам, я возьму его в прицел и мягко потяну спуск, отправляя его мерзлую голову в полет. Но я не в голливудском боевике. А Ахав, пусть давно уже не человек, вполне может проявить хитрость и…

Хруст.

Слабый хруст.

Дернув головой влево, я увидел на боках сугробов голубой отсвет.

Ну да. Ахав не дурак и может зайти со стороны — что он и сделал! Причем сугробы находятся чуть выше моего местоположения — а следовательно он легко увидит обрывающиеся у разворошенной снежной кучи мои следы. Тут сложно не догадаться, где спрятался снежный сурок…

Вскочив в облаке снежной пыли, я рванул в противоположную сторону. Промчался шагов пятьдесят — под крутым углом уходя от «Красного Круга» и снова рухнул в снег, не собираясь облегчать преследователю задачу. Заметив за собой что-то вроде ложбины прикрытой моим текущим укрытием, поспешно скатился по ней на животе, змеей прополз пару десятков метров и дальше уже на четвереньках описал дугу с таким расчетом, чтобы оказаться у неспешного Гарпунера за спиной. Если получится, то я успею подобраться к нему чуть ближе и шарахнуть в спину. Упав в снег, я потратил пару секунд на то, чтобы хоть чуть-чуть унять дыхание — и снова возблагодарив себя же за все тренировки — я на мгновение высунулся из-за тороса, чтобы глянуть на заиндевелые лопатки и… в голос выругался — Ахав топал точно ко мне! Прямо как по ниточке шагает! Как?! Он не мог увидеть меня! Может видит сквозь снег? Улавливает тепло моего тела? Мега обостренный слух? Или… я коротко глянул на светящуюся громаду Столпа. Неужели…

Бросив оружие — оно все равно никуда не денется — попытался ползти, но понял, что силы уходят с бешеной скоростью. Все дело в проклятом рычаге, что был длинноват и подобно якорю втыкался в снег, заставляя меня «поворачивать» и тратить лишние силы при передвижении ползком. Шипя проклятья, я поднялся на четвереньки и рванул вперед, волоча за собой приделанную к металлическому шлангу оружие. При этом я прислушивался к хрусту шагов и звону проламываемой ледяной корочки. И едва только шум стал слишком близким, а затем внезапно прервался, я вскочил на ноги и, не оглядываясь, перепуганным зайцем рванул в сторону. Успел сделать пяток огромных прыжков, а затем за спиной полыхнуло синим, затрещавший воздух обжег дикой болью и заставил упасть. Взвыв, я покатился по снегу, с силой ударяя онемевшими ладонями по снегу и мотая звенящей головой.

Надо чуть полежать… надо чуть прийти в себя…

Встать!

Встать, Охотник! Встать!

Охнув, я перевалился на бок, подскочил и, кренясь на один бок, побежал, подслеповато вглядываясь в серый мир правым глазом — левый отказался. По лбу и щеке стекало теплое, но проверять некогда — за мной шагает смерть. А я, жалкий подранок, еле-еле бегу.

Меня спасла трещина. Неглубокая и засыпанная мягким рыхлым снегом узкая трещина, куда я рискнул прыгнуть, когда понял, что размеренно шагающий замороженный старик куда быстрее еле передвигающего ноги полуослепшего и пораженного током живого бедолаги. Хотя я даже не прыгнул. Я запнулся и упал ничком, с силой ударившись плечом о ледяную стену, затем скребанув тут же онемевшей щекой о нее же. Белая перина прыгнула навстречу. Я ударился о пушистый ледяной пух лицом и… с ужасом понял, что проломил «дно» трещины, продолжив путь вниз — в бездну. Не знаю, как я удержал крик в груди и не выпустил его наружу. Не знаю, как мне в подкорку, минуя сознание, пришла идея дернуть тазом вперед и одновременно подать пятки назад, скользя при этом дрожащей ладонью по металлу шланга. Но я сделал это. Рванулся, повернулся, схватился, еще раз рванулся и… замер в узкой трещине, упираясь пятками в одну стену, вонзив рычаг в другую и повиснув на тяжелой винтовке, что превратилась в спасшую меня распорку.

Я жив… я еще жив…

Но это ненадолго…

Надо решиться…

Уперевшись покрепче, бросив взгляд на мерцающий зеленый огонек, я уставил лицо вверх. Заелозил ногами, жалея, что я в мягких теплых сапогах не имеющих способных вонзиться в лед шипов. Но должна же тут быть хоть какая-то зацепка, хоть какая-то выемка. Ноги скользили, упертый в стену рычаг скрежетал, винтовка медленно соскальзывала, в голове по-прежнему звенело. Вот теперь я понял какова истинная сила электричества… а ведь меня задело самым-самым краешком…

Сначала я увидел голубое грозное свечение. А затем и нависший надо мной темный силуэт. На краю трещины стоял однорукий Ахав Гарпун, опустив глаза и глядя на меня с бесстрастием давно умершего. Вот шевельнулись пальцы на руке, к ним от плеча по промерзшим венам побежали яркие искорки, что в свою очередь щедро выплескивались пульсаром в его полупрозрачной груди.

А я продолжаю елозить пятками по ледяной стене…

Ну что ж… раз так — то хотя бы уйду по-своему.

Толкнувшись, я ударил коленями в стену, отшатываясь и выдирая винтовку. Вскинув дуло, я дважды нажал на спуск. Первый ударил в лед, заставив тот помутнеть. А второй угодил точно в голову Ахава, вырвав из нее большую часть и подбросив монстра в воздух.

Вот так!

Меня обожгла радость. Настоящая кипящая злая радость. И падая в черноту трещины, я улыбался. Пусть этот мир сожрал меня — но и я успел кое-что откусить от него!

Удар…

Темнота

Отправить