Глава 10

Поднявшись на вершину невысокого длинного холма, я улегся в снег, накрылся снятой и молниеносно развернутой белой шкурой, повернувшись на бок нагреб на себя лопаткой снега и, чуть поерзав, затих, погрузившись в наблюдение.

Смотрел я на еще один холм — высокий, царящий над местностью как невысокая гора доминирует над холмистой местностью.

«У себя в деревне каждая кочка — Эхверест», как говаривала моя бабушка, намеренно коверкая хорошо известное ей слово. А потом, чуть помолчав, покосившись в сторону деревенской южной окраины, добавляла задумчиво: «Однако бывает вроде яма затхлая — а на самом деле гора блистающая». Так бабушка выражала свое уважение к одной особо ей привечаемой и даже зазываемой в дом старушке выглядящей в своих одежках настолько истинно деревенской, что сразу становилось ясно, что эта посконность нарочитая. Примерно тогда я и услышал эти смешные непонятные слова впервые — «посконь», «посконное», что в нынешние времена чуть ли не синонимы таких слов как «домотканое», «простое», «дешевое». Хотя в нынешние времена таких слов и не помнят…

«Блистающая гора», она же Марья Павловна, сухонькая старушка невероятных древних лет, но переполненная сумасшедшей энергией, порой бродящая по лесу сутки напролет и притаскивающая на своем горбу под три десятка кило грибов, бабушкой моей очень уважалась. Только бабушка — и я — и знали секрет Марьи Павловны, что была коренной москвичкой, род вела из аристократии, а потом интеллигенции, все последние предки сплошь профессора маститые. И у ней самой дипломов красных тьма. И преподавала она в элитных высших заведениях канувшего в лету СССР. В деревню она ушла сама. Но сначала попала в немилость у каких-то партийных верхов, была отправлена преподавать в окраинную жаркую республику, где стремительно строился промышленный городок. Пробыв в песках пару лет, тяжело заболев, намучившись с теми, кому на получение новых знаний было плевать, Марья Павловна в ответ тоже плюнула на все, покинула занимаемую должность, партию и все остальное, вернулась в Россию и здесь забилась в глухой деревенский угол, где быстро поправилась, ожила и поняла — а к черту это все. Ей здесь куда отрадней и спокойней. И прожить легко — для начала устроилась библиотекарем в областном центре, где при устройстве на работу положила на стол такие документы, что у всего тамошнего начальства шары на лбы полезли и в зобу сперло. Получила кривенький домишко в постоянное пользование, решительно отказалась от преподавания в местной школе, но с удовольствием проводила частные занятия для тех ребятишек, что пришлись ей по душе. Так «блистающая гора» замаскированная под «яму затхлую» и прожила остаток жизни в деревне, умерев за три года до моей бабушки. Они лежат на одном и том же кладбище. Коренная москвичка строго наказала хоронить ее именно здесь — на огромном полузаброшенном деревенском кладбище рядом с краснокирпичными церковными руинами. Церковь, к слову, восстановили позднее.

Лично я Марье Павловне пришелся по душе и, беря с бабки символичную плату, она помогала мне разбираться в школьных предметах. Именно разбираться, а не зубрить. Это было ее первое главное правило — никакой тупой зубрежки. Предмет надо понять, разобраться в нем досконально. Если не получается — зайди с другого бока, если снова не вышло — попробуй нырнуть поглубже. Не вышло — хорошо, отступи, собери побольше сопутствующей информации, перевари ее, осознай и снова иди на штурм не поддающейся области. Во многом благодаря этим впитанным и вжившимся в меня принципам я преуспел в жизни. И благодаря этим принципам я никогда не находил общий язык со школьными учителями, что пытались вбить в наши головы необработанный, непонятый, неосознанный пласт знаний лишь с одной целью — чтобы мы хоть кое-как, но написали контрольные, сдали контрольные, закрыли четверти. Я помню, как после одного из споров меня вызвали на ковер к школьному директору, сухонькому мужику под пятьдесят с хвостиком, и он, не скрывая язвительности, глядя на меня через стол, спросил — откуда я набрался таких смешных идей и дерзости, чтобы спорить с учителями? Кто вложил мне эти глупости в голову несмышлёную? Кто так повлиял на меня? Я назвал имя, отчество и фамилию. И увидел, как ошеломленный директор сдувается в своем кресле и смотрит на меня уже совсем иначе. На следующий день он приехал в деревню — в гости к Марье Павловне. И с тех пор заезжал частенько. Бывший ее ученик оказался, хотя как-то про него Марья Павловна и обмолвилась, что самородком был, да в грязи социальной извалялся, карьеру строить взялся и давно уж блестеть перестал.

Воспоминания…

М-да…

Усмехнувшись, я опустил голову на скрещенные руки, пристально смотря на вершину холма.

После рассказа Андрея Апостола я отправился сюда незамедлительно, отложив все прочие планы и не став изводить чуть отдохнувшее тело тренировками. И отправился я сюда следуя заветам покойной Марья Павловны — если не можешь осознать, если не хватает информации, то отступи и поброди вокруг, собери больше сведений, сгреби воедино и хорошенько покопайся, выуживая самое важное. И порой, если подготовительную работу провел действительно хорошо, осознание и понимание медленно всплывут в мысленном море подобно китам…

С моей позиции обзор открывался отменный. Убрать бы мутнящую воздух снежную пыль и вообще отлично. Но тут уж поделать нечего. Главное, что никакой сумрак и снег не помешали мне вскоре решить — интересующий меня высокий холм рукотворен. Иначе и быть не могло. Слишком уж у него удивительная форма, что заметна не смотря на покрывающий его снег. Видимые три склона круты, очень круты, почти отвесны, а вот четвертый, обращенный от Столпа, удивительно пологий. Настолько пологий, что по нему вполне комфортно подняться на своих двоих, въехать на чем-нибудь гусеничном или же на какой-нибудь могучей военной технике. Короче — подъем вполне преодолим для техники. В то время как остальные три склона отвесны. Дальше — за холмом, там где пологий спуск, местность будто выровнена. Да не будто. Тут поработала тяжелая техника, срезав лишнее, открыв простор, пробив вон там и вон там широкие проходы, что ведут в темноту. Если проследить их направление по моей самодельной карте, то они, медленно расходясь, уходят прочь от Столпа и вскоре упрутся в кольцо из упавших крестов.

Рассказ Андрей начался просто — он, переполненный сил и нашедший свое жизненное место старик, погнался за подраненным молодым медведем, перед этим сдуру дав этому увальню солидную фору. То, что поступил он так очень зря, Апостол понял через полтора километра, следуя по окровавленному широкому следу в снегу. Раненый зверь двигался ходко, пробивая себе дорогу в сугробах и уводя преследователя все дальше от безопасной теплой берлоги. Самое время остановиться…

Азарт гнал вперед, рассудок тормозил, страх помогал рассудку, рвущаяся изнутри дурость поддакивала азарту. В результате сошлись посередке — еще полкилометра вперед. И не больше. Андрей вошел в проход между холмами, провалился в наметенную подушку рыхлого снега, выбрался, едва не сломав лыжи, пробежал еще метров триста и… остановился.

Медвежий след вел дальше, путеводной красной нитью тянясь к высокому холму с отколовшей вершиной. Ну это Андрею так показалось поначалу. Приглядевшись, он убедился, что глаза его не обманывают — холм был цел, просто с него сползла часть снежного покрова, открыв его секрет.

Высокий холм венчала массивная постройка из до жути знакомого материала — кирпича, что составляет двуслойную броню летающих крестов, проложенную арматурой из неведомого металла. Так и тут такой же кирпич. Следующее предположение Апостола было очевидным и логичным — крест разбившийся упал на вершину холма. Но откуда в стене креста взяться огромному прямоугольному и вроде как даже чуть изогнутому обзорному окну смотрящему точно на громаду Столпа?

Бросив на холм последний раз, Андрей глянул на медвежий след, развернулся и поспешно убрался оттуда. К черту такие находки, к дьяволу такие переживания. Апостол только-только обрел свободу и не собирался рисковать ею, приближаясь к странным постройкам.

Ведь только дурак не поймет, кому именно может принадлежать странное здание. Само собой — ИМ. Тем, кто зашвыривает в этот мир сидельцев, заставляя их сорок лет бесправными рабами болтаться в воздухе, исправно дергая за рычаги.

С тех пор прошло много лет. И с тех пор он никому не рассказывал о этой находке. Почему? Да потому что не хотел смущаться ничей рассудок, не хотел никого подталкивать к необдуманным делам.

Мне почему рассказал?

Да потому как видит — рвусь я к этим знаниям. А он сам давно уж стар и помереть может в любой день. Вот и рассказал, что не унести тайну с собой в могилу.

Но просит он об одном меня в благодарность — попусту не рискуй, Охотник. Ни одна тайна не стоит жизни.

В ответ я заверил, что глупый риск — вообще не обо мне. Я риск люблю, но риск обдуманный. Еще спросил я Апостола о том, что было за тем обзорным окном.

«Кромешная тьма» — вот его короткий ответ.

Что ж. Меня этот ответ вполне устроил.

Плотно поев, тщательно собравшись, оставив все лишнее, но взяв с собой дополнительный запас продовольствия, полученный от Апостола и не забыв коробок спичек, я выдвинулся в путь. Дорога заняла немного времени — пока что все покрытые мной в этом мире дистанции мизерны, но с каждым днем я стараюсь увеличить их протяженность. Этого требует развитие, этого требует прогресс.

И вот я здесь. Я не вижу никакой постройки. Но это самый высокий холм в округе, настоящий «Эхверест» и полностью соответствует описанию Апостола. Значит, я на месте. И там, под толстой снежной шапкой, находится некая постройка.

Я пролежал в снегу больше часа, проявляя максимальную осторожность и борясь с нетерпением. За час наблюдения не случилось ничего, не считая проползшей внизу большой стаи снежных червей.

Понаблюдать еще?

Нет. Пора действовать.

Встав, я собрал вещи и, хрустя свежим снегом, направился вниз, бдительно поглядывая по сторонам. О том как подступить к холму я не задумывался — есть лишь один доступный вариант. Я поднимусь по пологому склону и уже там приступлю к поискам входа, который по всем законам логики должен быть обращен именно в ту сторону — во всяком случае главный.

Есть ли дополнительные входы-выходы?

По логике — быть обязаны.

Где расположены?

Тут можно только гадать, учитывая, что я не имею ни малейшего понятия о логике поведения здешних исконных обитателей, хозяев этого мира. Но, следуя разумности, хотя бы один дополнительных выход должен иметься в крыше.

Я так решил, вспомнив про летающие кресты, служащие в этом мире и самолетами, и вертолетами. Появись нужда в срочной эвакуации, персонал тут же вызовет летающую конницу и, гремя ботинками, ломанется на крышу, откуда их и заберут. Правда крыша завалена снегом… ну, я бы сделал люк, не откидывающийся наверх и не сдвижным, а таким, чтобы открывался вниз и закреплен был одной простейшей задвижкой. Дернул, отодвинулся на трапе, люк откинулся, открывая снежную спресованную стену, сквозь которую, при помощи закрепленных рядом лопат, можно быстро пробиться и успеть на борт ожидающего транспортника. Как вариант снабдил бы люк возможностью открываться в обе стороны — на тот случай, если снег расчистят прибывшие, им будет проще дернуть люк на себя, чтобы он не мешался поднимающимся снизу…

Но это я бы так поступил. И то еще вопрос поступил бы я именно так — это мои текущие мысли наспех и не более того. Сколько раз бывало в моей жизни, когда я по дороге куда-нибудь принимал грубое черновое решение, а уже позднее, усевшись в одиночестве перед окном в глубокое кресло, тратил часы на его доработку, шлифовку или же, поразмыслив, отбрасывал решение как полностью неудачное.

Нужны ли вообще двери, если хозяева мира обладают возможностью телепортации?

Нужны. Хотя бы просто на всякий случай. Но это я так думаю. Все же я человек. А человечество вот уже как третье столетие больше молится великому и постоянно растущему Древу Технологий, чем высшему разуму, божествам или же собственным способностям. Все мы дети технического прогресса. Узкоплечие, хилые, с оттопыренными животами, отвислыми губами, затуманенным взором и навороченным девайсом в руке. Мы будущее…

Проклятье…

Какого черта меня тянет на философию, вернее на нытье, причем про другой мир, куда я возможно никогда больше не вернусь? Может это первый звоночки старости, которую стыдливо маскируют под словом «зрелость», а некоторые, для большего эффекта, добавляют «зрелость суждений».

Кто его знает…

В моем случае это просто способ унять нервозность. Способ чуть «затупить» остроту чувств. А чем я ближе, чем я выше — тем чувства острее. Каждый порыв ветра ощущается как хлещущий удар наждачной бумагой по щекам, хруст снега под ногами кажется оглушительным, боль в натруженных голенях мнится первым признаком подступающей серьезной травмы. И за всем этим «обостренным» пугливо наблюдает изнутри меня кто-то пугливый, что уже подал свой тоненький голосок — а может сегодня отступиться? Кто знает, кто или что ждет внутри? Ведь там может оказаться все что угодно… а я такой усталый, толком не восстановился, да и чему я успел научиться за столь короткое время? Почти ничему. Начинающий охотник и не более того… а тут…

Остановившись, я сделал пару глубоких вздохов и отдал себе жесткий мысленный приказ: «Заткнись и шагай вперед!».

Помогло лишь отчасти. Трусливый тонкий голосок не унимался. И тогда я произнес приказ вслух:

— Заткнись и шагай вперед, Охотник! Вперед! И без нытья!

Помогло. Голосок как отрезало. Качнувшись вперед, я сделал шаг, следом еще один, быстро завершая подъему по пологому склону. Тут, наверху, ветер был настолько сильнее, что я предпочел упасть ничком, и, толком не осматриваясь, тут же принялся рыть двухметровую траншею. Что-то вроде снежной могилы — для себя. Углубившись на метр, перекатился через край внутрь, лежа на спине уставился в темное-темное грозное небо.

Залп крестов…

Надо мной медленно летели десятки ярких энергетических шаров направляющихся к Столпу.

Выстрелы подсвечивали тучи десятками цветов. Сегодня зрелище оказалось невероятно красивым — что-то вроде раз в десять усиленного полярного сияния. Очередной выстрел высветил не только тучи, но и стремительно несущегося крылатого червя, что заставило меня очнуться от созерцания и перейти к дальнейшему этапу наспех разработанного плана.

Дверь еще надо было найти. Но шарахаться по самой высокой вершине в округе, привлекая к себе нежелательное внимание, я не собирался. Поднялся, упал и… исчез. Больше я не покажусь. И если меня кто засек во время подъема, пусть теперь ломает голову куда я подевался.

А я никуда не делся. Опять перевернувшись на живот, я вонзил лопатку в слежавшийся снег перед собой, вывернул солидный кусок снежной массы, отбросил ее на спину. Вонзить, вывернуть, перекинуть через голову, почувствовать удар по ногами или спине. Я быстро закутывался в снежный кокон, одновременно копая уходящий вниз колодец. Вершина высокого холма была широкой. Никакой островерхости. Почти ровная солидная площадка, в которой я и рыл наклонный проход.

Пока что цель была самой простой — докопаться до чего-то не являющегося снегом и льдом.

Звяк. Я ударил чуть сильнее. И снова лезвие лопатки ударило о нечто куда более твердое чем лед. Сметя крошево рукавицей, почти приникнув в густом сумраке к предмету интереса, я разглядел и широко улыбнулся. Кирпичная кладка. Снова эта странная любимая кирпичная кладка — или же необходимая для них здесь. Ведь не зря металлическая арматура в двойной кирпичной кладке, ведь не зря шепот Столпа в кресте с закрытым кокпитом слышится гораздо тише. Может и кирпич особый.

Как бы то ни было — Апостол не ошибся ни с увиденным, ни с координатами. Я лежу на крыше древней кирпичной постройки венчающей вершину высокого холма. Постройки с большим обзорным окном обращенным к Столпу. Тут что-то вроде стационарного капитального пункта наблюдения. Осталось попасть внутрь. Этим я и занялся.

Высунувшись ненадолго наружу, определил примерный центр крыши и, нырнув обратно, принялся копать, не забывая пробивать в прикрывающем меня своде отверстия для притока свежего воздуха. Чувствую себя снежным кротом и очень рад тому, что тут нет почти вездесущих снежных червей и уж тем более медведей.

К центру крыши я пробился минут через сорок. Расширил здесь солидный пятачок, создав достаточно уютную берлогу, где скинул наконец жутко мешающее снаряжение. Убедившись, что ожидаемого люка в кирпичной кладке не обнаружилось, понял, что придется пройтись по периметру. Уже взялся было за дело, но, остановив замах, еще чуть подумал и сменил маршрут, волоча за собой рюкзак. Слишком уж большая площадь для раскопок. И кто его знает в каком углу или ином участке крыши скрывается заветный люк. Для начала поищу входную дверь в самом ожидаемом месте — в стене обращенной к пологому склону.

Добравшись до конца снежного лаза, пробил себе путь до края крыши. Дальше было просто. Вырезав себе окошко, определил примерный центр стены, чуть сместился и начал углубляться, по ходу спуска пробивая отверстия для дыхания и выброса «грунта». Добравшись до идеально ровной и вроде как бетонной площадке, обустроил еще одну берлогу, спустил сюда все имущество и распластался на шкуре, пытаясь унять сердцебиение и хоть немного охладиться. Под меховой одеждой стекали ручьи пота. Неплохо потрудился. И посмотреть есть на что — пусть здесь почти темно, но проходящий сквозь оконце в снежной стене смутный свет все же смог высветить край выпирающей из стены железной двери. А неплохо намело снега — если взять по прямой от стены к краю снежной подушки, то тут метра четыре.

Нетерпение чуть притупилось, зато проснулся голод. Достав из-под куртки флягу, а из рюкзака пару кусков фирменного пеммикана Андрея, неплотно перекусил. Следом закинул в рот два квадратика молочного шоколада. Апостол, сокрушаясь моей торопливости, всучил мне целую плитку шоколада. Настоящее сокровище, которое я не собирался трогать. Но без быстрых углеводов мне сейчас никак — телу срочно нужна энергия. Поев, я устроился поудобней и немного вздремнул, чувствуя себя в снежной берлоге в полной безопасности.

Вариант, что стальная дверь вдруг загрохочет, отворится и на меня нападут веками сидевшие в засаде злодеи… я даже не рассматривал. Тут остро ощущается заброшенность. Именно ощущается. Примерно такое же острое чувство у меня возникло, когда я впервые очнулся внутри промороженного тюремного креста. Ощущение, что приходит откуда-то изнутри, ощущение, что отчетливо говорит — здесь все мертво…

Кроме косяка я видел кое-что еще, что воодушевляло меня куда сильнее…

Когда после дремы открыл глаза, первым делом убедился, что мне не привиделось. Нет. Вот он красавец — справа от косяка из стены торчал знакомый до душевной боли рычаг. Расположен был несколько непривычно — в метре от бетонного пола. Поразмыслив, списал это на меры безопасности — вдруг кто-то ранен и может лишь ползти. Как тогда дотянуться до высоко расположенного рычага?

Поднявшись, размял ноющие плечи, присел несколько раз и продолжил махать лопаткой, быстро очистив дверь от снега. Шумно дыша, некоторое время глядел на заиндевелый металл, решаясь. Стянул перчатку, коротко прикоснулся к рычагу — тут минусовая температура, как-то не хочется намертво прилипнуть и потом освобождаться ценой содранной шкуры. Коснулся раз, два… не выдержав, нажал грубым основанием ладони и резко надавил. Рычаг дрогнул, но не поддался. Отодрав руку, подышал на нее, спрятал в рукавицу отогреваться. И положил на рычаг вторую — тем же способом. На этот раз навалился всем телом. Заскрипевший рычаг пошел вниз.

Щелчок.

Я аж вздрогнул!

Опять представил себя внутри тюремного креста…

За стеной что-то застучало, затем звук стих и… дверь, роняя с косяка остатки снега и льда, сдирая иней со стены, сдвинулась в сторону. К этому моменту я уже был у своих вещей, держась за рогатину и нацелив ее на темный проем. Стоял я так недолго. Да и проем недолго оставался темным — внутри вспыхнул красный свет, что высветил достаточно просторный кирпичный тамбур, решетчатый металлический пол и еще один рычаг.

Воткнув рогатину в снег, я принялся собираться, навьючивая на себя рюкзак, сворачивая шкуру. И размеренно считая вслух от единицы до десяти. Затем дальше. Внешняя стальная дверь закрылась на пятнадцатой секунде.

Хорошо.

Я дернул рычаг еще раз.

На этот раз отбегать не стал и пятнадцать секунд простоял у открытого прохода в тамбур, внимательно оглядывая его внутренности. Частые крюки на одной стене, рычаг. И больше ничего — не считая еще одной двери в противоположной стене.

Дверь закрылась. Нажал на рычаг. Щелчок. Шумно выдохнув, я вошел в тамбур и тут же нажал на второй рычаг. Если второй рычаг сломан, а наружная дверь закроется, все кончится тем, что я сдохну в каменном мешке от холода и голода. И никто не придет мне на помощь. Даже если Апостол поймет, что случилось что-то плохое и поспешит на розыски, это случится не ранее чем через двое суток — я настоял на том, что для меня вполне нормально не давать о себе знать сорок восемь часов и что зверь я осторожный, могу долго лежать в засаде и не решаться, если чую подвох. Двое суток. Плюс еще часов двенадцать-пятнадцать… Может и выдержу.

Рычаг легко пошел вниз. Раздался звонкий щелчок. Свет стал ярче, загудело, вниз ударили потоки теплого воздуха, наружная дверь закрылась, рычаг поднялся на место.

Раз, два, три, четыре, воздух в тамбуре становился уже неприлично теплым, по стенам потянулись темные влажные полосы, мохнатый снежный ковер быстро исчезал.

Внутренняя дверь почти бесшумно ушла в стену, открывая проход в ярко освещенное большое помещение. В центре квадратный металлический стол. Несколько металлических же стульев вокруг. У стены диван. Тут сухо. Холодно, но сухо. С потолка идет горячий поток, что быстро согревает помещение.

Переступив порог, я повертелся по сторонам, подрагивая на напружиненных ногах и водя вокруг острием копья. Поняв, как выгляжу со стороны, не выдержал и рассмеялся в голос, выпрямился, со стуком ударив пяткой копья в пол и заявив:

— Комедия! Причем французская!

Не знаю почему я так решил. Но вот виделись мне сейчас некогда любимые старые французские киноленты семидесятых-восьмидесятых годов. Вроде как в одном из этих фильмов я видел нечто подобное — входящего то ли на космический корабль, то ли в машину времени звероватого охотника в мехах вооруженного копьем. Тот так же крутился по сторонам, недоверчиво нюхал воздух, скалил зубы, тыкал копьем. Осталось еще порычать и поколотить себя в грудь кулаками.

— Если тут кто есть — выходите уже! — крикнул я, наполняя помещение звуками.

Само собой никто мне не ответил. Кто ответит? Ощущение не обманывало — тут все мертво. И лишь благодаря мне начало оживать.

Хлоп…

Свет погас. А дверь за спиной уже задвинулась. Переживать я не стал — успел зацепить взглядом аж два рычага. Первый совсем рядом, а второй чуть-чуть подальше на той же стене и выглядит помассивней. Добравшись до него, взялся за холодный металл, опустил до щелчка. И удовлетворенно кивнул, щурясь от ударившего в глаза света. А это что? Над рычагом забранный стеклом счетчик из шести знаков. Медленно крутится последний цилиндрик, меняя знак за знаком. Можно не гадать — я смотрю на электросчетчик так сказать. А что, если… взявшись за рычаг, дернул еще раз. Цифры — а что это еще может быть? — резво пробежались, сменились, остановившись, снова начали тикать. Интересно как… то есть здесь можно «накрутить динамо-машину» про запас? А ну еще раз. Получилось. Еще раз. Получилось. Еще раз… а вот нет. В этот раз рычаг остался запертым. Ну и ладно — уже неплохо.

Понимая, что вот-вот упарюсь, скинул снаряжение на неудобный даже на вид то ли жесткий диван, то ли странную скамью, расстелил на просушку куртку, стянул свитер, следом и мокрую насквозь футболку. Войдя во вкус, продолжил разоблачаться и вскоре остался в майке, носках и легких трикотажных штанах липнущих к коже. Снять бы их, но вдруг какая тварь из анабиоза выскочит, а я тут в трусах шарюсь в холодильнике? Так что остался в штанах и пояс затянул покрепче, чтобы не расставаться с ножом.

Вот теперь можно и осмотреться, хозяева дорогие.

Теперь можно и осмотреться…

Примыкающее к тамбуру большое помещение оказалось основным и центральным. Все остальное как бы «липло» к нему и находилось на том же уровне. Слева от входа дверь ведущая в спальную зону. Внутри четыре двухъярусные крови, восемь стоящих в ряд металлических шкафов, столько же разбросанных там и сям тумбочек. Все пусто. Ни матрасов, ни постельного белья, ни одной мелочи в тумбочках. Такое впечатление, что перед уходом здесь убрались с мощным пылесосом. Но это тут. А вот за узкой дверью рядом со шкафами отыскалась двухместное ванное помещение — два душевых гусака, металлические сточные решетки, вмонтированные в стены прямоугольные ростовые зеркала. Реально ростовые. И на кой черт? Я вот не припомню за собой никакого желания пялиться в зеркало в то время как намыливаю себе задницу. Зачем тут такие зеркала? Их бы разумней в спальню — там одно есть такое же, но… в спальне одно, а в душевой два. Еще тут нашлась длинная полка и открытый шкафчик. Все считай пусто. Но на полу я нашел смерзшийся и только начавший оттаивать тюбик с прикрепленной к нему специальным фиксатором щеткой. Все чуть иное, но при этом знакомое. Я держал в руках иноземную зубную пасту с щеткой. Дернул, щетка выскочила из фиксатора, тут же отскочил колпачок крышки. Осталось выдавить на щетку зубную пасту. И я попытался. Но подмерзшая паста не торопилась вылезать и пришлось это дело пока отложить. Помимо этого я нашел на полу солидный синий обмылок, а в углу отыскалась пара реально огромных резиновых тапочек, спрятавшихся за одним из двух металлических низковатых унитаза.

Невольно задался вопросом — а куда канализация ведет? Под пол все стекает. А дальше? В крестах система проста — век за веком все льется наружу. Учитывая здешние морозы, я искренне и всей душой верю, что кто-нибудь из здешних зверушек полюбил иноземное говно падающее с небес. Если никто не жрет отходы сидельцев… то мы окружены кольцевым многометровым валам из дерьма.

Ну да к черту проблемы иноземной экологии. Мы сюда не просились, поэтому нам и не стыдно, что взяли и загадили чужой мир. Зеркала, кстати, расположены так, что в них отражается как моющийся, так и справляющий нужду. Странно… что за туалетно-ванный нарциссизм?

А как запускается вода? Под каждым унитазом ножные рычаги. Нажал ногой в носке — в металлическую чашу хлынул ревущий поток воды.

А с душем как?

Под каждым гусаком имелось три металлические пластины в ряд. Три этаких квадратика. Я нажал на крайний. Ничего. Ткнул в средний. И отскочил, избегая хлынувшей из гусака ржавой воды. Поспешно ткнул еще раз, внезапно испугавшись — сейчас где-то в центре увидят, как закрутился веками молчавший счетчик воды и решат выяснить с чего бы это заработал душ в заброшенном наблюдательном пункте.

Чушь. Я нарочит неспешно снова пустил воду.

Если кто-то следит за статусом этой древней постройки дистанционно… он уже давно засек запуск энергетической системы и в таком случае меня уже ждут рядом с разложенной на просушку одеждой.

Поэтому воду я пустил еще раз. Пусть стекает.

А в крестах вода постоянно течет… ну да — то ведь сидельцы тупые, а здесь как-никак интеллигентные люди работают, они с кранами уж разберутся как-нибудь.

Отставить язвительность, Охотник. Отставить. Продолжаем осмотр.

Вернувшись в центральное помещение, я убедился, что гостей не появилось. Попытался дернуть рычаг, но не преуспел. Тогда дернул тот, что рядом с входом и дверь в тамбур покорно открылась — как и ожидалось. Повернувшись к тамбуру спиной, я прошагал через комнату и, взявшись за ручку, вручную откатил еще одну дверь. И уставился в могучую массу сжатого снега за прозрачным огромным окном.

Вот и рабочее помещение — длинный металлический стол вдоль окна, несколько металлических кресел на колесиках. Еще пара столом поменьше по сторонам. Длинная лавка у стены. В длинном столе зияют дыры — еще одна разоренная консоль с безжалостно вырванными приборами. Тщательно осмотревшись, убедился, что находок тут не предвидится и вышел.

Осталась правая сторона. Но от нее я особого не ожидал издали увидев ее предназначение. Тут даже двери нет — открытый дверной проем ведущий в крохотную комнатенку с большим столом, несколькими распахнутыми шкафчиками и пустым пространством, где раньше явно что-то стояло.

Кухня. Здесь была кухня.

Логично.

Что надо восьмерым и явно однополым рылам — если только тут не иные правила приличий — прибывшим сюда с миссией изучения, наблюдения и прочего? Правильно — самое простейшее. Место для работы, место для сна, место для расслабления и приема пищи, место для готовки этой самой пищи.

Центральное помещение, спальная комната с бытовыми удобствами, крохотная кухня, рабочая зона с обзорным окном и тамбур ведущий на бетонную площадку. Вот и все.

Почти все. Вот лестница в углу центральной комнаты. Над ней рычаг и сдвижной — сдвижной все-таки — люк ведущий на крышу. Скорей всего, когда пункт был активен и обитаем, на толстенной крыше постоянно находился летающий крест. Чтобы не ждать эвакуацию и всегда иметь под боком возможность экстренно смотать удочки. Ведь они не за закатом наблюдали. Они пялились на Столп — плененное ими невероятное космическое существо исполинских размеров, которому совсем не нравится быть плененным им же порожденными заморышами.

Все? Я ничего не упустил?

Я еще раз пробежался везде, выискивая незамеченное ранее.

И умудрился отыскать под диваном — тем самым неудобным и заваленным моей одеждой — нечто неожиданное. Я отыскал две икебаны. Или два гербария? Понятия не имею. Но скорей всего икебаны — в прозрачные полуметровые блоки с квадратным сечением были заключены красивые пучки ветвей и цветов. Выглядели они так, словно их только что срезали, небрежно совместили в этакие роскошные букеты и окунули в остывающий пластик. Красотища с какой стороны не глянь. Яркие пурпурные крупные цветы, веточки с маленькими синеватыми листьями, длинные красные стебли травы, одна колючая ветвь с длиннющими грозно выглядящими шипами. Вторая икебана почти такая же, разве что цветы там желтые, а все так же синеватые листья покрупнее и другой формы.

— Обалдеть! — буркнул я, выставив находки на стол и медленно обходя их кругом — Эстеты блин!

Понять их можно — вокруг снег и мрак. Холодно телу. Холодно душе. А так хоть какое-то отдохновение взору. Раньше тут наверняка был какой-никакой телевизор с кучей развлекательных программ, имелись и другие «отвлекалки» — среди них и икебаны вот затесались. Под каждым блоком надписи из закорючек. Даже пытаться не стал прочесть. Там может быть начертано все что угодно.

«С пламенным приветом борцам с мировым злом!».

«Сию небрежную вещицу создал по вдохновению мастер седьмого калибра, посвятив оную третьей волне»…

И в нашем мире творчество описывается настолько порой дико, что ни за что не угадать, что может быть написано под двумя помещенными в музейный зал столкнувшимися машинами, придавленными гидравлическим прессом — хотя, казалось бы, ответ очевиден. Но нет! Путь мысли создателя поразителен и непредсказуем.

— Ладно — кивнул я, отвернувшись от икебан — Займусь главным.

«Главным» я посчитал то, что имелось здесь повсюду и осталось только потому, что вынести это было попросту невозможно — настенные разноцветных схемы наляпанные где только можно. А в центральной комнате еще и картины немаленькие. Начал я как раз с картин, усевшись на свободный край дивана и вперив взор в первую из трех.

Пейзаж. Мирный милый пейзаж. Высокий обрывистый берег густо поросший деревьями с синей листвой. Внизу, между стволами, виднеется излучина узкой речушки, на противоположном берегу чернеет несколько вспаханных полей. Над деревьями раскинулось небо, в его изумрудной глубине смутно угадываются очертания двух небесных тел — желтого большого и красноватого поменьше.

Вторая картина…

Еще один пейзаж. Но на этот раз чуть более современный — океанский берег, ранний вечер, розово-зеленое небо, клонящий вниз край тяжелого диска тусклого светила, потемневшая зеленоватая вода набегающая на светлый песчаный берег, ползущая куда-то сонная тварь чем-то напоминающая крокодила украшенного вытянутым черепашьим панцирем. За заливом к небу поднимаются высокие пирамидальные здания-небоскребы, уже зажглись сотни окон, но многие еще остаются темными или же отражают лучи садящегося светила.

Ладно…

Третья картина.

А вот тут уже кое-что более энергичное и даже боевитое.

На третьей картине была изображен покоящийся в ангаре летающий крест — точно такой как тот, что я разбил о холм. Определил это по горбатой рубке на фюзеляже. Рядом с крестом три парня и одна девушка. Разодеты в комбинезоны с меховыми воротниками, в руках держат шлемы, на губах широкие улыбки. Девушка красива — ее даже не портят мощные надбровные дуги и широченные прямые брови. Парни отличаются статью и мощными подбородками. Но один из троих чуть отличается — явный мыслитель, что заметно по зачесанным набок волосам, меньшим надбровным дугам, очкам с прямоугольными линзами и без дужек, блокноту под ладонью прижатой к шлему. Ну и взгляд особый — вдохновенный и при этом чуток рассеянный. Он как бы вроде бы и здесь, но при этом мыслями уже там…. Получилось у художника передать его характер. Перед четверкой летчиков целая толпа. Между толпой и четверкой героев седовласый высокий старик что-то втолковывающей улыбающейся молодежи. Судя по серебряно-золотым эполетам на плечах совсем не военного покроя плаща дедушка не из простых будет. Да и за его спиной вроде как в толпе, а вроде и перед ней, стоят два дюжих молодца с квадратными плечами. Охранники?

Как бы то ни было — картина пусть и занимательная, но мне ничего не говорящая. Пейзажи и те информативней были. А эти герои в комбинезонах… они явно знаковые персонажи для этого мира. Но не для меня.

Опустив глаза вниз, обнаружил, что успел сделать черновые корявые наброски всех трех картин и набросать снизу поясняющие заметки. И ведь не помню как потянулся за бумагой и карандашом — настолько увлечен был рассматриванием.

Поежившись, передернул задумчиво плечами, карандаш остановился.

Что-то не так…

С тех пор как вошел сюда, ощущаю себя… лишившимся чего-то…

Но чего я лишился? Одежды? Ставшего привычным холода? Стылой темноты? Свечения Столпа?

Шепота!

Наклонив голову к плечу, прислушался…

Точно. Я не слышу больше шепота. Как отрезало. Даже в кресте я всегда слышал этот шепот — пусть едва-едва, но слышал всегда. Когда открылся кокпит, шепот стал явственней. Но здесь, в центральной комнате, защищенной толстыми стенами, в моей голове снова воцарилась тишина. И от этого я чувствовал себя обделенным. Решив, кое-что проверить, сходил в комнату с окном, подошел поближе к стеклу и снова прислушался. На этот раз мне удалось уловить слабый-слабый вкрадчивый шепот, зазвучавший в голове.

Ладно…

Продолжу свои изыскания. Налюбовавшись картинами чужого мира, самое время перейти к схемам чужого мира. А их было всего две — первая тут же, на стене наблюдательной комнаты. Тут даже не схема, а снабженные надписями рисунки, складывающиеся в отчетливую картину. Красный человечек подходит и дергает рычаг. На окне поднимаются мощные защитные створки. Человечек садится перед открывшимся окном и наблюдает, делает записи. Следом человечек убирает записи в большой металлический ящик, запирает оный и опять дергает за рычаг. Створки закрываются. Человечек покидает наблюдательный пункт.

Хорошо. Тут все более чем понятно. Даже скучно. Но я знаю, где находится схема побольше и повеселее. И чем-то она мне почему напомнила Помпеи — когда я мимоходом глянул на схему в первые минуты. Пройдя через центральное помещение к тамбуру, дернул «энергетический» рычаг и на этот раз он поддался, сыто щелкнул. Миновав дверной рычаг, я остановился у схемы, оценил ее еще раз и удовлетворенно кивнул. Все верно. На схеме изображено нечто вроде знаменитейшей картины «Последний день Помпеи» безжалостно переделанной в наглядную схему уже не панического, а организованного бегства. Паника здесь порицалась, организованность поощрялась.

В самом начале имелось некое слово и жирный изогнутый знак похожий на деформированную «9». Учитывая, что этот же самый знак я уже видел четыре раза на предыдущей схеме, я предположил, что это здешний «!», подчеркивающий важность или тревожность ситуации. А какая здесь может быть тревожность и опасность? Да одна-единственная — Столп. На схеме описывалось что делать, если вдруг Столп даст о себе знать.

Дальше — после «!» — показывались и осуждались перечеркиванием паникующие красные фигурки хватающиеся за головы и мечущиеся по зданию в слепой панике. Нехорошо так поступать. Зато те фигурки, что деловито одевались в комбинезоны, собирали вещи, хватали стальные контейнеры и вырывали приборы из консоли управления, были ласково обведены жирным зеленым. Вот правильное поведение. Дальше им, нагруженным собранным важными предметами и личными вещами, следовало направиться к лестнице ведущей на крышу. Изображение горбатого креста доказало правильность моих предположений — у них всегда имелось при себе средство для срочной эвакуации стоящее прямо на крыше. Удобно, быстро, никуда не надо мотаться по морозу.

Но…

После жирной черты, что как бы подводила черту после первой благополучной части событий, схема переходила к куда менее радужному развитию событий для работников наблюдательного пункта. Печальные события начались с рисунка перечеркнутого красным креста и здешнего «!». Понятно. Воздушное средство эвакуации недоступно или приведено в негодность. И что делать в таком случае? А все просто. Зеленые фигурки вытягивали из стальных контейнеров специальные ремни, превращая их в рюкзаки. Одевали специальные шлемы — впрочем их одевали в обоих случаях — затем соединяли себя в цепочку при помощи вытягиваемых из поясов тонких линей, крепили к обуви овальные снегоступы. Вываливались наружу. И спешили вниз по пологому склону к подножию холма, где их, защищенный от Столпа всей массой холма, стояло странное на вид средство передвижения похоже на вытянутую в сосиску багги с огромными надутыми колесами высотой в человеческий рост. Фигурки садились в багги, цеплялись к креслам ремнями, водитель давил на газ и они сматывались к чертям подальше.

Еще один жирный разделитель.

Третий сценарий.

Здесь вообще все хреново — они так же выходили цепочкой, но оказывалось, что и багги пришел конец. Не улететь, не уехать. Что остается? Правильно — убежать. И все так же оставаясь в цепочке, они направлялись бравой колонной прочь от Столпа, унося с собой самое важное.

Конец схемы.

И новое начало — для меня.

Потому как я только что наткнулся на нечто крайне интересное.

Дело в том, что во всех трех сценариях развития ситуации, вне зависимости от транспорта, все маршруты заканчивались в одной и той же точке. И точка эта была отмечена! Рядом с инструкцией имелось крайне схематичное изображение из которого следовало, что им необходимо эвакуироваться в отмеченную красным кругом точку, что расположена, если судить по мной увиденному, гораздо ниже и левее пункта наблюдения. Юго-юго-запад… но я не уверен, что здесь вообще есть стороны света. Здесь есть лишь центр нашего ледяного мирка — Столп. Все остальное вторично. Но на схеме был отмечен и Он. А самое главное, были отмечены многочисленными пунктирами маршруты крутящихся вокруг Столпа кресты. И отмеченная красным кругом точка находилась неподалеку от этих пунктиров. То есть — в моей досягаемости. Благодаря этой схеме я смогу сориентироваться. Смогу отыскать отмеченную точку и направиться туда, продолжая идти по следам сбежавших хозяев мира.

Зачем?

Потому что это дает шанс получить больше информации. Больше знаний. Ну или хотя бы еще одну иноземную зубную пасту и резиновые тапочки…

Схему я перерисовал от и до. Включил все до малейшей детали. Проверил трижды. Убедился, что не допустил ни одной неточности. После чего взялся за нож и принялся соскабливать схему, начав с карты.

Да я параноик.

Но я ни на секунду не забываю о призрачной и почти смешной возможности того, что за мной постоянно следует наблюдатель от Замка. Какой-нибудь старый зубр, бывший опытнейший охотник, что покидает Бункер из неизвестной мне двери, находит меня по следам и постоянно находится рядом, наблюдает.

Бред?

Да. Полный бред. Но этот бред заставляет меня постоянно находиться настороже, заставляет проявлять здоровую паранойю. Так что я потратил полчаса на то, чтобы уничтожить те части схемы, что касаются точки отмеченной красным кругом.

Вот так.

Копия у меня на бумаге. А до моих бумаг можно добраться только одним способом — убив меня. Бумаги и мои личные мелкие вещи в сумке, что постоянно находится при мне. Я даже в душ с ней хожу, вешая под полотенце в душевой кабине. И втайне мечтаю о небольшом металлическом кейсе с шифровым замком. Да я параноик. И горжусь этим.

Что я сделал потом?

Да толком ничего. Пройдясь еще раз по всем помещениям, убедился, что ничего не упущено. Затем неспешно принял горячий душ, постирал белье, хорошенько выжав и положив под потоки сухого воздуха. В результате я остался голым — но в иноземных резиновых тапочках, предварительно вымытых под горячей водой. Я разобрался в трех клавишах под гусаком — пуск воды, холоднее, горячее. И устроил себе настоящую сауну. И зубы почистил перед зеркалом — собственной щеткой и пастой. Как-то не рискнул совать в рот чужую зубную щетку — только какой-нибудь иноземной заразы подхватить не хватало. Хотя этого уже быть не может — тут могли работать только абсолютно здоровые люди. Прежде чем отправить к Столпу, их обязаны были просветить, простукать, взять всевозможные анализы, проверить на тренажерах. Проверить как космонавтов. И только затем допустить в столь опасную зону.

Но все равно. Брезгливость никуда не деть. Я бы и тапочки надевать не стал, но соблазнился поскрипеть пальцами о вымытую в кипятке резину.

Мыла на себя не пожалел, уничтожив весь обмылок. Вывалившись из душевой красным как вареная креветка, обсыхая, некоторое время крутился перед зеркалом в спальном отсеке. В каждом из нас живет нарцисс. И мне было приятно видеть в зеркале крепкого подтянутого мужика с вновь проявившимися кубиками пресса, рельефными руками, плотным торсом, ясным взглядом, выпирающими скулами, твердым подбородком. От того мягкого полного мужика с мутным взором, что как-то пошел выпить в бар, а в результате стал узником, не осталось и следа. Я снова я. Такой, каким был много-много лет назад, когда решил добиться от жизни всего, чего заслуживаю. Потом я потерял четкую цель, сбился с курса, оставил штурвал корабля своей судьбы. До сих пор каждый день я думаю — а не встреть я того тихого мужичка, что бы сейчас делал? Сорвался бы наконец в реально затяжной запой? Или пришел бы в себя, стряхнул бы апатию и снова взялся бы за штурвал?

Кто знает…

Обсохнув, по-прежнему обнаженный, скрипя резиновыми тапочками, прошелся по всем помещениям. Уже просто так — из удовольствия ходить налегке по идеально ровной поверхности. Без этих вечных спотыканий о снежные неровности, без трещин, без проваливаний, без тяжести рюкзака на спину. Я не жалуюсь — я получаю удовольствие от этих тягот. Ведь их выбрал я сам. Мог бы сидеть в Центре и вести размеренный безопасный образ жизни. Но… все равно ведь приятно пошлепать в резиновых тапочках в комфортной температуре и со свободно расправленными натруженными плечами.

Но ничто комфортное не должно длиться слишком долго — а то привыкнешь и пиши пропало.

Едва выстиранное белье высохло, я принялся одеваться, тщательно проверяя каждый шов, застегивая каждую пуговицу, затягивая каждую тряпичную или кожаную завязку. Прежде чем натянуть меховую куртку, прикрепил икебаны к рюкзаку, после чего оделся полностью, взялся за легкое металлическое кресло на колесиках и без колебаний покинул светлый и горячий приют. Терять времени на вершине я не стал — выломившись из снежной берлоги у входа, поспешил вниз, направляясь к хорошо известной точке на моей все расширяющейся карте этого неприветливого мира…

* * *

Апостол встретил меня радостно. Шагнув навстречу, неожиданно облапил по-медвежьи, стиснул в объятиях, похлопал по поседевшему от снега плечу.

— Да ладно тебе — улыбнулся я — Вот держи.

— Это еще что за диво?

— Да где ж диво — хмыкнул я — Кресло офисное, на колесиках. Разве что материал странноват — металл. Зато долговечно.

— Куплю! — решительно кивнул Андрей и, еще раз рассмеявшись, я покачал головой:

— Это в благодарность за рассказ. Первый из двух подарков.

— О как! А где второй? Не из жадности — из любопытства спрашиваю.

— Да это понятно. Вот тебе на выбор — один за другим я поставил на стол прозрачные блоки с иноземными икебанами. Падающий с потолка ровный свет просветил блоки насквозь и растения будто ожили, заиграли красками. Казалось, что цветы вот-вот распустятся, а стебли и листья зашелестят под порывом легкого теплого ветерка.

— Господи! — выдохнул Андрей, вслепую нашаривая за спиной кресло.

Едва нашарив — упал в него и затих, не отрывая взора от икебан.

Не став его беспокоить, начал хозяйничать. Раздевшись и бережно развесив снаряжение, прогулялся до кухонной плиты, подбросил дров, поставил подогреться чуть остывший чайник, бросил себе на тарелку кусок жареного мяса, уселся во второе кресло и неспеша поужинал. Встав, вымыл посуду, приступил к чаепитию. Закончив и с ним, решил, что сил на долгую ходьбу у меня уже не осталось, а вот в руках и плечах сила еще есть. Сходив за рогатиной, разделся до трусов и принялся махать копьецом, вкладывая в каждый удар максимум сил и стараясь бить как можно чаще. Когда взопрел, а по лицу потекли настоящие ручьи, хлебнул водички и продолжил наносить удары.

Каждый новый день преподносит новые сюрпризы.

Каждый день я хожу по грани.

Как долго можно ходить по туго натянутому над бездной волоску?

Ответ прост — все зависит от умений и выносливости канатоходца.

Только так и никак иначе.

Удар, еще удар…

К столу я вернулся спустя час — уже свежевымытым и беззастенчиво таща с собой еще один кусок мяса. Апостол продолжал молчать, торопливо утирая щеки мозолистой ладонью.

— Да ты чего? — поразился я — Андрей! Брось это дело!

— Щас — с коротким кивком, сдавленно ответил старик и встал, ушел вглубь фюзеляжа упавшего креста, скрылся на складе.

Через несколько минут он появился вновь — уже спокойный и с чуть смущенной усмешкой. Опускаясь в кресло, щелкая зажигалкой и закуривая, он признался:

— Прямо зацепило. Родные места вспомнил. Как вживую там побывал. Ветерок в ветвях шелестит, мухи лениво жужжат, по тихой водице круги от гуляющей рыбы ходят…

— Ты это брось — повторил я — Тоска по родине многих сгубила.

— Прекрати, Охотник. Пацан я что ли? Неожиданно просто. Я оба гербария оставлю? Или как там ты их назвал?

— Икебаны. Не могу, Апостол. Надо чуть праздничной радости и в Бункер отнести к старикам.

— Справедливо — вздохнул Андрей — А если еще одну или две такие найдешь?

— Обещаю — улыбнулся я — И это будет подарком. Как и одна из этих.

— Спасибо!

— Да было бы за что — вздохнул я, отставляя тарелку и удовлетворенно поглаживая себя по животу — Опять объел тебя.

— Щас еще пожарим — успокоил меня Апостол — Сегодня задержишься? Поспишь? Сигаретку? Кофейка?

— На все вопросы — да. И с радостью.

— Держи — мне протянули сигарету, которую сегодня я считал полностью заслуженной и принял без колебаний.

Хотя смешно — курение вредно людям. Очень вредно. Но при этом я, усердно потрудившись, выложившись полностью, почему-то считаю, что заслужил не достойную награду вроде вкусного фрукта или еще одного куска мяса, что пойдут на пользу. Нет. Я считаю, что раз хорошо поработал, то заслужил наказание — вкусную крепкую сигаретку.

М-да…

С удовольствием затянувшись, я выпрямил ноги и, не дожидаясь просьбы со стороны хозяина, начал рассказывать все в мельчайших подробностях, нарочно все расписывая в мельчайших деталях. В наших краях любая новая история — на вес золота. Как всегда внимательно слушая, Андрей занимался делами, успевая охать, крякать, крутить изумленно головой.

Я рассказал почти все. Не упомянул лишь о схеме эвакуации и о точке отмеченной на карте красным кругом.

Не из недоверия. Апостол простой честный старик. Но из каждого можно выбить информацию силой.

Опять паранойя?

Да. Она самая.

Услышав про картины, Апостол сокрушенно вздохнул — поглядеть бы на творчество иноземное. Следом в нем проснулся потребительский интерес — нет ли чего для дома полезного?

Я смог вспомнить только неудобный диван, металлические лавки и кресла, плюс кое-что можно отодрать силой. Покивав, Андрей сказал:

— Если там будешь — захвати лавку стальную. Такая вещь всегда пригодится.

— Сделаю — кивнул я — Они легкие. Это не сталь. Какой-то особый легкий, но прочный металл.

— Вроде титана? — старик глянул на уже оттаявшее металлическое кресло у входа.

— Что-то вроде. Сюда, к Столпу, явно посылали лучшее и лучших.

— Стало быть и мы — лучшие? — прищурился Андрей.

— Лучшие — уверенно ответил я — Если дышим и живем в этих условиях — мы лучшие. Стойкие, жизнелюбивые, могущие себя настроить на нужный лад.

— Ну захвалил ты здешнее отребье нищенское — беззлобно рассмеялся старик — Хотя не скрою — приятно. Ты что-то недоговариваешь, Охотник. Умалчиваешь?

Ничуть не удивившись такой проницательности, я кивнул?

— Ага. Но не из недоверия. Иногда меньшее знание — благо.

— Меньше знаешь — крепче спишь. И все же? Если в общих чертах. Вдруг и я пригожусь.

— Если в общих чертах… я узнал координаты еще одной точки.

— Ихней?

— Ихней — подтвердил я.

— И ты…

— И я туда.

— Прямо вот так сразу?

— Прямо сразу — кивнул я — А чего тянуть?

— Расстояние?

— Не слишком велико. Но возможно заночевать придется. Для меня это уже дело привычное. Припасов много не надо — в пути свежатиной перекушу, пеммикан и прочее оставлю про запас.

— Как у тебя все ладно получается… А если буран? А если мороз вдарит? Давненько трескучего минуса не случалось — самое время ему дохнуть сурово.

— Закопаюсь в снег, закутаюсь в шкуры, пережду.

— Как все ладно у тебя получается — повторил Апостол — От меня что надо?

— Нарты — коротко сказал я.

— Ну да… с ними сподручней. Еще что?

— Чуть укрепить козырек рюкзака. В идеале сделать бы его шире, чтобы прикрыть меня как зонтиком. Шире и выше, приподнять на таких как бы зонтичных распорках.

— Короче — зонтом прикрыться хочешь?

— Да. Что-то вроде шкуры на распорках, а под ним уже старый жесткий стальной козырек.

— И смысл?

— Чтобы первый удар пришелся по распоркам и это…

— Сработает как амортизатора удара — перебил меня Андрей, вставая — Пошли, Охотник, если силы еще остались. Приступим.

— Спасибо! — от всей души сказал я, вылезая из кресла.

— Как с рюкзаком разберемся — займемся твоим снаряжением. Пересмотрим каждую мелочь.

— Согласен.

— А нарты… мои возьмешь. Для тебя я тоже уже мастерить начал, но пока не закончил.

— Спасибо.

— Спасибо не отделаешься — притащишь мне еще какую-нить диковинку иноземную. Чтобы природное и поярче…

— Обещаю.

— Вот и договорились. А в Бункер то заглянешь? Письмеца я набросал. Да и там может…

— Почта будет доставлена — улыбнулся я, поднимая рюкзак — На то я и почтальон. Чуть отдохну — и отправлюсь в Бункер. Затем обратно к тебе. И уже отсюда…

— Велики твои планы, Охотник. Смотри пуп не надорви.

— Постараюсь — фыркнул я, обнажая стальную раму — Постараюсь…

* * *

Если на Апостола икебана произвела впечатление гипнотическое, введя его в созерцательный транс, то на жителей Холла иноземный гербарий подействовал подобно взрыву бомбы. Народу сбежалось — тьма. Из сердца сгрудившейся гомонящей толп то и дело слышался срывающийся на фальцет разъяренный голос Матвея, иногда что-то говорил стоявший там же Тихон. Они оба работали лишь над одним— не подпускать перевозбужденных зрителей ближе, чем на полметра к краю стола, украшенного икебаной.

— Цирк на гастролях! — пораженно крутил головой тщедушный старичок, потирая ушибленный локоть.

Ему не удалось пробиться сквозь плотные ряды, и он был откинут назад.

— Поглядишь позже — утешил я его, протягивая сигарету.

— Вот спасибо, Охотник! Человек ты! Человек!

— Все мы люди.

— Вот тут ты заблуждаешься по молодости своей! — проворчал старик и, бережно спрятав драгоценную сигаретку, по-прежнему потирая локоть, пошел вокруг толпы, выискивая местечко чтобы протиснуться и хоть одним глазком увидать диво-дивное.

Елки-палки… ведь это просто сырой веник залитый в прозрачном вечном материале! Ну синеватые листочки. Ну цветы чуть необычны с виду. Но в остальном — школьный гербарий. Веник.

Но для Холла прямо мега-событие, что привело к настоящему столпотворению. Услышав уже не сипящий, а прямо аж клекочущий голос Матвея, я встал и рявкнул:

— Будете толкаться — вынесу эту херню на мороз и закопаю навеки в снегу! Люди! Ведите себя нормально!

Подействовало. Старики угомонились, смущенно забормотали, подались чуть назад. А я добавил:

— Эта штука — Холлу в подарок! Навсегда здесь останется! На этом самом столе! Хоть каждый день любуйтесь! Так что не надо толпиться и давить друг друга ради этого!

— Здесь останется? — недоверчиво спросила закутанная в три платка старушка — Не отдашь Центру, Охотник?

— Не отдам.

— И Замку не продашь за злато аль еще что хорошее?

— Не продам! Не отдам! Это мой подарок Холлу и всем его жителям!

— Спасибо — неожиданно всхлипнула бабушка, утирая глаза краем платка — Спасибо, касатик.

— Да вы чего? Мелочь же!

— Кому мелочь… а для меня край родной — Алтайский… эх… — махнув рукой, старушка повернулась к толпе и снова принялась упорно пробиваться к центру — к столу с икебаной.

М-да…

— Отойдут. Успокоятся — вздохнул садящийся рядом Тихон — Охотник… сигареткой не угостишь старого грешника?

— Вот пачка — ответил я, протягивая ему подаренную Апостолом пачку Винстона. Андрей так отдарился за икебану — заявил, что подобную красотищу бесплатно принимать никак нельзя, поэтому пусть хотя бы символически…

Не початая пачка сигарет исчезла мгновенно. Из рукава показалась уже одинокая сигаретка, старик наклонился вперед, прикуривая от протянутой зажигалки, которую я теперь всегда таскал с собой. Вернее, я носил две зажигалки — обе пластиковые, обе всегда рядом с телом, но так, чтобы не терлись и обе в разных карманах. Моя паранойя цвела пышным цветом, и я безмерно радовался этому.

Затянувшись, Тихон блаженно зажмурился:

— Ох хорошо…

— Ага.

— И штука эта хороша безмерно.

— Не говорите, что и на вас ностальгия по родному краю нахлынула…

— А нахлынула! Чего уж скрывать… едва слезу не пустил дурень я старый…

— Это всего лишь сухие ветки.

— А это всего лишь сухая измельченная трава в бумажной обертке — старик показал мне дымящуюся сигарету — Но за нее половина Холла душу бессмертную продаст.

— Не соглашусь. Сигарета — легкий наркотик.

— Ну ладно… не самое лучшее сравнение… — признал Тихон и сделал еще одну торопливую жадную затяжку — Так поясню — живые они. Эти принесенные тобой ветви и цветы. И потому душу одним только видом своим радуют безмерно. Сил придают. А слезы и тоска по родине — это только к лучшему для закисшего в безделье старичья.

— Поищу еще такие — кивнул я.

— Где нашел-то?

— В снегу откопал — отозвался я и добавил — Позднее подробней расскажу.

— Мудро — не стал спорить настоятель и затушил сигарету — Помощь нужна какая? И за медведя спасибо, Охотник.

— Да какой медведь — махнул я рукой и глянул в сторону ворот, где позабытая всеми лежала невеликая совсем тушка медвежонка.

— Для навара в похлебку — сойдет. А мы еще травкой подросшей бульон украсим, соли и перца добавим. Вещь!

— Рад радости вашей — поднялся я, отставляя стакан — Я сейчас тихонько исчезну. Сразу предупреждаю — не появлюсь как минимум следующие пару суток. Может и на вдвое больший срок пропаду. Переживать не стоит.

— Задумал все же ты что-то — вздохнул Тихон — Ох… не пропади, Охотник. И тебя жалко, но особливо жалко тех, кому ты оживление и надежду подарил. Вон гляди старики снова к мячу потянулись, а там бабки боччу твою осваивают, да все на поясницы жалуются.

— Пропадать не собираюсь — заверил я — Скоро вернусь. Под столом оставил странность одну.

— Какую?

— Килограмм пятнадцать соленого и перченого медвежьего сала с мясной прослойкой. Неудачный вроде как опыт Апостола, но опыт съедобный.

— Не пропадет! Письма к нему заберешь? — на столе появилась стопка аккуратно перевязанных сложенных листков.

— Конечно.

— Стало быть от него дальше двинешься.

— От него — не стал я отрицать — Повторюсь — переживать нечего. Вернусь.

— Вернешься! — Тихон прихлопнул ладонью по столу, заставив звякнуть стакан — Вернешься!

— Вернусь — повторил я, забирая конверты — Обязательно вернусь…

Отправить