Глава 9

Растирания снегом, а?

Не воевать с холодом, а жить с ним в мире.

Ладно…

Я не склонен к слепой фанатичной вере, но всегда готов проверить тот или иной постулат. Тем более если он, пусть и в искаженной пересказом форме, исходит от старого и мудрого охотника Антипия.

Отойдя от Бункера километра на полтора, остановившись в достаточной близости от берлоги Апостола — а карта моя пополняется мысленная, пополняется — я выбрал подходящий сугроб и, на этот раз действуя куда расторопней и умелее, выкопал глубокую снежную нору с опущенным книзу входом и приподнятой «жилой зоной». Этакий головастик с опущенным хвостом — я не позволял себе забыть про скапливающийся тяжелый углекислый газ, что может бесславно прикончить меня во сне. А так углекислота утянется вниз по нисходящему коридору, а из небольшого отверстия в потолке всегда прибудет чуток свежего воздуха.

Оставив берлогу пустой, я неспешно начал двигаться вокруг нее, выискивая подходящую целю и разогреваясь на ходу. Небольшого медведя я заметил на втором расширяющемся витке — сытый зверюга вытянулся на снегу и безмятежно дрых. Спал так крепко, что не заметил моего приближения. В обычном случае я бы обрадовался такой удаче, но не в этот раз. Пришлось ткнуть зверя острием остроги. Тыкать дважды не пришлось — очнувшийся зверь рванулся вперед, подтягиваясь на выброшенных вперед лапах и пытаясь ухватить меня пастью. Началось…

Отступить, нанести «холостой» удар рогатиной.

Отступить, нанести «холостой» удар рогатиной.

И так раз за разом, раз за разом, осторожно пятясь в снегоступах по хрусткому насту, не забывая оглядываться по сторонам, поглядывать в облачную муть сверху и избегать лап и пасти разъяренного медведя.

Теперь одной рукой. Левой.

Отступить, наметить удар, еще шаг назад. Наметить удар, отступить, перехватить рогатину в другую руку, наметить удар, глянуть по сторонам.

Через пять минут я понял, что начал выдыхаться — вроде невелика скорость и не все силы вкладываю, но тяжесть одежды, опасность разгоняющая сердцебиение, сам вид взбешенной зверюги… все это делало свое дело. Уже взмок. Медведь тоже чуть замедлился, показывая, что усталость не чужда и ему.

Разойдемся?

Нет.

Отступить, резко податься вперед и с силой вбить рогатину. И о чудо — привыкший к тому, что раздражающая штуковина только мелькает перед глазами, но не причиняет боли медведь не стал дергаться и острие рогатины глубоко вошло в плоть. Налечь всем телом, вбить поглубже, рывком выдернуть и отступить. Зверь беспорядочно забился на снегу, брызнула кровь. Что-то серьезное повредил я ему там — медведь потерял контроль над телом и просто дергался.

Что теперь? Нарезать мяса или… Определив местоположение, я тяжело вздохнул и, опасливо глянув наверх, принялся разматывать веревку. Ладно… Бросок в полтора километра — прекрасная нагрузка, тем более я уже сносно научился передвигаться на снегоступах и тягать тяжести по гладкому насту.

Вперед.

Навалившись на веревку, я сдернул тушу с места и зашагал к Бункеру.

Если дойду — у холловцев будет небольшой праздник. Если не дойду… то не дойду.

По пути миновал торчащий из снега ботинок и сделал мысленную зарубку проверить на обратном пути. От таких находок не отказываются — я видел закрома Апостола лишь мельком, но уже осознал, что тут, в этой ледяной пустыне, настоящий трупный Клондайк. Дельный, активный и целеустремленный человек тут всегда преуспеет. А себя я всегда относил именно к такому роду людей, не забывая добавить еще одно качество — здоровый прагматизм. Насколько здоровый? Ровно настолько, насколько мне это надо.

Медведя, как и ожидалось, встретили с большим восторгом. Стоило мне ввалиться внутрь, втащить тушу и развязать веревку, как я оказался в кольце радостно гомонящих стариков, что быстро утащили мясо к кухонной зоне. Махнув «старой банде», я развернулся и снова канул в стылую тьму, покачав головой в ответ на заполошный сердитый вопль:

— Чаю хотя бы хлебни!

Нет.

Никакого чая. Я не знаток по пониманию собственного организма, я только начинаю осваивать это хитрое дело, но в одном уверен абсолютно точно — разгоряченный десятиминутной тренировкой с рогатиной и последующим броском с ношей за спиной организм не хочет горячего чая или еды. Выпить в меру прохладной воды — да. Но ничего другого. Вытащив из-под куртки полулитровую бутылку с нагретой телом водой, выпил ее до дна и снова спрятал. Наклонившись, вернее накренившись вперед, начал шустро перебирать ногами, мысленно напомнив себе, что любой бег или быстрая ходьба по сути своей являются контролируемым падением. Накренись — и перебирай лапами, чтобы не рухнуть харей в снег.

Вернувшись по собственным еще не заметенным следам к ботинку, опустился на колени и принялся за раскопки. Нагреб сугроб, сделал в его боку выбоину, куда и втиснулся, защищаясь от взгляда с небес. Действуя из укрытия, частично смел лед и снег вокруг трупа, оценил увиденное. Тощий старик в ватнике, синих штанах, не слишком теплых ботинках, меховой шапке. В левой руке пакет с рекламой сигарет Винстон. Правая рука прижата к области сердца, буквально стиснула пальцами ватник. Я не доктор, но тут вроде как все очевидно — дедушку на радостях от освобождения свалил сердечный приступ. Искаженное удивлением, болью, страхом и какой-то детской обидой лицо это подтверждало.

Труп примерно метрах в восьмистах от Бункера.

Проклятье…

Но сначала пакет. Оторвав лямки, подтянул добычу к себе и вывалил содержимое на снег. Поворошил. Аккуратная стопка белья, несколько красных банкнот — рубли, горсточка желтых и светлых монет, в отдельной прозрачной коробочке деньги советские — бумажные и металлические. Там же пара золотых вкраплений. Наручные часы с кожаными и стальными ремешками — три штуки. В еще одной коробочке немного каких-то лекарств. Нож в добротных кожаных ножнах. Легкие туфли на липучках. Мягкие теплые тапочки. Тонкая книжка с броским названием «Тайна Сухаревой башни». Россыпь цветных карандашей. И сверток с едой. Стоило развернуть и в ноздри ударил знакомый аппетитнейший аромат первоклассной тюремной еды. Рука потянулась сама собой и пришлось сделать серьезное усилие, чтобы не сцапать кусок подвяленной колбасы.

Нет, Охотник. Ты больше не сиделец. А раз так — не тебе жрать тюремную еду.

Охлопав карманы ватника и проверив шею, убедился, что кроме аж дюжины носовых платков и нательного золотого креста на теле ничего нет, я с горьким вздохом снова принялся разматывать веревку, одновременно мысленно сортируя добычу. Мне отойдут все деньги, лекарства, карандаши, книга и все часы. Этого хватит…

На этот раз удивления было больше — Охотник вернулся так быстро и снова не с пустыми руками.

Мертвое тело я сдал Тихону, а Матвею вручил сверток из пакета, не забыв шепнуть про тюремную еду. Чтобы не вздумал при всех ее развернуть. Не жалко если старики насладятся полузабытым вкусом. Но ведь на всех не хватит. А старики порой обидчивы как дети и обида их столь же глубока и остра. Так к чему лишний раз колоть и без того старые измотанные сердца?

И снова я ушел в мороз не оглядываясь.

Что сегодня за день такой… никак не могу войти в рабочую колею…

Вернувшись к снежной норе, продолжил тренировку. Отработка ударов, отработка падений и перекатов — вместе с рюкзаком и всем прочим снаряжением. Я должен стать максимально эффективным. Я должен стать профессионалом. В моей голове уже сложился будущий мой образ и будущая моя стезя, которая, по моим прикидкам, позволит мне узнать гораздо больше о этом мире и его тайнах. А может и о том как вернуться домой. Но чтобы достичь этой цели мне придется подтянуть тело и умения до нужных высот. Сейчас я был как никогда рад тому, что, пребывая в летающем кресте, ежедневно занимался физическими упражнениями. Благодаря этому теперь мне приходилось куда легче.

Закончив запланированную программу, забрался в нору и решительно принялся избавляться от одежды. Оставшись голым, рухнул во входном лазе на пузо и принялся кататься по снегу, хватать и втирать его себе в кожу, стирая пот. Ощущения… ну… я ожидал чего-то большего. Чего-то сокрушительного. А так… вполне сравнимо с холодными обливаниями. Хотя обливание из колодезного ведра, пожалуй, покруче будет — я помню, как в детстве эта обжигающая и кажущаяся тягучей водная масса обрушивалась мне на голову и мгновенно прошибала тело насквозь от макушки до пят, помню, как я выгибался и с выдохом таращил глаза…

Покончив с закалкой и омовением, подхватил подготовленное чистое белье, поспешно натянул, следом пару чистых футболок и кальсон. И снова верхнюю тяжелую меховую одежду.

Вот теперь можно передохнуть. Мелко подрагивая, подтащив к себе рогатину, я замер, постепенно согреваясь и прислушиваясь к телу. А теперь жрать хочешь? Организм ответил мутно — вроде да, а вроде нет. Нет четких ясных ощущений. Что ж. Подремлю полчаса — и отправлюсь на обед к Апостолу Андрею, заодно доставив ему заказанные товары…

* * *

Юмор был в том, что аспирин я нашел в вещах покойного — аспирин, что заказывал для себя Апостол Андрей. Нашлась и художественная книжка со всеми страницами. Эти находки невольно наталкивали на мысль, что при великой нужде, чтобы выполнить торговый заказ, мне будет достаточно побродить пару деньков по ледяной пустыне, проверяя каждый сугроб и трещину. И я отыщу искомое и даже больше. Но быть простым добытчиком меня не прельщало — мне хотелось больше общения, больше информации, больше новых лиц.

Вторая наша встреча была даже теплее первой. Апостол пытался скрыть чувства, но радость из него так и перла. Старик засуетился, захлопотал на кухне, загремев сковородой и пообещав нечто особенное. И на этот раз я не стал возражать против горячей сытной пищи. Стащив верхнюю одежду, выставив на стол заказ и усевшись, я приступил к одному из важнейших дел, которые следовало свято выполнять каждому гостю — я начал рассказывать свежие новости. Их, конечно, не хватало. Поэтому мне пришлось напрячь голову и припомнить все мельком увиденное в Бункере. Рассказывал я целый час, успев упомянуть и про замеченную между тремя старушками склоку, и про азартнейшую игру в карты, где один из игроков оставался в домотканых трусах и тельняшке, про заунывные вирши сидящего на четвертом этаже нар поэта и лезущего к нему злого старикана, собирающегося сии вирши оборвать самым жестким образом. Андрей, ставя на стол тарелки, наливая себе пятьдесят грамм самогона — для теста, слушал внимательно. В нужных местах смеялся, в нужных укоризненно покачивал головой. И оттаивал, оттаивал, снова превращаясь из закаленного одиночки в компанейского радушного хозяина.

На ужин он подал нечто, что заставило меня изумленно разинуть рот и блаженно зажмурить глаза.

Пахло невероятно вкусно. Ошеломляюще вкусно. Пахло так, как здесь пахнуть просто не могло.

— Гуляш — просто сказал улыбающийся Апостол, оценив выражение моего лица — Медвежатина, медвежье сальцо, томатная паста из заначки, сушеный чеснок, а еще добавил риса побольше. Царское блюдо для наших краев.

— Царское — подтвердил я — И дальше больше чем царское. Уверен, Андрей? Твое угощение своей ценой перекрыло весь заказ.

— За встречу — отмахнулся Апостол — Ты как я понял не выпьешь? Может одну стопочку под гуляш?

— Одну — сдался я.

— Вот это дело — обрадовался старик, звякая бутылкой — За здравие.

— За здравие.

Выпили. И, надолго склонившись над одуряюще пахнущими глубокими тарелками, со звоном заработали ложками. Утирая взмокший лоб, я откинулся назад и сыто выдохнул. Вот это жизнь…

Дождавшись, когда Андрей закончил со своей порцией, еще раз поблагодарил за царское угощение. И сразу перешел к делу:

— Перед сегодняшним выходом хотели со мной поболтать иноземцы. Поболтать о том, как им отправиться в свое убежище — где таких как они больше. И ведь раньше, много раньше, вроде бы как существовал такой достаточно надежный способ ротации сидельцев.

— Ротации?

— Миграции — пожал я плечами и сделал пальцем несколько круговых движений — Были раньше путешествия между бункерами. Не слыхал о таком?

— Ну как не слыхать? Антипий многое рассказывал. И торговля раньше пусть редкая, но случалась. И мастера разные прибывали бывало. И даже доктора разъезжали особо умелые. Такие, что, к примеру, неправильно сросшуюся кость снова сломать, а затем правильно срастить сумеют.

— Но в наш Бункер давно уже никто не прибывал. Ниоткуда.

— Антипий говорил об этом. И говорил зло.

— Почему?

— Всем, кто прибывает и предлагает товар или услуги надо платить. Старики нищеброды чем заплатят? Тут одна надежда на правление Бункера — которому каждый по прибытию что-то да отдает из накопленного за время отсидки. Ты вот платил?

— Платил — подтвердил я, машинально принимая сигарету — За пожизненную так сказать прописку в Центре.

— Вот из этого как его раньше называли общака и платили тем же докторам.

— В Бункере вроде бы есть доктора.

— В каждом убежище они найдутся. Но и доктора ведь разные. Вот, к примеру кишечник. Что в нем поймет окулист? Что-то в общих чертах поймет, конечно, но…

— Я понял. И самого окулиста мало кто заменить сможет.

— А мастера? Антипий вот рассказывал про протезных дел мастера, что ездил бывало между бункерами и за умеренную плату сидельцам ноги искусственные мастерил. Ходьбу возвращал старикам. В Бункере есть безногие?

— Есть — кивнул я и затянулся крепким дымом — Минимум шестерых стариков видел. И молодую совсем считай девку безногую.

— Для стариков без движения нельзя. Смерть подкрадется. А куда ты без ноги пойдешь? А мастер тот не только протезы — он и костыли ладные мастерил. Думаешь каждый костыль подойдет? Типа сунул палку под мышку — и вперед? Нет. Тут тоже дело хитрое, как оказывается…

— Так почему перестали прибывать мастера, доктора и торговцы?

— А потом что их привечать перестали в Бункере.

— Это как?

— А это так, что хочешь — заходи, но особого отношения к себе не жди, бесплатное кормление — в Холле со всеми, спать там же. А доктора и мастера они понимаешь старики гордые. Смекаешь?

— Смекаю… требуют к себе отношения особого.

— Еще бы! Их навыки здесь — на вес золота! Или того больше! Сорок лет отмотал в одиночке, кое-как добрался до тепла и безопасности, мечтаешь прожить еще хотя бы годков десять, а тут из-за какой-то болячки… и ладно бы смерть — так ведь нет! Чаще всего старуха с косой так просто не приходит. Сначала долгие годы муки адские претерпеть придется… ну ты понял.

— Да понял. Странно — я задумчиво потеребил край полотенца, положенного в качестве салфетки для утирая вспотевшего после шикарной еды чела — Странно. Это противоречит всем законам экономики. И вообще всем мирским и духовным законам. Издревле странствующих докторов, торговцев, бардов, проповедников, юродивых и прочий подобный люд с радушием привечали в каждом селении.

— Ну проповедников то вряд ли везде с радушием встречали — усомнился старик.

— Тут я погорячился — признал я — Проповедников частенько гнали прочь или того хуже — прямиком отправляли в могилу или же в обеденный котелок. Такие вот издержки профессии. Но к остальным относились приветливо. Это всегда свежая струя, это всегда новости, мелкие товары, новые лекарства… каждый бункер должен сделать все, чтобы прибывших гостей ждала горячая еда, чистая постель и добросердечные улыбки. В здешних краях это особенно важно.

— Я к тому и клоню! Антипий тоже это понимал. Все сумрачный ходил, слова злые порой цедил, Замок недобро поминал. Может там спятило старичье замшелое?

— Вот в этом я глубоко сомневаюсь — возразил я — Я беседовал с тамошними государственными лицами. В том числе и с самым главным. Он поумней меня раза в три. В столько же раз хитрее. Про мудрость нажитую и вспоминать не буду. Нет. Дело не в безумии правления. Но какая-то причина обязательно есть. Я сделаю запись. И со временем докопаюсь до истины.

— А на кой она тебе?

— А вдруг пригодится? — развел я руками и сменил тему — Продолжим дела торговые, друг Апостол? Нужно ли чего еще?

— Хм…

— Сразу предупрежу — если ничего не надо, то так и скажи. И не беспокойся — я к тебе все одно захаживать буду регулярно. Выдавливать из себя список ненужных товаров не надо.

— За это спасибо, Охотник. Но самогона я бы еще выменял пару литров. Сам понимаешь — продукт считай вечный, хранится и хранится себе. Анальгин и вот эти новомодные пакетиками с порошками от простуды и гриппа…

— Понял о чем ты. Штука редкая.

— Крем бы мне для рук хороший. Тот же вазелин идеально сгодится. Кожа на руках часто трескается на морозе-то. Медвежьим жиром мажу, но лучше бы крем.

— Записал. Что-нибудь еще?

— К-хм… писем бы получить хотел.

— Не понял. Писем? В смысле — письма, почта?

— Ага.

— От кого?

— Да от кого хош — кашлянул смущенно Андрей — Я бы вот с тобой за плату письмецо передал в Бункер. Письмецо открытое и с таким характером как «Как там, мол, ваше житье-бытье, люд почтенный? Пишет вам и сердечно кланяется некий Андрей Апостол….». Письмо это, я, если честно, написал уже.

— Может все же переселишься в Бункер? С переездом помогу.

— Нет! Ты не понял — не от одиночества страдаю. И место берлоги своей выдавать не собираюсь. И тебя прошу никому ни слова. Хотя ты уже обещал. Ну… пойми… Переписка… это удовольствие ведь особое. Нет? С нетерпением ждать заветный конверт, неспешно вскрывать, разворачивать лист бумаги, вчитываться с рукописный текст… в этом есть нечто особенное…

— Я дитя электронных коммуникаций — пожал я плечами и протянул руку — Давайте почту. Передам. Оплата за доставку… самая маленькая из имеющихся в тебя медвежьих шкур. Те, хм, что размером с собачью. В Холле любят на них сидеть.

— Так я и пяток дам!

— Не повышай цену — улыбнулся я — Если переписка пойдет — а она пойдет — то тебе еще писать и писать письма. Кстати, могу продать несколько цветных карандашей… и есть у меня тонкая художественная книга детективного вкусного толка. Что скажете, почтенный?

— Беру!

— Вот это дело — потер я ладони — Вот это торговля… Сразу предупрежу — в обмен хочу получить от тебя немного писчей бумаги. Если ты хочешь получить письма — старушкам надо будет на чем-нибудь писать.

— Разумно.

— Отношение к Всевышнему у тебя как?

— Да как… как у всех, наверное. А что?

— Можешь еще письмецо тамошнему настоятелю и священнику отцу Тихону черкануть. Он старикан мудрый. И ответит обязательно.

— Напишу! Есть у меня чистая тетрадка в клеточку. Ее тебе отдам, а ты мне литр самогона.

— Хорошо. И еще несколько листов передай Тихону в подарок. Ну что бы было на чем писать ответ.

— Записал, записал и записал — кивнул я, отрываясь от торговых пометок — Идем дальше по списку…

На ночлег, как меня не уговаривал Апостол, я не остался, сказав ему чистую правду — меня гонит нетерпение. Лучше спать урывками в сугробах, но при этом двигать дело, с усердием вращать подмерзшие шестеренки. Старик меня не то чтобы понял, но когда я с намеком хлопнул по рюкзаку, где скрывались его письма, он кивнул и проводил меня до дверей, взяв обещание, что в самое ближайшее время я снова его навещу. Я с легким сердцем обещал. Буду жив — загляну обязательно. Еще напомнил про нарты. И тут меня Андрей удивил. Задумчиво прищурившись, он мелко покивал и сказал, что вот сейчас никак, потому как настроился уже на двухдневные посиделки в берлоги с горячим чаем, сигаретками и чтивом. Но вот через пару дней, когда утолит книжный голод, сводит он меня кое-куда и кое-что покажет. Кое-что важное. Помедлив на пороге, я кивнул и вышел.

Появилась еще одна интересность. Еще одна цель. И я этому был рад.

Гуляш и энтузиазм придали столько сил, что хотел ускорить шаг, но вовремя сдержал себя. И это, возможно, спасло мою жизнь.

Ахав Гарпунер поджидал за высоким снежным холмом. Не конкретно меня. Да вообще вряд ли он ждал. Просто стоял у самого склона, по пояс утонув в рыхлом наметенном снегу. Стоял белой голой спиной ко мне. Гудящий ветер бил нам в лица, унося все звуки куда-то в темную мглу за моей спиной. И это позволило мне остаться незамеченным, позволило чуть присесть и попятиться назад, прикрываясь холмом и сугробами. Но совсем я не ушел. Меня терзало опасное любопытство. Подобно любопытной мышке, я выставил нос в щель и принялся наблюдать. Почему ты замер, Ахав? Замер не как живое существо, а как странная машина из мерзлой плоти и электричества. Тебе вряд ли требуется еда и вода, тебе вряд ли нужно отдыхать. Но почему-то ты стоишь неподвижно и все смотришь и смотришь на царящий над нами светящийся Столп.

Получаешь команды?

Делаешь доклад?

Общаетесь на отвлеченные темы?

Может я слишком многое себе представил, и ты просто мерзлый труп пялящийся на свет?

Бьющий в лицо ветер, помимо снежной колкой пороши и холода, принес кое-что — отзвуки человеческой речи. Русский язык — это я понял сразу, уловив слово «смиренный». Причем звучало это слово надрывно, произносилось истово как молитва, повторялось раз за разом. Мы с Ахавом повернулись к источнику звука одновременно и оба подались вперед. Я захлопнул рот ладонь, останавливая рванувшийся наружу предупреждающий крик — не поможет. Ветер в лицо, Ахав ближе к бредущему крикуну и может бить на расстоянии. Он убьет и бредуна и меня.

Чуть сдвинувшись, я получил больше обзора и увидел вопящего. Высокий старик в длинном кожаном плаще с пышным меховым воротником, головой обвязанной серым платком, с водолазной маской на глазах, палками намертво зажатыми в рукавицах, прокладывал себе путь, двигаясь точно к Бункеру. Настолько он был хорошо «нацелен», что сразу ясно — он еще до высадки из кельи знал куда направится. За плечами старика рюкзак, пояс обвязан широким ремнем с подвешенными подсумками. Да уж… если сейчас все пройдет по обычному сценарию, то мне останется лишь выждать чуток и затем собрать неплохую добычу с «жирной» дымящейся тушки.

— Я смиренный! Я не разил! — хрипло кричал старик, упорно шагая вперед и глядя только перед собой.

Он находился уже шагах в десяти от полускрытого сугробом светящегося кошмарного Гарпунера, но не видел его. Или не хотел видеть — ведь синеватое искристое свечение в этом сумраке бросается в глаза издалека.

— Я не разил! Третьего рычага почти не касался! Столп велик! Я смиренный! Я не разил! Я годы так жил! Не рази, не рази, не рази!

Ахав поднял правую руку, нацеливая ладонь на приближающую жертву. Вдруг вздрогнул, коротко взглянул на громаду пробивающего низкие небеса Столпа и, опустив руку, развернулся и зашагал прочь, проламывая корку наста босыми ногами.

Я присел и опрометью бросился прочь, не чувствуя тяжести рюкзака, не ощущая усталости. Если он сейчас вдруг решит чуток подправить курс в мою сторону…

Повезло. Ахав выбрал нейтральный маршрут, уйдя куда-то в снежные холмы, что расположены между Бункером и берлогой Апостола. Я же, обогнув пару сугробов, проводив удаляющееся синеватое пятно взглядом, заторопился за вопящим стариком.

— Я смиренный! Я не разил!

— Эй!

— О Господи! Огради! Огради! — в мою сторону наставили…

— Что это? — буркнул я, останавливаясь в трех шагах.

— Пистоль! Не подходи!

— Дедушка… я из Бункера. Охотник. Хотел бы убить — убил бы со спины, не став окрикивать. Вы куда путь держите?

Трясущийся ствол удивительного пистолета — тут что-то прямо старинное, явившееся будто из фильмов про дуэли и секундантов — чуть опустился. Я отступил в сторону. Ствол последовал за мной и приподнялся. Пришлось рявкнуть:

— Убери ствол, дед! А то башку проломлю! Мне только не хватало ранения в ногу!

— Да я ведь… а ты чего такой молодой по голосу? Харю то ты замотал, а вот голос…

— Тебя в Бункер проводить?

— Да! Будь милостив! Смиренный я. Столпобоязненный, мирный. Срок отбыл тихо, вреда никому не чинил.

— Давай за мной, старик. Тут шагать меньше километра.

— Как отблагодарить за помощь? — пистоль убрался за пояс, старик подобрал со снега палки, кивнул в знак готовности продолжать путь.

— Никак — отмахнулся я — Про Бункер уже знал, да?

— А то ж! Сведения долгие годы собирал. И платил за них всегда щедро. Кто ж захочет едва свободу получив погибать в снежной мгле. Говорили, что здесь зверей лютых хватает.

— Снежные медведи — ответил я, выбрав для ходьбы средний темп и ведя старика кратчайшим путем — Хищники. Есть и крылатые твари, что нападают с неба. Поэтому поспеши старик, поспеши, если не хочешь, чтобы тебя как орел ягненка ударили страшными клювом, подхватили когтями и унесли в облака.

— Господи! Поспешим!

Какой он весь из себя пугливый, столпо-бого-боязненный… Будь у меня интерес, спросил бы — кого он боится больше. Бог или Столп для него страшнее? Ведь Бог где-то там, а может и вовсе в этом мире отсутствует, а вот Столп — вот он, зловеще сверкает и посылает страшных архангелов с электрическими разрядами.

Черт…

Только что на моих глазах произошло нечто очень важное.

Протаптывая тропинку, я вел за собой старика, машинально сканировал окрестности, смотрел вверх, оглядывался через плечо, но все мои мысли были там — в месте и временном промежутке, где Ахав Гарпунер пощадил смиренного, перед этим коротко глянув на Столп.

Гарпунер не убил сидельца, что во время тюремного заключения почти не касался третьего «залпового» рычага. Сиделец не стрелял по Столпу и спустя десятилетия, в качестве ответной благодарности, Столп не уничтожил освобожденного старца.

Черт, черт, черт… это ведь даже в голове не укладывается.

Первое, что я решил для себя сразу же — дело не в словах бредущего сквозь метель старика, что и сейчас на автомате нет-нет да выкрикнет многократно отрепетированные слова. Мало ли что там кричат освобожденные узники — если каждому на слово верить, то все они праведники, что ни разу не коснулись третьего рычага. В этом деле доверия нет. Тут надо знать точно. И Ахав знал. Ахав не нанес удара. Вернее — Столп не позволил замершему электрифицированному трупу убить старого сидельца.

И что из этого следует?

А то, что Ахав на самом деле общается со Столпом. Получает от него четкие и ясные команды. В этом случае команда была простой «Не трогать!». И страшный Гарпунер подчинился.

Еще это доказывает, что Столп видит, ощущает или еще каким-то образом получает детальную информацию о том, что происходит вокруг него. Ведь только Столп мог быть уверен — да, вот этот крикун на самом деле смиренный, на самом деле не стрелял в меня энергетическими шарами.

Как Столп мог это знать?

Ответ прост — Столп знает в каком кресте кто сидит.

Как? И тут ответ прост — тот самый шепот, что звучит в голове каждого узника. Тот шепот, с которым я настолько свыкся, что хоть и слышу его каждую секунду, но он мне кажется обычным «белым шумом». Хотя я понимаю, что ежесекундно на мой разум производится некое ментальное воздействие. Ахав вот не выдержал и побрел к Столпу, после чего обратился в смертоносного Гарпунера.

Столп знает о каждом из сидельцев. Знает его тюремную биографию, знает количество лет отсидки, знает сколько раз узник дернул или отказался дергать третий рычаг. Это целая библиотека данных, что постоянно пополняется. Прибывают новые сидельцы, старые погибают или освобождаются.

Столп обладает неким подобием собственных правил. Столп действительно не трогает смиренных, позволяя им либо добраться до убежища, либо сбиться с пути и тихо замерзнуть в снегах.

Что еще может Столп?

Почему таких как Ахав я больше не вижу? Бродит и бродит одинокий Гарпунер, что чем-то напоминает мне апокалиптичного Всадника без Головы из отменного романа Майн Рида. Тамошний всадник тоже был фигурой грозной, одинокой, ужасающей и скорбной одновременно. Правда Всадник никого не убивал, только пугал своим видом. А вот Ахав настоящая двуногая универсальная боевая установка, что может убивать как вблизи так и на расстоянии в километры.

Почему Ахав одинок?

Будь я Столпом — сделал бы все, чтобы наклепать три десятка таких вот ходячих кошмаров и натравить их на все летающие вокруг меня кресты без разбора. «Ахавы» быстро бы очистили небо от жалящей меня мелочи, а там и долгожданная свобода забрезжит…. Разве не так? Так. Тут нужна личная армия. Или хотя бы дружина. Но Ахав одинок.

Хотя при этом я давно уже понял, что Гарпунер никуда не уходит отсюда. Он крутится и крутится в этом сектора ледяной пустоши. И для меня в первую очередь это значит одно — Ахав «закреплен» за этим участком. Другие «ахавы» может и существуют, но у них своя территория.

Черт…

Все куда сложнее чем казалось. Все куда интересней. Многое из только что подтвержденного и раньше пульсировало у меня в голове — просто было чем-то неоформленным. И вот доказательства.

И что ты думаешь об этом, Охотник?

Пока ничего.

Что ощущаешь?

Азарт… горячий яростный азарт…. И жажду действий.

Что ты чувствуешь к тому серому неприметному мужичонке, что забросил тебя сюда?

Все то же — желание его найти и сначала набить хорошенько рожу. А затем с благодарностью крепко пожать ему руку. Наверное… в этом я еще толком не определился — как-то не до мыслей о тех, кто живет в другом мире.

— Замри, дед — бросил я, останавливаясь и снимая рогатину — За пистоль браться даже не думай. Мне помогать не надо.

— А что? — с испугом спросил озирающийся старик.

— А то — ответил я, с размаху вбивая рогатину в бок свеженанесённого сугроба.

Сугроб взорвался, дернулись вперед две когтистые лапы, пораженный в холку некрупный медведь забился, завозился, пытаясь выдернуть из тела ледяную занозу. Но не преуспел. А я, навалившись сильнее, резко дернул древко, ворочая наконечником, чтобы расширить рану и порвать побольше нервов, сухожилий и вен. Этим тварям нельзя давать шанс…

— Господи! — выдавил старик, схватившийся все же за доисторический пистоль.

— Убери ржавье! — рявкнул я, выдергивая рогатину и берясь за веревку — И смотри по сторонам.

— Хорошо, хорошо. Не серчай. Смиренный я.

— Ага. Ты по пути ничего такого не видел, смиренный?

— Чего такого?

— Светящегося, синего. Похожего на всполохи электричества чуть в стороне от тебя.

Крупно вздрогнув, старик замотал закутанной в платок головой:

— Ничего такого не видел! Шел с верой в сердце! Ведь знаю, что смиренный и проход будет мне открыт! Вот и доказательство — высшая сила тебя мне навстречу послала проводником.

— А чего ж тогда пистоль с собой тащишь? — хмыкнул я, упираясь ногой в медведя и затягивая петлю — Двинулись дальше, старче.

— С Богом!

Я не ответил, налегая занывшими плечами на веревку и сдергивая тушу с места. Тяжеловато. Даже тяжело. Медведь не крупный, но какой-то увесистый. Или я уже подустал за сегодняшний суматошный день. Но смысл думать о тяжести врезающейся в плечи? Ни малейшего. Думать надо не о неизбежном, а о грядущем.

Что у меня сегодня по списку дел?

Перебирая в голове один пункт за другим, я механически переставлял ноги и не забывал подбадривать старика, что вдруг громко всхлипнул и начал плакать, беспорядочно размахивая зажатыми в руках палками и тыча ими в разные стороны с надрывными криками:

— Это?! Вот это свобода мать его?! Ради этого дерьма я лямку сорок лет тянул?! Ради этого смирение проявлял, одним хлебом да водой питаясь? Ради этого я в углу часами на коленях стоял и молился?! Это вымоленная и заслуженная мною свобода?! Это отрада узника?!

Я не стал ничего говорить. Старику не требовался собеседник, ему пока не нужны были слова успокоения. Он просто хотел выговориться, чтобы выплеснуть весь ком скопившихся за последние часы эмоций и впечатлений. Он только что получил свободу. И дух его в смятении. Уж лучше пусть орет, чем молча попытается пережить нервный взрыв и заработает инсульт, что убьет его сразу после долгожданного освобождения.

Когда мы подошли к цели, старик уже успел чуток успокоиться и, стыдливо понурившись, содрал с лица водолазную маску, краем головного платка пытался стереть со стекла соленый лед слез. Сбросив с плеча лямку, я жестом велел ему подождать и вошел в узкую дверь. Ко мне дернулся вездесущий Матвей. Ткнув пальцем за плечо, я объявил:

— Новый освобождённый на пороге!

Матвей кивнул, засуетились и остальные. Кто-то побежал к засовам и рычагам. Я вернулся наружу и, оттащив медведя, ободряюще кивнул ничему не понимающему старику и выжидательно замер. Ворота со скрипом начали открываться. Взяв старика за плечо, я подтолкнул его к порогу, следующим тычком заставил переступить. И сморщился, ожидая того самого…

— СВОБОДЕН! СВОБОДЕН! СВОБОДЕН!

Замерший за порогом старик пораженно ахнул, прижал к груди маску.

— СВОБОДЕН! СВОБОДЕН! СВОБОДЕН!

Старика пошатнуло, и он снова затрясся в неудержимом плаче. К нему тут же подскочило несколько бабок, подхватило под руки и потащили за собой. Врата начали медленно закрываться, чем я был только рад. Традиция традицией, но кто знает, когда сюда решит на огонек заглянуть чертов Ахав Гарпунер…

Тушу я втащил через «калитку». Втащил и удивленно остановился — передо мной стоял крепкий кряжистый дедок, что обычно подпирал стенку рядом с входом в Замок. Один из охранников.

— С возвращением, Охотник. Вижу как пчелка снежная жужжишь. Спасибо тебе за это.

— Чем могу? — ровно спросил я, выбивая снег из меховой куртки.

— Продай медведя.

— Без обид. Но я уже сказал, что мне нужно, если хотите получать от меня мясо. Дробовик, небольшой запас патронов с картечью. Мощный фонарик тоже сгодится. Хотя его я еще могу отыскать.

— Ты хотя бы выслушай.

— Хорошо. Слушаю.

— Вот за этого зверя — охранник указал на лежащего за мной медведя — Замок заплатит двумя парами теплых мягких сапог, что идеальны для ношения в Холле. Двумя красивыми меховыми жилетами. Десятью парами носков из шерсти. Причем носками крашеными в разные цвета. Плюс добавим десять талонов. А как не крути — талоны тебе нужны. Парень ты чистоплотный, вещи в стирку в Центре отдаешь постоянно. Да и наличные всегда в кармане к месту. И опять же — Холлу выгоден такой обмен.

— Ладно — решение я принял быстро — Но с добавкой.

— Какой? Но меру прошу знать, Охотник.

— Добавка небольшая. И стоить считай ничего не будет — даже на материалы не потратитесь.

— Удиви старика.

— Два мяча — сказал я — Один чтобы пинать. Другой полегче — перекидываться им. А за следующего медведя уже попрошу добавку в виде мяча баскетбольного. Корзину мы сами уж как-нибудь соорудим не слишком высоко. Если глянуть чуть дальше в будущее — хочу еще мячей таких же, три комплекта для игры в городки, а еще четыре комплекта для игру в боччу.

— Во что игру?

— Бочча. Игра в шары. Для людей пожилого возраста просто идеальна — ответил я — По памяти опишу размеры и количество шаров. Повторюсь — все материалы с меня. Шкуры, шерсть, дерево. Ну что?

— По рукам. И злыдней из нас делать не надо, Охотник. Такое Замок всегда сделает для жителей Бункера.

— Пусть так — улыбнулся я — И последнее к каждому заказу.

— Говори.

— Десять сальных свечей.

— Так ведь тут и без того светло.

— Для монастырских нужд — пояснил я — Или для личных. Огонек свечи всегда уют создает. Особую атмосферу.

— Тебе сколько лет, Охотник?

— По вашим меркам немного.

— Вот-вот. А говоришь как мудрец столетний. Договорились?

— Договорились — кивнул я — В ближайшее время с меня еще одна медвежья туша в размерах не меньше этой. А если кого пожирнее приволоку — то и цена выше.

— Договор.

Мы обменялись рукопожатием. И через несколько минут я уже провожал взглядом удаляющуюся волоком тушу и шагающего чуть впереди «смиренного» уводимого замковыми охранниками вместе с рюкзаками и жирными подсумками. Можно даже не гадать — я привел не нищеброда, а будущего жителя как минимум Центра, хотя судя по «жирности» сумок он может и в обитателя Замка превратиться.

Словно в доказательство моих мыслей ко мне подошел сухопарый дедок в меховой красивой жилетке и вложил мне в руку небольшой сверток, пояснив:

— Свечей и талонов чуток. В благодарность за работу проводником. Честный ты парень, Охотник.

— С чего так решили?

— Другой бы проломил ему голову — старичок кивнул на поднимающегося по лестнице смиренного сидельца — Забрал бы все ценное. А ты довел и чужого добра не коснулся. Такое дорогого стоит — это я тебе от души говорю.

— Спасибо — кивнул я, принимая сверток.

Когда старик ушел, развернул подарок и обнаружил десять свечей и столько же талонов. Щедро. Так щедро, что снова невольно задумался — что же пер на себе тяжело нагруженный старик?

Едва дошел до угла, сразу же получил большущую чашку горячего чая, рядом встал стакан с бульоном. Улыбнувшаяся старушка ушла, попутно забрав пару протянутых ей свечей и два талона. Это я не за чай благодарил — и она это поняла — талоны и свечи «ушли» к ним, чтобы там быть использованными и обменянными на что нужное. Чтобы и у бабушек Холла было немного «наличных» — ведь все полученное они поделят между собой.

Оставшиеся свечи и талоны я передал Тихону. Тот со свойственной ему молчаливой благодарностью принял и тут же огорошил меня известием о недавней безобразной ссоре между Холлом и Центром. И как не крути, как не подыскивай аргументы в «нашу» пользу, все одно виноваты холловцы, что начали эту ссору вылившуюся в извечное «все богатые — сволочи зажравшиеся». Ссора случилась громкая, но и прекратилась быстро — вмешались разумные старики с Холла и охрана Замка подоспевшая на шум. Ссорящихся развели в стороны. После чего Тихон, уже по знакомому маршруту, наведался в тихо клокочущей справедливой злостью Центр, где провел несколько часов успокаивая и благословляя разозлившихся старичков и старушек. Центровые раз за разом задавали один и тот же справедливый вопрос — в чем, мол, наша вина? Мы, мол, все сорок лет тюремного срока усердно пахали, обменивались, копили еду, золотишко, теплые вещи и прочие предметы, тем самым зарабатывая «пенсию». И вот он жизненный спокойный и сытый закат в теплом Центре с его маленькими, но уютными комнатушками. Они честно заплатили за свое пребывание здесь. Так в чем их вина? Разве не нищеброды-холловцы виноваты в своей полуголодной жизни? Кто им мешал меньше бухать и больше копить? Кто?

Само собой, ответа на этот вопрос Тихон дать не смог. Но конфликт задавить сумел, заодно пообщавшись с охраной и извинившись от лица всего Холла. Это, кстати, их удивило. Обычно Холл никогда не посылал добросердечных парламентеров. Причем таких, что ничего не требовали и единственное чего хотели — загладить свою вину.

Такие вот недавние негативные происшествия…

— Блин — выразился я и тут же пояснил свою эмоции — Вот на кой ляд это было?

— Люди — вздохнул седенький настоятель, разводя руками — Усталые люди со сломанной ни за что судьбой-судьбинушкой. Рвется черное наружу. Рвется.

— Пусть сдерживают не только черное, но и серое — а серость всегда пострашней черноты — проворчал я — Нам нужны добрососедские отношения с Центром и Замком. Отец Тихон… в следующий раз возьмите с собой еще кого-нибудь столь же терпеливого и мудрого как вы. Чем больше гостевых бесед, проходящих в позитивном ключе — тем лучше. А в следующий раз, чтобы нас не обвинили в том, что мы лезем поглазеть на недоступную роскошь, пригласите парочку центровых к нам в гости, угостите их супом с медвежатиной и травой.

— Мыслил о том же. Уже выбрал денек и гостей сегодня зазывать пойду. Ведь главное, что я выяснил во время бесед — скучают центровые похлеще нашего. Их ведь меньше. Жизнь ведут тихую, сытую, скучную.

— Вот и отлично!

— И трава ростки дала — буднично добавил Тихон — На мясных медвежьих ошметках прямо растет и растет. И вот что подметили монашки — на смеси из мяса и землицы травка растет пуще и лучше.

— Наскребу еще почвы — кивнул я — Новости отличные, отец Тихон. Теперь у Холла всегда будет свой салат. Расширяйте это дело.

— Материалы надобны. И немало.

— Например?

— Мы ведь все на льду выкладываем. У стены подальше от могилок.

— Верно — кивнул я.

Траву Холл выращивает на кладбище. Идеальная температура для холодолюбивого растения.

— Грядки из снега и льда лепим. Но почвы не хватает. Еще бы мешков восемь.

— Поищу. Что-нибудь еще?

— Бревнышек тонких. Метра в четыре длиной — чуть ли не застенчиво попросил старик — Ну и тех что покороче тоже.

— А это зачем?

— Мыслю на кладбище часовенку воздвигнуть. Службы поминальные там проводить.

— Я поищу — пообещал я — Все эти песнопения и службы делают людей благостными, мягкими. А это главное.

— Все эти песнопения и службы? — со вздохом повторил настоятель — Не понять тебя, Охотник. На божеские дела не скупишься, а сам веруешь аль нет — не понять.

— Я верю в себя — улыбнулся я — И в то, что если Бог и есть, то у него столько дел, что на меня времени не сыщется.

— Вот это ты зря так мыслишь! Все мы дети божьи. Все мы его чада любимые. И…

— И пойду я разгружаться — мягко прервал я священника — Принес для вас еще пару икон. И две толстые настоящие восковые свечи.

— Это дело! — обрадовавшийся Тихон не стал продолжать душеспасительную беседу и засеменил следом.

Затем подоспела остальная старая гвардия, что вмиг разобрала принесенные для обмена товары. Когда нагруженные старики разбежались, я остался с новым стаканом чая, а напротив все так же сидел улыбающийся мудрый Тихон, что, чуть помедлив, задал мне страннейший вопрос:

— А ты уже подметил онкологию, Охотник?

— А что с ней? — оторвался я от чая — Раковые заболевания — дело страшное. Особенно в наших условиях.

— Страшное — согласился со мной старик — Вот только до такой степени редкое здесь, что впору с проказой сравнивать.

— Как это? — насторожился я, оглядывая многоярусные ряды лепившихся к стене Холла нар — Людей тут хватает. Да и слышал я немало про болезни в крестах. Там от банального аппендицита погибают — сам считай видел. Ну и рак… куда от него денешься?

— Верно — кивнул Тихон и улыбнулся шире — Но это в начале так сказать. Как двадцатку отлетаешь за рычаги дергая — так риск онкологического заболевания резко на убыль идет.

— Откуда сведения? Надежные? — мой интерес резко вырос.

— Считай моей собственной статистикой. Я не доктор. Но как раковые больные выглядят знаю. И умирающих часто в последний путь провожаю. От пневмонии часто помирают у нас здесь, к примеру. От заворота кишок погибают. От переломов. От усталости душевной и физической. Но при этом старички наши бывают и до ста лет доживают — здесь в Холле. И умирают уже от старости. Засыпают — и все. А порой заранее знают в какой день и какой час испустят последний дух. Предупреждают всех, собираются, моются, ложатся, руки на груди складывают и… отправляются в последний путь.

— О таком слышал — кивнул я — Но как связано с раком?

— Нет таких симптомов у заболевших и умирающих. Вообще считай нет серьезных внутренних болезней. Заворот кишок — тут от пережора мясной похлебки случается. Переломы… ну сам понимаешь, чем грозит для старика перелом тазобедренного сустава и вынужденное бездвижье.

— Верно.

— Просквозит — вот тебе и простуда, затем пневмония. Но и то выкарабкиваются чаще всего. Ты когда здешний быт решительно налаживать начал — считай всем старикам не только годы, но и десятилетия жизни добавил.

— Я все еще не пойму как это связано с раком.

— Рычаги.

— Рычаги?

— Рычаги — кивнул старик — Но это я так мыслю. Ведь все мы разные, верно? Пусть все на русском языке балакаем, но в каждом из нас свое смешение кровей. В ком-то две, а в ком-то три или четыре разные крови бурлят. Опять же образ жизни до того, как сюда угодить у каждого свой был. Кто-то пил беспробудно, кто-то здоровье берег, кто-то полнотой страдал и пищу вредную каждый день употреблял, а кто-то исключительно постным питался. Кто-то по врачам бегал, а кого-то в больницу трактором было не затащить.

— Я понял. Разная генетика, разный образ жизни. И разные места жизни к тому же.

— О! Об этом я и не подумал. Верно. Одно дело если до того, как сюда угодить ты в глуши лесной жил как предки наши, чистым воздухом дыша и ключевой водой жажду утоляя. И совсем другое если рожден в городишке при заводе, что каждый день облака ядовитого дыма исторгает. Я вот все детство рядом со стекольным заводом провел. Меня вроде как миновало. А сверстники мои через одного астмой страдали и прочими болячками. Хотя может и не от этого…

— Разная генетика, образ жизни и разная экологическая обстановка — подытожил я — Все это у нас разное. И все это в конце как-то сходится к общему знаменателю в резко сниженном количестве онкологических заболеваний… так что ли?

— Так.

— И причиной этого вы считаете рычаги?

— Все три.

— А это как?

— Не спрашивай. Либо верь, либо не верь.

— Но тут очень важны факты, а не домыслы.

— О фактах и говорю, Охотник. Только о фактах. Говорю же — долгие-долгие годы подмечаю. Года с двадцать третьего своей отсидки. За теми, с кем чалился наблюдал годами, о здоровье расспрашивал. О тех, кто помер расспрашивал — в каком возрасте и от чего. Когда сюда угодил — и здесь продолжил интересоваться. Почему? Не знаю. Может любопытство. А может есть во мне нехорошая страстишка пожить подольше. А кто не захочет?

— В желании жить как можно дольше нет ничего плохого — ответил я — И как тут вписывается третий рычаг?

— Да вот и выходит из моих наблюдений, что те сидельцы, что за третий рычаг дергали постоянно и, избежав смерти от Столпа, отсидели весь срок и угодили сюда, отличаются наиболее отменным так сказать здоровьем. А ты не видишь, Охотник? Погляди вокруг. Даже сейчас, окинув одним взглядом Холл, ты увидишь два разных типа стариковских. Тут большинству не меньше восьмидесяти. И только глянь — примерно половина большую часть дня лежит на нарах и в потолок глядит, оживляясь только во время кормежки. А вот другая половина энергична, быстра, почти не знает усталости, спит мало, кушает с аппетитом, страдает от скуки и постоянно ищет общения или дела.

— И вторая половина это те…

— Они все дергали третий рычаг почти постоянно. Ну может через раз. Но дергали. Не забывай, Охотник — я тот, кто исповедует, кто облегчает душу страждущих и смятенных, кто успокаивает.

— И заодно получает море личной потаенной информации — задумчиво добавил я.

— Нехорошо как-то ты это вот произнес… — поморщился настоятель.

— Это лишь факт — успокаивающе приподнял я ладонь и, вспомнив про остывающий чай, сделал большой глоток — Вот как…

— И как не крути, но все эти сказки про то, что рычаги забирают жизнь — все враки глупые! — отрезал Тихон — Сам посуди, Охотник — ты внутри огромного дома престарелых. Говорю же — большинству тут не меньше восьмидесяти лет от роду стукнуло. И ведь живут! А теперь вспомни тот мир. Не знаю как там сейчас в ваши двухтысячные, а в мое время если кто помер в семьдесят, то по тому на похоронах и не печалились почти, ведь как не крути — хорошо пожил старик! Аж семьдесят годков жил! В то время как многие к пятидесяти господу души отдавали, а к сорока выглядели стариками изработанными.

— То было другое время… тяжелое… но и в мое время чаще умирают к шестидесяти или шестидесяти пяти. Но так не везде. Во многих странах средний возраст умерших ближе к восьмидесяти или даже восьмидесяти с лишним.

— Счастливые те страны. Не иначе одной травой питаются и лишь воду пьют?

— Наверное — улыбнулся я — Хотя в свое время и я жил по заветам ЗОЖ.

— Ась?

— Здоровый образ жизни. Больше овощей и фруктов, почти или вообще никакого мяса, изредка свежую рыбу, много разных каш. И желательно получать так мало калорий каждый день, что бы по весу всегда быть чуть ниже своей нормы.

— Так то не здоровый образ жизни — фыркнул старик — То монашеский образ жизни. Все монашки так и жили испокон веков! И жили по сто лет и более! Сюда еще уединение добавить надо. А еще затворение ушей, чтобы новостей душу будоражащих даже через оконце не услыхать. Добавь к сему два-три стакана доброго крепкого чая с парой кусочков сахарка… и вот он твой ЗОЖ во всем великолепии.

— М-да…

— Я тебе к чему это рассказал — чтобы подмеченное мной не пропало. Записей ведь я не веду. Не подумай — никуда не собираюсь, в теле бодрость ощущаю, а в душе желание жить и дела воротить. Но так на всякий случай.

— Спасибо. Это удивительная информация… Получается, что смиренные тоже здоровы, но былой бодрости в них почти не осталось. А те, кто постоянно дергал третий залповый рычаг и стрелял по Столпу — те до сих пор живы. Так?

— Так — припечатал Тихон — Так вот выходит из моих наблюдений.

— А еду учитывали? — спросил я.

— А что с ней?

— Те, кто постоянно дергал третий рычаг питались иначе — напомнил я — Питались богаче. И это лишь внешнее наблюдение. Рыба, мясо, дополнительные приемы пищи, специи особые и прочее. А ведь никто не знает какие скрытые добавки могли быть в той «бонусной» трапезе и всех остальных.

— Скрытые добавки?

— Да черт его знает — пожал я плечами — Тут другой мир. Другая еда. Другие добавки. Может даже сама обычная еда действует на наши организмы так, что постепенно оздоравливает их, очищает от шлаков, токсинов и прочего мусора. Но и рычаги тут точно как-то привязаны — одной едой все это долгожительство и энергию не объяснить. И онкологию не объяснить.

— И сердечное здоровье не объяснить — дополнил Тихон — И невероятную редкость инсульта.

— Это тоже можно объяснить едой — покачал я головой и допил чай — На Земле есть или во всяком случае были целые народности, что не знали такого понятия как инфаркт сердца или мозга. Почему? Потому что питались особо и вели свой сложившийся за века образ жизни…

— Я рассказал. Дальше думай сам.

— Спасибо огромнейшее, отец Тихон. Я верю, что рычаги имеют какое-то отношение к здоровью и жизни сидельцев. Просто надо еще чуток фактов, чтобы удостовериться или опровергнуть. Буду дальше собирать информацию и буду дальше мыслить. Если еще что подобное вдруг вспомните — всегда буду рад услышать.

— Расскажу — пообещал Тихон — За иконы, свечи и талоны спасибо. Еще что?

— О да — улыбнулся я, доставая из похудевшей сумки несколько аккуратно сложенных писем — Вам почта, отче.

— О как… — не сдержал изумления старик, бережно принимая адресованное ему письмо — И от кого же?

— От одинокого снежного Робинзона по прозвищу Апостол — еще раз улыбнулся я — В миру Андрея. В общество он не стремится, но с годами сдерживать тоску видать все труднее. Прошу письмо прочесть и написать ответ. А я доставлю. Вот бумага и синий карандаш.

Прибрав клетчатый лист и карандаш, Тихон кивнул:

— Прочту, осмыслю, отвечу. Карандаш не верну, сразу предупреждаю.

— Вот вам еще и зеленый в подарок. И вот еще письмо. Адресованное уже можно сказать обществу.

— Озвучим.

— И ответ.

— И ответ напишут старики.

— Пусть пишут все, кто хочет — дополнил я, выкладывая на стол еще несколько тетрадных листов — Но строчки пусть помельче и почаще лепят.

— Это само собой. Надо же… Ты хоть понимаешь что это? — старик возбужденно потряс у меня перед носом письмами — Это же почта! ПОЧТА!

— А я почтальон — с полной серьезностью кивнул я — У меня даже фуражка есть. Вернее была. Но я ее верну. И почту скоро и по другим адресам разносить стану.

— Великое дело. Это же радость для стариков какая — чего-то ждать! Письма ждать!

— В будущем и посылки могу разносить. Тут ведь кто-то вяжет из старушек?

— Вяжут.

— Пусть к письму носки приложат. Не бесплатно, а в обмен на что-то им надобное.

— Не замучаешься таскать?

— Я в убытке не останусь — хмыкнул я, поднимаясь — И где у нас иноземцы?

— Никак созрел для разговора с гостями прижившимися?

— Самое время — кивнул я, поправляя ремень набитой важными личными вещами сумки.

А важными я считал свои записи, пару книжек, писчие принадлежности, талоны и еще различные скопившиеся мелочи. Все свое ношу при себе. И своя ноша не давит…

* * *

Место для переговоров я выбрал самое прозаичное — тот же стол, где недавно сидел с Тихоном. Готовиться никак не стал — во всяком случае о гостях не хлопотал. Поймав Матвея, попросил его организовать нам встречу, после чего налил себе еще жиденького чая, принес тарелку супа, сходил по личным делам, развесил снаряжение на просушку, а как закончил с его осмотром, уселся за остывший перекус. Как по сигналу напротив уселись двое широкоплечих и почти не странных стариков.

Почти…

Оставшиеся в меньшинстве иноземцы инстинктивно стремятся не выделяться из толпы. Поэтому один из стариков отрастил шикарный густой седой чуб, что ниспадал до переносицы, скрывая могучую и чуждую нам словно бы расплющенную переносицу. А второй, кого возраст лишил шевелюры, воспользовался обычной потрепанной бейсболкой с надписью на русском «Курильщик со стажем», которую надвинул на нос.

— Добрый день — на очень хорошем русском произнес чубатый — Я Зурло Канич. Моего друга зовут Анло Дивич.

— Граждане Луковии? — уточнил я.

Старики чуть удивленно глянули на меня и синхронно кивнули.

— Хорошо — скупо улыбнулся я, опуская перед собой разномастное собрание листков, мое главное и регулярно пополняемое сокровище, что я оберегал как мог, таская всегда с собой завернутым в пакет — Я правильно понял, что вы хотите нанять меня в качестве проводника?

— Верно, добрый челос.

— Челос?

— Человек.

— Запомню — ответил я, вписывая новое слово в верхний чистый лист — Позвольте пару вопросов?

— Так ты согласен? — заторопился Зурло.

— Возможно — отозвался я, вписывая в другой листок «Зурло Канич, мужчина, иноземец» — Но сначала я должен задать несколько вопросов.

— Для чего?

— Чтобы ответить — возьмусь я за это дело или нет.

Старики переглянулись и снова кивнули:

— Справедливо.

— Справедливо — подтвердил и я — Начнем с простого. Зурло Канич. Возраст?

— Семьдесят семь.

— Во время тюремного срока третий рычаг дергали как? Выберите один из трех вариантов ответа, пожалуйста. Первое — не дергал совсем. Второй — старался не дергать. Третий — дергал постоянно.

— Это что за вопрос-то такой?

— Стандартный анкетный опрос — скучным официальным голосом ответил я, массируя виски — Это тайна? Я лезу в личное?

— Нет, но…

— Ваш ответ?

— Всячески старался не дергать.

— Хорошо — кивнул я и в строчку посвященную «Зурло» вписал возраст, а затем добавил «старался не дергать, выглядит в меру энергичным». Теперь Анло Дивич. Ответы на те же самые вопросы, пожалуйста. Мне повторить?

— Нет. Анло Дивич, семьдесят три, всячески старался не дергать. Я смиренный.

— Спасибо — записав данные, добавил «в меру энергичный» — Продолжим. Как оцениваете свои силы? Как быстро приходит усталость?

— Быть может добрый Охотник все же соизволит пояснить к чему эти вопросы? Ведь мы…

— К тому, что я не поведу тех, кто не пройдя и десяток километров остановится в изнеможении и откажется идти дальше — жестко отрезал я — Вот к чему все мои вопросы. Я не хочу быть тем, кто будет вынужден бросить в снегах не рассчитавшего свои силы старика. То есть — я забочусь о вас! Проблемы?

— Нет… благодарим от всего сердца, Охотник! — оторопело мигнул Анло — Благодарим! Мы поняли. Ты задаешь действительно важные вопросы.

— И ваши ответы?

— В нас достаточно сил, чтобы одолеть весь путь. Но с ночевками и приемами пищи.

— Хорошо — кивнул, переворачивая лист и сначала ставя на нем жирную точку, а затем надписывая на ней «Бункер».

У меня был листок с наметками дорожной карты, где я максимально точно отметил важные для себя точки. Но показывать эту карту старикам-иноземцам я не собирался. Вообще никому не собирался ее показывать. Такой вот я наполненный паранойей в меру ненормальный индивидуум.

На клетчатом листке отмечать было легко и я быстро набросал грубые очертания Столпа, ближайших к бункеру холмов, после чего вопросительно воззрился на потенциальных клиентов:

— Вы знаете дорогу, верно?

— Мы знаем путь! — торжественно кивнул Анло, взявший на себя инициативу — Знаем точно!

— Куда?

— Если стоишь спиной к выходу из Бункера, то влево.

— Влево — на листе появилась короткая изогнутая стрелка смотрящая на невысокую гряду снежных холмов — Хорошо. Теперь самое главное. Примерное расстояние до цели?

Чуть помявшись, пожевав губами, поправив козырек бейсболки, Анло наконец разродился тихим ответом:

— Около двадцати пяти или тридцати километров.

— Хм… — проставив над стрелкой цифру, я задумчиво откинулся на стуле и оценивающе оглядел стариков.

Я видел только двоих. Но их больше — тех, кто в возрасте почти восьмидесяти лет собирается преодолеть по снежно-ледяному торосистому бездорожью тридцать километров. Это при порывистом ледяном возрасте и реально жестком порой минусе. И это помимо воспоминаний о медведях, Гарпунере, скрытых под снегом трещинах и прочих опасностях.

— Мы полны сил! — поспешил добавить Зурло, видя мои сомнения.

— Ну-ну — сказал я, возвращаясь в исходное положение — Какова подготовленность к долгому переходу? Теплая одежда? Запас продуктов? Снегоступы? Небольшой запас продуктов? Лыжные палки. Веревка у меня найдется. Но остальным помочь не смогу.

— Мы полностью готовы к переходу — заявил Зурло.

— Почти — чуть дополнил Анло.

— Почему «почти»?

— Одна из наших чуть приболела — пояснил Анло — Ничего страшного, обычная простуда. Но шагать в снегах в таком состоянии… Дней через пять мы будем готовы выступить, Охотник. И я сразу же уточню — мы снабжены запасом продуктов, теплой одеждой, лекарствами, одеялами, снегоступами, палками, непоколебимой верой и железным упорством. При наличии надежного провожатого и защитника знающего тамошние опасности — мы дойдем!

После небольшой задумчивой паузы я глубоко вздохнул:

— Звучит оптимистично. Ладно. Вашу подготовленность я увижу, если придем к соглашению. Там сумрачно, там всюду белизна. Как мы увидим ваш Бункер?

— Несколько раз в сутки они зажигают голубые огни. Три огня у вершины высокой ледяной горы. Вход в Бункер — у ее подножия.

— Неплохо — признал я — Правда рискованно, но неплохо. И главный вопрос — цена. Что я получу за свою работу?

— Золото? — предложил осторожно Зурло и удивленно моргнув, увидев, как я снова поморщился.

— У меня несколько другие ценности — пояснил я — Меня больше интересуют знания. А если предметы — то предпочитаю медикаменты, работающие устройства, книги. Я согласен взять часть оплаты золотом. Скажем половину. Давайте так — считайте, что мы достигли предварительного соглашения. Через четыре дня я наведаюсь к вам в гости, и вы сделаете мне предложение. Хорошо?

Старики снова переглянулись и снова одновременно кивнули:

— Хорошо, Охотник.

— И вы должны понимать, уважаемые, что я могу повести и сделаю все, чтобы защитить от опасностей… но если вдруг у кого-то на морозе забарахлит старое сердце, разыграется ревматизм или скажет о себе еще какая-нибудь болячка…

— Мы понимаем, Охотник. И благодарим за напоминание.

— Всего хорошего — улыбнулся я, отодвигая записи и наклоняясь над остатками супа.

— Всего хорошего — вежливо произнес Анло и иноземцы пошли прочь. Я неотрывно смотрел им вслед, оценивая ширину и частоту шага, шаркают или нет, как держат спины и плечи, нет ли болезненной скособоченности.

Ну… если судить по увиденному, то эти двое дойти смогут. Но с частыми долгими остановками.

Но слово «смогут» не означает легкого пути для меня. Если я в это впутаюсь — я намучаюсь по полной программе. А я в это впутаюсь по любому. Только им об этом знать не надо. Пусть помозгуют над нормальной оплатой и не пытаются всучить мне пригоршню золотых зубов и несколько сломанных часов.

После того как перекусил, я подремал полтора часика, собрал в сумку два десятка писем, сунул туда же три пары шерстяных носков, пару варежек и белый колючий шарф. Добавил к этому немного выторгованных Матвеем лекарств и пищевую добавку с магнием. После чего тихонько собрался и покинул Бункер. Никаких долгих посиделок в тепле без причины, никакого привыкания к удобствам и безопасности. Я не могу позволить себе такой роскоши. Не могу…

Следующие трое суток — а считать я начал именно сутками, потому что спал урывками и большую часть времени находился в пути — я промотался между Бункером и Берлогой Апостола. Два раза я видел Ахава Гарпунера и каждый раз наши дорожки благополучно расходились.

Немало часов я посвятил изучению окрестностей, за три дня отыскав четыре замороженных трупа. К сожалению, улов был мизерным — видать при жизни они были из совсем уж не думавших о завтрашнем дне сидельцев. Потому и заблудились тут, не имея при себе ни карты, ни нормальных теплых вещей. Трупы я оттащил в Бункер, сдав монастырским для погребения.

Помимо мертвых тел я добыл немало дров и пару сумок мерзлой почвы, отыскал еще стебли и семена трупной травы, доставив все в Холл. Я старательно охотился, добыв за трое суток пятерых небольших медведей. Три ушли в Замок по новому торговому договору, что не делал лично меня богаче, но добавлял красок и тепла Холлу — жилетки, сапожки, мячи, удивительно хорошо вырезанные из принесенных мной бревнышек шары, биты и кегли. Так мало времени прошло, а некогда сумрачный и унылый Холл наполнился светом, теплом, шумом и весельем.

Тут стало настолько весело, что в последний мой приход я увидел семерых гостей из Центра, занявших крайний столик и сидящих вместе с улыбающимся Тихоном, угощающим гостей чаем и комментирующим ожесточенную игру в городки. Не забывали они с интересом поглядывать и на перебрасывающих небольшой мячик старушек.

Охота, поиск полезностей — все это интересно. Но большую часть времени я уделял тренировкам. Когда натруженное тело давало сигнал, что сегодня не стоит нагружать его физическими упражнениями, я просто бродил по снегу, ползал, потихоньку копал, учась создавать укрытия как можно быстрее. Учился бегать на снегоступах и лыжах, последние взяв на время у Апостола. На лыжах я стоять умел — как-никак детство прошло в деревне и любимая бабушка считала, что если мужик на лыжах никакой, то и в жизни таким же будет — беспутным, лыжню торить не умеющим и не видящим. Как я позднее перевел для себя ее слова — не привыкший с детства пробивать себе путь в снежной целине или же не привыкший с детства к регулярному спорту, в дальнейшей жизни не сможет быть ни ведущим, ни ведомым толковым. Не знаю откуда бабушка сделала для себя такой жизненный вывод. Но передвигаться на лыжах я умел и сейчас потихоньку освежал это умение — хотя по-прежнему в основном передвигаясь на снегоступах.

На исходе третьих суток случилось давно ожидаемое и страшное — меня долбанул чертов крылатый змей. И ведь тварь прямо вот подгадала момент, когда я, завидев залегшего в сугробе медведя, машинально приостановился. В этот миг я наклонился вперед и чуть присел, прищурил глаза, пытаясь определить размер зверя. И тут последовал удар от которого у меня ляскнули зубы, а сложившиеся колени ткнулись в мягкий снег. В спине что-то щелкнуло, рюкзак затрещал, по загривку будто молотом кузнечным ударили.

Я не успел сделать ничего. Да я и не понял ничего. Все заняло секунду. Тяжелейший удар. Колени утыкаются в снег. Из груди вырывается сдавленный сиплый выдох. Рывок. И я взмываю в воздух. Я лечу, непонимающе глядя на носки болтающихся подо мной сапог и быстро удаляющуюся землю.

Меня спасло одно — от ступора я очнулся все же быстро. Пусть и прохлопал пару секунду, может три, но не более. Дернувшись, схватился за рогатину и, даже не снимая ее с плеча, резко ткнул острием вверх. Мимо. Чуть наклонил и с силой — еще раз! На этот раз острие вошло в податливую плоть. Тонкий вибрирующий крик резанул уши. Дернув на себя, я ударил еще раз. Крик повторился и… земля начала приближаться. Не успел я обрадоваться, как сверху, по застонавшему защитному козырьку рюкзака пришелся новый удар. Червь пытался добить подранка. А вот хрен тебе, тварь! Я ударил еще раз и напружинил ноги, когда спуск превратился в падение. Рухнул я метров с пяти, как мне думается. Приземлился на ноги и, не устояв, рухнул на бок, без нужды перекатился и замер на спине, уставив дрожащее острие охотничьей рогатины в непроглядное черное небо. Из ходуном ходящей груди со стонами вырывались частые вздохи, ноги неконтролируемо дергались, зубы стиснуты так сильно, что я слышу их треск, ощущаю дикое напряжение челюстных мышц, понимаю, что прикусил нижнюю губу, но не в силах разжать хватку челюстей.

Вверху ничего…

Повторившийся крик донесся со стороны. Раненый червь улетал, решив не связываться со слишком уж кусачей жертвой. Чертов дракон этого мира… он поднял меня! Поднял как орел ягненка и унес в небо! Промедли я еще немного… и падение последовало бы с куда большей высоты.

Провалявшись так еще минут десять, постепенно сумев успокоиться, вернее заставив себя это сделать, я встал и на дрожащих ногах поспешил к Апостолу. Нас разделяло около километра и первые восемьсот метров я буквально летел на крыльях страха. Меня по-прежнему трясло. Шея закостенела в ожидании нового удара с небес, во вспотевшем затылке покалывало… Когда я понял свое состояние, заставил себя сделать кое-что еще — я остановился. И замер, глядя наверх, глядя туда, куда смотреть боялся.

Нет уж.

Я не дам этой твари поселить во мне фобию.

Не дам поселить во мне страх.

Я Охотник.

Я тот, кто убивает подобных тварей, а не боится их.

Я тут суперхищник!

Я на вершине пищевой цепочки!

Стоя у подножия холма, я дал себе слова, что убью трех крылатых червей при первой же представившейся возможности. Убью, чтобы доказать себе собственную силу и превосходство над этими тварями.

Когда я ввалился к Апостолу, тот только раз глянул на мой рюкзак и, все поняв, стащил с меня снаряжение и верхнюю одежду, после чего вручил стакан крепкого сладкого чая. Едва я допил — молча сидя на корточках у самого выхода — тут же получил от него следующую порцию чая, а к нему уже подкуренную сигарету. Когда я докурил до половины, старик первый раз нарушил молчание:

— Молодец — сказал он, усаживаясь в самодельное кресло — Ты сделал это.

— Сделал что?

— Выжил — улыбнулся Андрей — Выжил.

— Выжил — согласился я, делая глубокую затяжку — Проклятье…

— Ложись-ка ты отоспаться, Охотник. Выглядишь… нехорошо. Лица на тебе нет. Измотал себя.

— Так и планировал — кивнул я — Как раз хотел на побывку к тебе напроситься часиков на двенадцать.

— Живи — просто сказал Андрей и кивнул на аккуратно застеленную кровать, что некогда принадлежала Ахаву Гарпунеру — А как в себя придешь удивлю тебя одним рассказом. Таким интересным рассказом, что обязательно зажжет в тебе искру жгучего любопытства, как красиво описано это чувство в читаемой мной сейчас книге.

— А может сейчас? — оживился я, глотая никотиновый дым — Я бы послушал!

Андрей остался непреклонным:

— Сначала отоспись. Знаю тебя — не отдохнув, бросишься в путь. Так и загубить себя можно.

— Настолько значит интересный рассказ — хмыкнул я, поднимаясь и стаскивая с себя свитер — Ладно… Готовить что будем?

— Я принесенную тобой вырезку пожарил как раз. Как знал, что придешь.

— Я еще писем принес.

— Вот это дело! — Апостол хлопнул себя ладонью по колено — Жаль бумага кончается.

— И бумагу принес — улыбнулся я — Все как заказано. Сейчас достану все.

— Давай. А затем перекуси — и спать часов на десять. Как выспишься — так и будет тебе мой рассказ.

На том и порешили.

Я еще помню, как механически жевал жареную медвежатину. А вот как очутился в постели уже не ведаю. Просто ощутил под щекой подушку и тут же отрубился. Последнее что услышал — звук зажигалки Апостола, шелест разворачиваемого письма и его подрагивающий от нетерпения голос:

— Ну посмотрим, чего нам Клавдия Степановна написала, посмотрим…

Отправить