Глава 8

Глава восьмая.

Ахав Гарпунер. Он не был первым, кто повстречался Андрею в ледяной пустыне. Но тем кто встретился до него — вполне живым, испуганным, разговорчивым и полных надежды несмотря на престарелый возраст — он, всегда представляясь почему-то Сашей, показывал кратчайший путь до Бункера и порой, видя их немощность, даже помогал преодолеть эти тяжелые километры. Великой доблести и почета в своих делах не видел — что для него пара лишних километров на лыжах? Это не подвиг. Так… пустяк… И никогда прежде он не выдавал никому местоположения своей берлоги, а тем, кто удивлялся, почему он не подходит с ними к дверям Бункера, отвечал, что вышел на охоту и вскоре вернется.

Встреча с освобожденным узником, короткий разговор, проводы до Бункера, расставание. Так все должно было быть и в тот день. Однако привычная схема сломалась с самого начала…

Ахава Гарпунера уже опытный полярный Робинзон и сложившийся закоренелый одиночка Андрей встретил спустя годы после падения. Сколько точно лет прошло с тех пор? Да кому нужно вести подсчет времени там, где оно не имеет ни малейшей ценности? Апостол Андрей просто жил и наслаждался каждым прошедшим отрезком бодрствования — делить свое бытие на дни и ночи он тоже не хотел.

В тот памятный день он убил одним выверенным ударом в меру крупного медведя и ощутил редкое для него чувство — эх, увидел бы кто насколько умел и удачлив охотник. Но свидетелем маленького подвига были лишь снежные утесы вокруг.

С помощью сооруженной ледяной горки, веревки, вбитой в толщу льда вертикальной самодельной лебедки-катушки и крепкого рычага, он умел взгромоздил тушу на свои грузовые нарты. Поспешно стронул их с места — пока не примерзли полозья. Медведь хоть и крупный, но по массе из разряда тех, что можно дотащить в одиночку до подножия холма — а вот там уже только по частям и наперегонки с вечно голодными снежными червями.

Впрягшись в постромки, он бежал на лыжах, большей частью глядя в небо, боясь пикирующей смерти. О медведях не волновался — за прошедшие годы выработалось невероятное чутье складывающееся из долгих наблюдений за этими зверьми и размышлений. Он давно уже знал какую тропу медведь предпочтет, как выглядят молодые сугробы наметенные вокруг отдыхающих зверей, какой рисунок чертят снежные черви, что всеми силами избегают встречи с пожирающим их хищником…

Андрей обогнул очередной холм и… остановился.

Прямо в снегу сидел не слишком тепло одетый старик и, подсвечивая себе крохотным фонариком, читал удерживаемую на бедре книгу. Рядом валялась небольшая совсем сумка, чуть дальше воткнута в снег одинокая лыжная палка.

Услышав шорох сминаемого лыжами снегами, незнакомец повернул голову, спокойно оглядел Андрея с ног дол головы и с извиняющейся улыбкой кивнул на свою книгу:

— До конца всего ничего осталось. А тут звонок свободы. Как здесь очутился, то подумал — а если помру вот-вот? Надо дочитать пока силы есть…

— Ага — кивнул не слишком впечатленный Андрей.

А чему впечатляться? Налицо шоковое состояние. Сам он эти слова не употреблял, услышал их от одной бабки, которую ему пришлось минут пять ловить, попутно собирая разбрасываемые ей вещи. Вопящая бабка приняла его за… она сама не знала за кого она приняла размытую фигуру облаченного в меха охотника. Просто заблажила и рванула прочь, падая через шаг, бросая через плечо какие-то вещи в жалкой попытке откупиться от привидевшегося ей монстра. Когда догнал и успокоил, она, то и дело поправляя очки, сидя на нартах влекомых им к Бункеру, смущенно пояснила — так, мол, и так шоковое состояние, а вы уж простите, молодой человек и не примите за паникершу, ведь она вполне сложившаяся смелая личность и вообще десять лет в школе учителем математики отработала.

Шоковое состояние…

Вот и тут оно… Старик освободился и… впал в прострацию от переизбытка чувств. Если не помочь — тут и помрет.

Так Андрей думал. Но ошибался.

Незнакомец потушил фонарик, хлопком закрыл книгу и легко поднялся, не забыв подхватить сумку. С широченной улыбкой протянул ладонь:

— Ахав. Погоняло Гарпунер. Лови пятюню. Не покажешь где здесь тепло и светло?

Все же не тронулся мозгами, понял Андрей. Раз про тепло и свет спрашивает — значит, котелок варит.

— Саша — его голос едва слышно дрогнул, когда он представлялся выдуманным именем — Я покажу дорогу.

— Сашок стало быть? — кивнул Ахав и, бросив взгляд на нарты за спиной охотника, добавил — Спасибо тебе. Слушай, Сашок, а ты в курсе, что Гошу Седова скормили ездовым собакам?

Каким бы бредовым не прозвучал вопрос, но Андрей знал на него ответ и спокойно сказал, поправляя чуть сползшую рукавицу:

— Не доказано. Поэтому миф.

— Вот как — прищурился старик — А что думаешь про него? Личное твое мнение о погибшем полярном герое… но только от души отвечай.

— Мое личное? — Андрей обвел взглядом высящиеся вокруг снежные холмы, глянул на остывающий жутковатого зверя на нартах и подивился тому, какие безумные речи они ведут посреди ледяной пустоши. Но все же ответил. — Амбициозный гордец и торопыга, отрезавший себе все пути назад. Но это я так думаю. Многие сочтут его великим героем.

— Красиво… красиво ответил — закивал Ахав и снова глянул на нарты — А это что за кашалот?

— Медведь здешний.

— Помочь тащить?

— На лыжах сподручней — отказался Апостол и, неожиданно для самого себя, добавил: — Меня на самом деле Андрей зовут.

— А я так и думал — кивнул Гарпунер — Хорошее имя Сашок — но не твое. А прозвище имеется?

— Там наверху Апостолом прозвали. По фамилии.

— Вот как. А чего такой молодой?

— Упал с крестом. Выжил.

— Пал значит? Стало быть — павший ты Апостол — расхохотался старик — Ну что? Покажешь путь? А то что-то подмораживает сраку…

— Куда отвести? В Бункер… или ко мне на чай сначала, чтоб согреться? — выдал Андрей еще одно внезапное предложение. Выдал и ошарашенно замолк — какого черта он творит?

— Давай чаи погоняем — согласился Ахав — Куда?

— Туда…

Так вот в берлоге Андрея впервые появился гость.

Гость званый, но все равно внезапный. Ахав задержался сначала на денек, затем на два… а затем прижился и стал не только верным товарищем, но еще и тем, с кем Андрея роднили общие темы — полярные исследования, хорошие книги, сильные личности прошлых времен.

Редко день проходил без хриплых упорных споров. На любого из исследователей прошлого они смотрели с разных сторон. В ком Андрей видел безусловного героя Ахав находил низменные корыстные стороны. Не оставаясь в долгу, Апостол с блеском развенчивал фигуру восхваляемую Ахавом.

Вскоре они начали вместе охотиться, заниматься собирательством — Ахав Гарпунер не желал быть нахлебником и показал себя способным учеником несмотря на возраст.

И снова они не вели счет прошедшим дням и неделям. Время просто текло мимо них и сквозь них, чутко прислушиваясь к их звучащим в погребенном под сугробами кресте речам. Смешно, но за прошедшие годы они почти не говорили друг о дружке, не выспрашивали. Андрей не таился, всегда был готов рассказать о своем прошлом, но Гарпунер не спрашивал, а о себе не говорил, отшучиваясь и давая себе странные прозвища вроде «портовый выпивоха», «бедовый родич поморов», «архангельским пьянчугой», «глупым монахом». Но при этом спиртного почти не принимал, хотя без табака жил трудно.

Ахав было очень стар. Но при этом крепок телом и духом. В первые годы это спасало. Но затем дух начал падать — шепот, проклятый шепот донимал Гарпунера. Он начал то и дело замирать, склонять седую голову на плечо и прислушиваться неведомо к чему. Менялось не только поведение. Менялось и отношение к шепоту. Если сначала он проклинал его и завидовал Андрею, что тот избавился от надоедливого потустороннего свербения в ушах, то позже уже огорчался, что его друг лишен такого чуда. Тогда-то Андрей и понял, что скоро он лишится Ахава — либо тот умрет, либо…

Случился второй вариант. Сначала Гарпунер впал в тоску, которую сам же у себя и выявил, обозначив как «зимняя тоска поморов». Позже тоска исчезла, сменившись горячечным возбуждением. Ахав метался по кресту, сверкал взглядом, что-то про себя прикидывал, подсчитывал на пальцах, то и дело выскакивал в тамбур и, закутавшись в меха, долго сидел в снежной пристройке, неотрывно глядя на Столп…

Ну а затем, во время одного из ужинов, он предложил Андрею хорошенько снарядиться и «разведать здешний полюс», благо компасы не нужны и по звездам идти не требуется — тут главная точка отмечена огромной лампой. Так вот Ахав Гарпунер предложил снарядить «полярную» исследовательскую экспедицию к Столпу.

На логичный вопрос опешившего Андрея «а зачем?» ответ был дан незамедлительный и туманный — там ответы.

Что за ответы?

На это уже Ахав просто развел руками и продолжил убеждать.

Поначалу Андрей отмалчивался. Надеялся, что старика «отпустит». Но с каждым днем Гарпунера потряхивало все сильнее, он наседал все упорней. И Андрею пришлось поставить жесткую точку — он никуда не пойдет. Это бред идти куда-то вдвоем в наполненных страшными опасностями ледяных пустошах! Он попытался привести как можно больше логических доводов и оснований — не хватит дров, никто не знает что там у Столпа и даже неведомо какая там температура — а если минус семьдесят или больше? А что за твари там могут водиться? И не забыл ли Ахав, что ему сильно за восемьдесят и через день такого пути он попросту помрет? Не по его возрасту такой путь!

Ахав выслушал и замолк.

Молчал долго. Но помогал по хозяйству, ходил на охоту, таскал дрова. И когда в один из дней он вдруг круто повернулся и зашагал к Андрею, тот понял — вот и прощание. И на этот раз не ошибся. Ахав сходу заявил что все равно уйдет вне зависимости от того поможет ему Андрей или нет. В качестве помощи он просил теплую одежду, несколько шкур, запас дров, легкие грузовые нарты, лыжи и лыжные палки, а к этому все то, что поможет ему продержаться в одиночной экспедиции.

Заглянув в его глаза, Апостол понял — удержать не удастся. Либо привязывать и держать как бешеного пса на цепи… так ведь просто откажется жрать.

Андрей кивнул…

И еще через день Ахав скрылся в снежной мгле, удивительно легко таща за собой груженые нарты. Назад Ахав Гарпунер не оглянулся ни разу, будто и не вспомнил о сотоварище. Взгляд Ахава был устремлен только в одно место — на холодно светящуюся громаду Столпа.

Вновь Андрей встретил своего друга гораздо позднее. Не сказать точно сколько времени прошло. Но много недель так уж точно. И вот однажды, отдыхая на покатом плече снежного холма, он увидел Ахава Гарпунера — хотя не сразу признал в этом светящемся страшном монстре своего друга. На его глазах обнаженный старик с электрическим пульсаром вместо сердца с расстояния в несколько метров поразил разрядом лежащего в снегу летающего червя, затем напитал его оглушенного и беспомощного энергией до краев и отпустил в небо как воздушного змея… следом с небес рухнул взорванный крест. Андрей, вжавшись в снег, дал задний ход, сполз с другой стороны холма и поспешил прочь, оставив нарты. За ними он вернулся гораздо позднее — когда отсиделся несколько дней в берлоге, то и дело бросая испуганные взгляды на вход. Больше всего он боялся, что Ахав Гарпунер или вернее то, что из него сделали, вспомнит о ставшем ему родным доме и заглянет повидаться с прежним другом…

Вот такая вот история…

Потом он еще много раз видел Ахава бродящего в снегах. Иногда «портовый пьянчуга» пропадал надолго. Потом встречался чуть ли не каждый день.

Бесстрастный, замороженный, могущественный, он неустанно бродил по пустошам, ловя крылатых червей, парализуя наглых медведей и убивая встречных людей.

Убивая?

Да. Убивая. Один несильный с виду разряд — и освобожденный сиделец или охотник трупом падает на снег. А вот медведей щадил — после его удара мишки как правило очухивались и торопились прочь.

И не пытался ни разу оглушить человека и, скажем, унести с собой куда-нибудь в сторону Столпа?

Нет. Ни разу. Тело всегда оставалось на месте. И всегда это был труп — Андрей потом подбирался ближе и забирал себе вещи, что перестали быть нужны хозяину.

А Антипий? Его ты тоже сам пригласил?

Да. Но сначала старый охотник сам вышел к берлоге Андрея и так же, как и я вежливо постучался в дверь. И тоже, как и я Антипий отказался ночевать в первый день, но потом не раз и не два заходил на чай. Они перенимали друг у друга опыт, общались, пили чай, размышляли о разном. Антипий рассказывал о Замке — закрытой части Бункера населенной лидерами убежища. О том, что они устроились очень неплохо, предоставив остальным жить как хотят. О том, что жители Замка стареют удивительно медленно, если вообще стареют. О том, что не связано ли это с технологиями крестов? Но мало ли о чем говорят не слишком образованные старики? Под конец Антипий уже и не вспоминал про Замок, предпочитая рассказывать различные байки.

А затем и он почти перестал приходить…

Андрей уже было смирился, что остаток жизни проведет в настоящем одиночестве. И не то, чтобы его это страшило — боялся только затяжной мучительной болезни и долгой агонии.

И тут к его берлоге пришел новый удивительный гость — совсем еще молодой и даже не тупой охотник по имени Охотник.

Дослушав рассказ Андрея до конца, я, задумчиво посидел несколько минут, переваривая услышанное, не забыв при этом поблагодарить хозяина. Поняв, что мысли начали расползаться, поспешно подскочил и вытащил список Андрея.

Пробежался глазами, покивал, после чего подсел ближе к заказчику и показал на несколько пунктов, которые я никак не смогу ему обеспечить самостоятельно. Во всяком случае не сразу. Но если у него есть что в обмен — то…

Андрей меня прекрасно понял и поманил за собой к заранее освобожденному от шкур стальному ящику. А я то еще думал чего он там копается, тогда как мудрый хозяин загодя все понял и успел подготовиться. Откинув крышку ящика, он один за другим достал несколько свертков и вручил мне. Неторопливо развернув каждый, я покивал, попросил накинуть сверху пару-тройку малых медвежьих шкур, и мы ударили по рукам.

Вот и заключен первый торговый договор.

Когда я оделся, хозяин проводил меня до выхода, поймал мой взгляд обращенный на его нарты и, понимающе кивнув, с широкой улыбкой пообещал сделать такие же.

Сделать и обменять их молодому охотнику на что-нибудь интересное.

Мы со стариком поняли друг друга.

Пожав его ладонь, я заторопился вниз по склону. Усталый от тренировки и сытно накормленный организм требовал только одного — спать! И желательно в тепле, на мягкой перине, и чтобы спать долго-долго… Но тут ленивца в моей душе ждало горькое разочарование — спать я буду в норе, лежать на паре не слишком мягких, но теплых шкур и спать буду недолго. Перехвачу три-четыре часа — и в Бункер.

Что ж…

Информация прибавляется. Колеса торговли медленно закрутились. Жизнь снова становится интересной.

* * *

Спал я в сугробе, четко следуя плану.

И прекрасно выспался в свертке из медвежьих шкур. Именно что выспался — несмотря на чуткость и прерывистость сна.

Наверное, эта «прерывистость» и вытащила из закутков моих воспоминаний зыбкое сновидение о давным-давно состоявшей ссоре с той, кого я довольно продолжительное время считал спутницей жизни. А путеводной нитью к затерянному в глубинах разума воспоминанию послужила мысль о том, что несмотря на свою запасливость, умелость и работоспособность, что вместе рождают такое понятие как «домовитость», Апостол Андрей был очень одинок.

Одинокий древний старик чем-то похожий на пустынного отшельника, что добровольно отказался от самого из страшных мирских соблазнов и грехов — пустопорожней болтовни с себе подобными.

И он вроде как счастлив. Но при этом он все так же одинок.

С этого и началась тогда та мерзкая ссора, что расколола наши отношения. Все началось, когда она поняла, что я решительно настроен если не против детей, то против спешки с их заведением. Ее тогда покоробило само это выражение «заведение детей». Вспыхнув странной темной злостью, она резко ответила, что дети это радость жизни и их как свиней не заводят — их появления ждут как благословения.

Чушь…

Дети важны. Продолжение рода. Те, кому трудившиеся всю жизнь над приумножением состояния родители передают в конце своего пути все нажитое, уповая, что правильно воспитанные дети не пустят родительское наследство по ветру. Но дети — это не главная жизненная цель. Во всяком случае — не для меня. Если однажды приоритеты и поменяются, то нескоро. Зачем так торопиться, если мы еще молоды и столько всего не повидали, не пережили, не испытали? Дети послужат якорями, что намертво привяжут нас к одной и той же территории. Придется отменить планов, порушить все замыслы… Нет! Рано! Пойми! Но она не желала слушать… и именно в той ссоре она подобно дротику метнула свой пропитанный удивительной злобой аргумент, попытавшись поразить меня прямо в сердце…

«— Пройдут годы, пройдет жизнь — и ты будешь умирать одиноким больным стариком тоскливо глядящим в окно на пустую дорожку своего роскошного дома. И никто — тыслышишь меня? Никто! — не придет тебя проведать! Потому что нет у тебя того, кто бы мог проведать старика! Потому что — как ты там сказал? — потому что «заведение детей» тебе не по нраву. И вот жизнь прошла в трудах и заботах — и ты будешь умирать на куче нажитого золота, которое некому завещать! А вместе с тобой будут умирать все живущие в тебе истории о пережитом и увиденном, истории, что некому рассказать! Не будет рядом с тобой восторженно слушающих детишек с горящими глазами! Некому будет подарить мягкую игрушку и некого будет ласково погладить по непослушным волосам! И ни у кого не мелькнет в глазах искра узнавания, когда ты, тяжело опираясь на палку, будешь хромать по дорожкам холодного осеннего парка, подобно больному псу бродя вокруг мест, где ты когда был счастлив! Где ты когда-то был не один! Понял?! Ты слышишь меня?! Слышишь?!

Это искаженное даже не злостью, не яростью, а чем-то истерично-безумным красивое лицо кричащее на меня, сжатые кулаки, эти слова, что звучат чуть ли не мрачным пророчеством… Наверное именно тогда я и понял — все. Это конец и наши отношения уже не спасти. И тогда же впервые в мозгу зажегся недоуменный удивленный вопрос — но почему? Я ведь дал тебе все, женщина. Всего себя, все что имел. Что же еще тебе надо?

Их? Вечно вопящих капризных и настолько эгоцентричных по умолчанию детишек, что требуют себе каждую секунду нашего драгоценного времени? Может это не я, а ты не осознаешь, что при рождении ребенка придется пожертвовать очень многим. Может это я, но не ты, понимаю насколько это сложно и насколько ответственно? С момента появления ребенка изменится все…

Услышь же меня… Прислушайся ко мне… Я ведь прошу подождать хотя бы несколько лет. В наше время вполне нормально рожать после тридцати и даже ближе к сорока. Это давно уже норма. Зато ранние годы мы сможем посвятить только себе. Сможем провести долгие вечера за бокалом вина за столиком в одном из уютных кафе на старинных улочках мира…

Только ты и я… Услышь меня…

Но ты, сжав кулаки еще сильнее, оскалившись подобно разъяренной пуме, с бешенством проорала, что из-за моих расчетливых фантазий она не хочет приходить на родительские собрания старухой, сидя там среди молоденьких хихикающим мам…

Бред… Какой же бред…».

Проснувшись, я некоторое время лежал неподвижно, заново переживая воспоминание-сон и медленно шагая к его истоку. Не просто так же мой мозг вытащил его на поверхность. Была более веская причина, чем едва-едва заметная проснувшаяся тоска по ней — что давно уже завела новые отношения, один за другим родила погодков и выглядит предельно счастливой, хотя и нищей с ее-то не слишком умным и беззаботным муженьком. Не то чтобы я следил. Но даже в большом городе иногда приходится сталкиваться осколкам прошлого…

Почему я вспомнил это сейчас?

Что заставило мой мозг вытащить на поверхность неприятную сцену из прошлого?

Одиночество. Старик. Жена. Дети. Родители.

Вот оно!

Мысленная цепочка звякнула и натянулась, выдернула из пласта недавно полученной информации искомое место.

Апостол Андрей, рассказывая историю «той» прошлой жизни, упомянул в сердцах и с до сих пор живыми злыми эмоциями, что он не хотел семьи, не хотел женитьбы, не хотел детей. Он хотел совсем другого — жизненных испытаний, экстремальных экспедиций, где на каждом шагу проверяется твоя физическая и моральная стойкость.

Но ему навязали постылые отношении, обрубили ему крылья и сделали несчастным…

Потом он исправился, забубнил, что на самом деле любит и детей и жену, но слово не воробей.

Вот еще одна общая черта — хотя бы между двумя сидельцами, между мной и Апостолом.

А другие из угодивших сюда заключенных?

Не было ли и у них похожих мыслей? И похожего душевного настроя в те дни, когда к ним подошел тихий неприметный мужичонка или же полноватая женщина с тяжелой сумкой…

Надо бы проверить эту догадку. Зачем? Не знаю.

К чему может привести эта мысль? Тоже не знаю. Но проверить стоит.

Встряхнув головой, я сгреб пригоршню снега и протер лицо, прогоняя остатки сонливости и зыбких воспоминаний.

Странное холодное воспоминание в этом странном холодном мире. Может именно сюда отправляются на заморозку все плохие воспоминания и отвратительные ночные кошмары, который ранимый разум всячески старается забыть? Безмолвными зыбкими тенями воспоминания шатаются по ледяному миру вокруг Столпа, пытаясь отыскать своих владельцев и хотя бы ненадолго проникнуть в их теплый пугливый мозг…

Ну… в любом случае я выспался.

Просто поразительно — там, в родном мире, в последние месяцы я не мог выспаться на эргономичном ложе с чистейшими простынями, в полной темноте, при четко выверенной по советам специалистов температуре, дозированном притоке свежего воздуха, ложась и вставая строго в соответствии с биоритмами. Ничего не работало.

Просыпался разбитым, раздраженным, ленивым, с тупой головной болью и ленивой вялостью, заранее зная, что и сегодняшний день пройдет впустую…

А здесь — выспался за четыре часа! Проснулся свежим, полным сил и желания действовать. Головная боль? Даже ни намека. И вот как это объяснить? Там — при всех условиях — сон хуже некуда. А тут — при вечном свете Столпа, при неумолчном шепоте в голове, при опасностях вокруг, при отрицательных температурах, я сплю сном праведника. Чудеса…

До Бункера я добрался быстро — снежную берлогу копал неподалеку от убежища. Войдя, вдохнул теплый воздух и с непривычки закашлялся. Теплотой поперхнулся. Махнув всем, кто заметил мой приход, неспешно зашагал к «монастырскому» углу.

Только добрался, как расторопная старушка поднесла мне стакан горячего чая.

— С возвращением, добытчик.

То, что я не притащил сегодня свежатины, ее не смутило. Но в посвежевшем воздухе Холла витал запах бульона — стало быть, сегодня у стариков из еды была не только жиденькая похлебка присылаемая из Замка.

— Дрова тут оставлю — приняв чай одной рукой, другой приподнял вязанку дров — Кто бы из стариков…

— А я чем не старуха? — махнула рукой добрая женщина и, легко подхватив дрова, понесла их к кухне — Ты чай пей, Охотник. Как допьешь — еще поднесу.

— Спасибо!

— Божьей милостью вернулся — улыбнулся мне неспешно подошедший Тихон.

Не став спорить и доказывать, что мое возвращение было обусловлено скорее растущим опытом и осторожностью, чем милостью Всевышнего, я сразу перешел к делу:

— Столик бы сюда какой перенести. Несколько стульев. А то сидеть по центру и дела обсуждать как-то…

— Ни к чему лишний раз чужие уши греть — совсем не по церковному ответил настоятель и, повернувшись к трем стоящим поодаль монахам, отдал распоряжение.

Когда принесли стол со стульями, успели подойти и остальные «заединщики», как странновато назвал их Тихон. А вместе с ними незнакомый мне седой как лунь древний старичок, выглядящий развалиной даже на фоне столь же седых обитателей Холла. Крохотное личико, бесцветные добрые слезливые глаза, дрожащие руки, старая фуфайка перетянутая обрывком веревки, шапка-петушок натянутая до седых бровей, серый шарф, старые залатанные валенки. Старичок умирал от холода и озноба — хотя в Холле стало гораздо теплее.

— Вам бы чаю — улыбнулся я незнакомцу, протягивая ему свой еще не опустевший стакан.

— Вот с-спасибо — старик потянулся, но его руку перехватила вернувшаяся деловитая старушка, втиснув ему в ладонь треснутую синюю кружку и беззлобно пробурчав:

— Охотника не трожь, попрошайка ты бессмертный. Когда помрешь уже?

— Как призовут — так и пошаркаю к свету — столь же беззлобно ответил старичок — Наше дело маленькое.

Махнув рукой, старушка обмахнула стол вытащенной из-за пояса тряпкой, следом опустила поднос и выставила несколько кружек. Деловитая, проворная, крепкая, приметливая. Повезло Холлу что среди его обитателей остались такие вот «кремни», торчащие мощными кочками в этом старческом болоте.

— Вам — коротко сказал я, протянув старушке вытащенное из бокового кармана рюкзака небольшое зеркальце с ручкой. Потемневшая медь, витиеватая резьба, узорчатая ручка. Хороший подарок для женщины в любом возрасте как мне мыслится.

Я не ошибся. Расцветшая бабулька приняла дар, заткнула его за пояс по соседству с зеркальцем и церемонно кивнула, благодаря. Улыбнувшись в ответ, протянул ей прозрачный и довольно увесистый пакет с сырой «трупной» травой, выставил на стол две классические трехлитровые стеклянные банки. В такие моя бабушка в далекие времена закатывала уйму помидоров, огурцов и, само собой, лошадиные дозы безумно вкусного лечо, что я был готов лопать всегда и везде. После смерти бабушки я растягивал ее закрутки как мог долго, но все хорошее когда-нибудь кончается.

Прошли годы. Но мне так и не удалось отыскать лечо что хотя бы рядом стояло с тем бабушкиным… Что-то я сегодня раскис. Опять лезут непрошенные воспоминания…

Принесенные мной бережно банки были непустыми. В одной была мерзлая почва, сбитая мной с корней вывернутого дерева. В другой лежали изрезанные снежные черви.

— Для тестовых посадок — пояснил я и замолчал, поняв, что опытные старики и так поняли для чего им тут показывают обмякающую от тепла почву и еще дергающихся уродливых червей.

Банки старушка унесла, пообещав доставить еще чаю и супа.

Обведя взглядом рассевшихся стариков, я, не став тратить время на мягкую вежливость, выжидательно уставился на потихоньку цедящего чай древнего старичка.

— Это Вадик — представил мне его Федорович.

Сидящий рядом Матвей кивнул, подтверждая.

И все?

Я приподнял брови с намеком и Матвей дополнил рассказ:

— Вадик все хотел охотником-медвежатником стать.

С трудом удалось удержать рвущийся наружу смешок. Охотником? Прошу, не говорите, что собираетесь предложить в напарники этого древнего дедушку, что едва-едва удерживает на весу кружку с чаем. Он умрет, как только на него натянут тяжелую меховую шубу.

Правильно оценив выражение моего лица, Федорович рассмеялся и помахал ладонью:

— Нет, Охотник. Не в напарники тебе. Свое Вадик уже отгулял. Речь о другом — в свое время он частенько с Антипием о том и о сем болтал, науку перенимал, выспрашивал о разном. Чаще всего Антипий его далече и матерно посылал, но порой многое и рассказывал — до тех пор, пока не понял, что мерзливый Вадик еще и труслив. И Бункер не покинет.

— Трусоват я стал — без смущения подтвердил старичок — И сколько себя знаю всегда холода боялся. С детства мечтал в солнечном Сочи жить. С малолетства воровать начал, чтобы на жизнь курортную сладкую заработать. Поймали. Посадили. Отсидел. Вышел. Украл. И законопатили меня на солнечный Север… вот там я едва не подох… Так что, Охотник? Послушаешь, чего мне Антипий советовал?

— Внимательно выслушаю и запомню каждое слово, дед — ответил я.

— Вадик — поправил меня старик — Вадиком жил, Вадиком воровал, Вадиком и подохну. Понял?

— Понял.

— Так рассказывать? А то кто знает когда меня уж призовут трубы архангеловы…

— Мы пока супчику похлебаем — успокоил меня Федорович, и я кивнул.

— Рассказывайте… Вадик…

Покряхтев с пару минут, чем напомнил мне старый медленно нагревающийся утюг, Вадик собрался с мыслями и заговорил. Как я и обещал ему — слушал крайне внимательно, понимая, что сейчас мне улыбнулась пусть небольшая, но удача. Через столетнего старика со мной сейчас говорил мудрый опытный охотник Антипий, что хотел, но так и не успел передать мне свои знания и мастерство.

Минуты через две я уже записывал, старательно черкая огрызком карандаша по обрывку бумаги. Память у Вадика оказалась цепкой и даже по тому как он строил фразы и какие слова выбирал, можно было понять — он говорил словами Антипия и, похоже, даже интонации его же использовал. На мгновение почудилось, что в Вадика вселился ледяной призрак старого охотника — оттого Вадика так и знобит в его теплых одежках.

Наука Антипия.

К Вадику охотник подошел чуть с другой стороны, когда понял, что хоть желающий стать медвежатником и трусоват, но в первую очередь его страшат не медведи, а суровые минусовые температуры за пределами Бункера. И Антипий принялся обучать Вадика тому как с холодом не воевать, а дружить. Если уж дружить не получится — то хотя бы уживаться.

Они начали с закалки. Стаскивая с упирающегося Вадика одежду, Антипий ворчливо пояснял, большей частью говоря слова странные и непонятные. Антипий говорил, что надо как можно чаще подвергать тело испытанию холодом. Причем подвергать беспощадно, не давая ленивому телу поблажек. Начать следует с коротких выходов на холод в одной рубашке и трусах. Обязательно босиком — по снегу!

Вадик сумел. Он, стеная, трясясь, плача, бродил по хрусткому снегу босиком, чувствуя, как порывы ледяного ветра прошибают хилое тело насквозь, порой на пару мгновений подтормаживая сердце своими касаниями. Антипий всегда вовремя накидывал шубу и затаскивал внутрь, растирал его озябшее тело и все говорил, говорил, говорил те же самые странные и непонятные слова, которые, по его рассказу, он сам услышал от помершего уж давненько некоего физиолога и даже доктора медицинских наук.

Он рассказывал о буром жире, что кардинально отличается от жира белого. Он рассказывал о термогенезе — правда сам запутался и пояснить толком не смог, но своей серьезностью странное слово впечатляло так сильно, что уже решивший было отказаться от ледяных мук Вадик, стоило ему услыхать «термогенез», со вздохом стягивал шубу и хромал к выходу.

Потом Антипий заставлял его валяться в снегу. Растираться снегом. Подолгу сидеть и лежать в снегу. Помахать рогатиной — босиком, в одной футболке, стоя по колено в сугробе. И, как бы удивительно это ни было, Вадик начал постепенно к морозу привыкать. Не понять, чем именно привык — телом или душой — но трястись перестал совершенно. Это сейчас трясучка снова вернулась. А так, после уроков Антипия, Вадик немало лет прожил без малейшей зябкости, бравируя перед старушками своими хилыми мощами облаченными в одну лишь футболку и тонкую шерстяную жилетку.

Но медвежатником Вадик не стал.

Озноб прошел. Зато страх — просто страх — никуда не делся и стал сильнее, завоевав территорию оставленную отступившей зябкостью. Когда пришло время начать Когда пришло время отправляться на первую охоту… он струсил… и откровенно в этом признался, чем заслужил справедливое презрение Антипия, что с тех пор с Вадиком больше не здоровкался.

А теперь и Антипия нет…

Поняв, что история закончилась, я проглядел торопливые записи, после чего порылся в нагрудном кармане, достал пакетик с бережно упакованными в целлофан штучными сигаретами и, выудив парочку, протянул их Вадику. Спрашивать его курит или нет не стал. Зачем? Сигареты одна из лучших валют и даже некурящий найдет на что их с выгодой обменять. Вадик это знал и сигареты принял с готовностью. Спрятал их поглубже в фуфайку, отставил опустевшую кружку и, попрощавшись, похромал к своим нарам, бубня что-то про горячий бульон, ломоту в костях и пользу снежных обтираний.

— Закалка, а? — задумчиво пробормотал Федорович, не скрывая скептицизма — Как по мне лишнее это. Так и воспаление легких подхватить можно — от обтираний этих.

Накликаешь беду.

— Любая информация полезна — ответил я, протягивая старикам пакетик — По сигарете?

Каждый взял по одной — даже настоятель Тихон — щелкнула старая-старая медная зажигалка в руке Матвея и вскоре мы дружно выпустили струи дыма. Даже я — снова не удержался и воткнул в губы сигаретный фильтр. Пусть курю не постоянно, а лишь при удобной оказии, но все равно до добра это не доведет — придется заняться начавшимся пристрастием.

— С молитвой на устах и я порой обтираюсь снежком чистым — заметил Тихон, крутя в пальцах сигарету — Обтерся хорошенько — и тело горит благостно! Душа поет!.. не вижу плохого в подобной закалке — она и для духа пользительна.

— А что вы думаете о детях? — пыхнул я дымом, с интересом оглядывая недоуменные лица стариков — Я в том смысле что — собственные были? И как к ним относились?

— Понятней не стало — кашлянул Федорович — Ты о чем, отрок?

— Задумался просто. Вот я к примеру никогда думал, что пора бы уже и детей зачать да родить, затем вырастить и воспитать как положено.

— Жизни по заветам старинным чурался — понял меня Тихон.

— Именно! — кивнул я — Прямо вот в точку угодили. Чурался. Все эти воспетые стариной и насильно порой навязываемые правила мне всегда поперек горла были.

Это ворчливое и недовольное сетование давным-давно женившихся знакомых и друзей в стили «Пора и о детях задуматься, мои вон уже вот-вот в школу пойдут, а ты все гуляешь…». Обычно я отмахивался, изредка напоминал, что я не крестьянин и ораву детишек мне заводить не для чего — это в деревне не дай боже останешься без сыновей и пиши пропало. Да и то так давным-давно было. Вон в наше прогрессивный век в фермерах одни только старики вашего возраста спины гнуть продолжают, тогда как их вовремя рожденные и правильно воспитанные дети свеклу да редьку собирать не пожелали и дунули в города, где быстро нашли куда более теплую работенку. Все лучше, чем стоять раком на грядках. Хотя сейчас техника решает. Нажал кнопку — роботизированный трактор вспахал поле. Нажал другую — засеял и заборонил. А чаще все это вместе взятое делается нажатием одной единственной кнопки. Так что и старики вполне справляются… уф… — опомнился я, поняв, что меня вдруг понесло.

— Одни старики в фермерах? Невеселое время у вас там — пробурчал Матвей — Если молодежь с земли бежит… не миновать стране бед.

— Речь о всем мире — поправил я — Не хочет молодежь картошку копать, коров пасти и в деревнях жить. Как по мне — их право. Это их жизнь и им решать. Но я о другом. О детях. Вы как в свое время о них мыслили? До того как сюда угодить.

Уговаривать открыть душу никого не пришлось. Заговорившие старики быстро доказали, что моя теория в принципе сходится. Часть детей не завела, у другого они были, но никогда спиногрызам сопливым особого внимания не уделял. Растут и растут себе. Еще один женился, завел пару детей, а затем вышел за сигаретами и сбежал от ненавистной жизни. Причем хорошо ведь жили. Но что-то терзало и не давало вздохнуть полной грудью…

Такой вот итог.

И что получается, если просуммировать все уже услышанное — и пока касающееся сидельцев только мужского пола?

А получается этакая шкала начинающаяся с «безразлично» до «отношение сугубо отрицательное».

Да уж… не скажу, что неожиданно, но, похоже, прибавилась еще одна общая черта в характерах попавших сюда бедолаг вроде меня. Ни для кого из нас дети не были смыслом или светом жизни. Есть — есть. Нету — и не надо. Примерно так…

— А зачем тебе такое?

— Да чтобы убедиться, что все мы чуток долбанутые эгоисты и нарциссы — улыбнулся я, поднимая с полу рюкзак — Поговорим о делах?

— Это с удовольствием — оживился Матвей — Рассказывай, Охотник. И показывай… если есть что показать…

— Есть — обнадежил я его, отвязывая от рюкзака увесистый сверток — Прошу.

— И что это? Чемоданчик какой-то. А в нем что? Ох ты ж мать! Это ж…

— Граммофон — кивнул я — И к нему пяток пластинок.

— Патефон! — поправил меня Федорович, бережно прикасаясь я открытому чемоданчику — Патефон! У нас такой был. Помню в детстве отец на подоконник поставит его, заведет аккуратно, включит… и во дворе музыка гремит. Танцуют люди! Веселятся! Придет бывало участковый, а сказать ничего не могет — имеем право! Рабочие люди со смены пришли, законно отдыхают… эх!

— Заводите — предложил я, но Федорович решительно воспротивился:

— Ты что! Надо дать ему отогреться с холоду-то. Иглу проверить. Пластинки опять же отогреть надо. Это ж механизм!

— Ладно — кивнул я, кладя на стол несколько целых с виду электронных плат — Вот этому отогреваться не надо. Что за платы — не спрашивайте, сам не знаю. Но их бы поменять в Замке на алкоголь.

— Сделаю — вызвался Матвей — Еще что? И на что менять?

— Отвертка с набором жал. Паяльник с оторванным проводом — вроде советский.

— Советский — со знанием дела подтвердил Тихон — А отвертка ненашенская. Это что?

— Пара метров мелкой наждачной бумаги, складной метр, стальной амортизатор автомобильный, треснутый аккумулятор автомобильный.

— Как же ты все это упер? — изумился старик.

— Это было нелегко — признался я, потирая спину — Хорошо далеко идти не пришлось.

— И что просить с Замка?

— Всего мне два литра самогона, блистер аспирина, блистер парацетамола, плюс пару любых художественных книг потолще и чтобы со всеми страницами.

— Ой не дадут…

— Если упрутся — добавь вот это — я положил на стол упаковку пальчиковых батареек — Все это нужно лично мне. Все что выторгуешь сверх того — уйдет Холлу. Если выторгуешь…

— Выторгую — уверенно кивнул Матвей — Не согласятся — уйду. Сами придут с рожами умильными. Сейчас и схожу. Только помощников кликну — на своем горбу все не упру.

— А мне чем заняться? — вздохнул Тихон — Всем дело дал, а меня…

— А вас собираюсь заслать в Центр — улыбнулся я.

— О как… и зачем?

— А как у Холла с Центром отношения?

— А как вечно голодный относится к вечном сытому? А бедный к богатому? Сам понимать должен, Охотник — пусть зависть чувство не божеское, но куда от нее люд денется, коли знает, что у центровых и похлебка погуще и кровати помягче… Считай враждуем тихо.

— Вот это и плохо — кивнул я — Очень плохо. Холлу пора наладить самую тесную дружбу с Центром.

— И зачем?

— Затем, что Холл тут в роли нахлебников — озвучил я не слишком приятную истину — У холловцев нет никаких прав. Их кормят из жалости. И если вдруг Замок решит нас всех попереть отсюда на мороз — Центр это событие проигнорит. Почему? Потому что мы им никто и даже хуже.

— Никто и даже хуже — повторил Тихон, задумчиво глядя на меня — И с чего бы вдруг Замку ополчиться на нас несчастных?

— Никто и не говорит, что это случится — покачал я головой — Но я такой человек, что везде видит потенциальные дыры в обороне и спешит их заткнуть. Если однажды Замок вдруг попрет на нас — заступничество Центра может спасти ситуацию. Как-то смягчить, что-то изменить… ну вы понимаете.

— Понимаю… и сегодня же поднимусь по очищенной от грязи лестнице и наведаюсь в общий зал Центра, где мирно побеседую о Боге и его заповедях.

— Спасибо, батюшка — улыбнулся я, протягивая старику запечатанную пачку красного Марли — Используйте это, чтобы вас там и дальше привечали.

— Грешно подкупом подкрадываться, грешно — вздохнул священнослужитель, забирая сигареты и вставая — Но что поделать? Ведь ради благого дела…

— Более чем благого — кивнул я, вкладывая в ладонь старика небольшую бутылочку женских духов, помаду и три искусственные алые розы — Одарите дам цветами, красками и ароматом, отче. Не все же сигареты вонючие любят.

— Не был ли ты, сын мой, агентом каким секретным в прошлом? — тихо рассмеялся Тихон, убирая дары в карман — Прямо в душу зришь людям. Знаешь, чем угодить и чем подкупить. Страдальца — сигареткой, кокетку — помадой или цветком.

— Агентом? — хмыкнул я — Нет. Хуже. Я был предпринимателем новой волны. Только и думал о том, как заработать больше при меньших затратах. Как стать богаче. Еще богаче. И еще богаче…

— И получилось?

— Сами видите — рассмеялся я, проведя ладонью по столу и сжав пальцы на ручке кружки.

— Вижу что получилось — кивнул Тихон — Вижу.

— Вот как? — удивленно приподнял я бровь — Прямо получилось?

— Ты молод и здоров, Охотник. Какое еще богатство тебе нужно в этом мирке престарелых и озлобленных? — спросил старик.

Ответил я секунды через две. Кивнул и подтвердил:

— Я богат.

— Богат как Крез, умен как Соломон и хитер как Шахерезада — добавил Тихон и поднялся — Мы верим в тебя, Охотник. Ты зажег в наших старых темных душах яркую искру надежды. Прошу только об одном — не умри, не пропади.

— Даже и не планирую — широко усмехнулся я, поднимаясь — Ладно. Займусь-ка делами бытовой нудности.

— Бытовой нудности — повторил Тихон и покачал седой головой — Хорошо сказал. А я пожалуй начну восхождение в богатые палаты Центра…

На том мы и разошлись.

Поднявшись в хижину, я аккуратно развесил все снаряжение, сменил нательное белье, запихав пропотевший ком в мешок, что позже передам в стирку. В душ отправляться я пока не планировал — сделаю это позже и не в Бункере. Буквально силой заставив себя усесться, поочередно проверил каждый палец на ноге, подстриг отросшие ногти, избегая остригать слишком коротко — если поранить, то потом ходок из меня будет никакой и вполне вероятно воспаление и заражение. А оно мне надо?

Из-за странного приступа одобряемой мной паранойи еще раз осмотрел все свое «уличное» снаряжение, прощупав каждый шов, подергав за каждую пуговицу, липучку и тесемку, убедившись, что все держится крепко и нигде ничего не разошлось.

Бережно расчел мех, вывернул одежду наизнанку — чтобы просохла быстрее и лучше. Следом настала очередь рогатин, ножей и снеговой лопатки — их проверил с той же тщательностью.

Вот оно мое новое чувство, моя новая озабоченность, мое новое понимание. Если эти жизненно важные для меня вещи придут в негодность далеко от убежища — я умру. Это в обычном мире, в обычном городе, я мог небрежно напялить кроссовки — сминая беспощадно задники пятками — накинуть рубашку и выйти на улицу даже без взгляда в окно. А зачем? Даже если дождь или холод — до припаркованной под окнами машины все одно добегу. Если останусь без обуви и при этом нахожусь далеко от машины — да плевать. Дойду до дома босиком, ложными комплексами я не страдаю и плевать хотел на чужие косые взгляды. Если дело зимой случилось — вызову такси. В общем — не проблема. Плевать. Никаких сложностей при любом раскладе.

Но тут дело иное…

Помнится смотрел я передачу про охотников севера. Про тех, кто пропадает месяцами в глухой тайге, охотясь на пушистых зверьков с собакой и настораживая ловушки-давилки. И вот там, во время интервью, тот самый охотник, бородатый улыбчивый детина, обстоятельно отвечая на вопросы милой ведущей, глядел не на красотку, а на разложенные перед ним на столе детали ружья. Отвечает, а сам каждую деталь раз за разом ветошью оглаживает, пристально разглядывает, крутит в мозолистых пальцах. Собрав ружье, занялся патронами, следом, без паузы, схватился за лыжи, мимоходом заметив, что надо бы и снегоход капитально проверить. И так — постоянно на всем протяжении долгого интервью. Сначала я подумал, что он просто стесняется камеры или же пытается показать себя крайне занятым человеком — важность напускает. А затем понял — нет. Нихрена подобного. Охотник полностью сфокусирован на проверке и починке вещей и снаряжения. Почему? Да потому что от их исправности зависит его жизнь.

Неухоженное ружье даст осечку — и вылезший из берлоги медведь шатун разорвет тебе живот, сдерет лицо, натягивая его на затылок. Останешься без обуви — и получишь обморожение, лишишься ног. Не зря Милена вспоминала Маресьева — бравый военный проявил чудеса стойкости, доказал свою волю к жизни всем, включая небожителей, но это не спасло его ноги — ему их отрезали. С морозом не шутят.

Не проверишь забрасываемые на зимовку крупы — и в самый неподходящий момент обнаружишь, что крупа поедена жучком. Придется жрать только мясо.

Не углядишь трещину в лыжах…

Не заметишь, что разошлись швы на куртке…

Я слышал и читал множество историй о том, как жизнь человека обрывалась из-за сущей мелочи — включая оторвавшуюся пуговицу на штанах. Но раньше для меня это был повод улыбнуться и не более того. А все потому что городские жители давно уже не выживают в привычном понимании этого слова. Их главная и регулярная ежемесячная сложность — планирование семейного бюджета. А выживание сводится в угодливых улыбках начальству — чтобы премии не лишиться или не дай бог работу потерять.

Охотник тщательно проверяющий снаряжение. Эта сцена все не идет из головы. Но я только рад этому — помогает и мне придерживаться схожих правил. Правил, от которых здесь зависит жизнь.

Улегшись на перешедшую мне в наследство кровать старого охотника — ставшую его смертным ложем — мысленно поблагодарил Антипия. А затем поблагодарил и вслух, нарушив тишину хижину искренним словом «Спасибо». Только после этого я провалился в сон — как всегда мгновенно после перехода от обжигающего холода к дремотному теплу.

Спал я всего пару часов строго отмерянных по внутреннему будильнику, что с четкостью и щелчками метронома отсчитывал драгоценнейшую валюту мира — время.

Энергично размявшись, снова прислушался к ощущениям окончательно отогревшегося тела и убедился — все в порядке. Одевшись, спустил на веревке верхнюю одежду и спустился сам. Не останавливаясь и не глядя на лестницу ведущую к Центру, сгреб снаряжение и подошел к угловому монастырскому столику. Уложенные под столом вещи, прикрытые от чужого взгляда тряпкой, заметил сразу и широко улыбнулся.

— Все достали — подтвердил охраняющий добро Матвей, коротающий часы за какой-то тонкой книжкой и большим стаканом чая — И сверху того чуток наторговали. Чаю выторговали и пять таблеток просроченной нош-пы, две любовные книжки выторговали — они сразу по бабьим рукам пошли, да и мужики уже в очереди стоят. Ну и обещание получили от Замка — сегодняшняя следующая похлебка будет в два раза гуще. Не мелочь!

— Не мелочь — согласился я.

— С бутылками осторожней — предупредил Матвей и прищурился — Ты их никак с собой уносить собрался? Туда.

— Туда — снова согласился я.

— Но ведь не себе же два литра…

— Ты хочешь спросить о чем? Так спрашивай — улыбнулся я.

— Никак на обмен с кем-то?

— В точку — кивнул я — Рассказать не могу, не моя тайна, но да — на обмен кое с кем. И если докажу, что со мной можно иметь дело — торговля и дальше пойдет всем нам на выгоду.

— Дело хорошее! — решительно кивнул Матвей — Мы молчок.

— Спасибо. Об этом на самом деле никому. И еще — уверен, что с Бункера не один выход и вздумай кто из Замка тайком пойти за мной следом, я и не узнаю. Но… если вдруг кто сразу за мной на мороз сунется — дайте знать.

— Само собой! А ты следы путай, Охотник. Замок жаден. Да кто нет? Все мы хотим побольше иметь. Так что путай следы, Охотник. Путай. И еще…

— Случилось что? — насторожился я, увидев, как Матвей задумчиво морщится.

— Нет. Просто хотят с тобой три сидельца иноземца поболтать. Изволения спрашивают так сказать через меня. Я спросить пообещал, но смысл вам болтать? И так ясно что они попросят.

— И что же?

— Чужие они здесь — пояснил бесхитростно старик — Не прижиться им никак. И потом к себе хотят.

— Говоря «к себе» — речь ведь не о родном мире?

— Нет, конечно. В свой бункер хотят. И вроде как даже примерно знают в какой он стороне и кое-какие приметы. Я это откуда знаю — давно уже они исподволь об этом болтают и награду обещают тому, кто их проведет.

— Старики просят стариков провести через мороз и стужу? — удивился я — Чем наши земные старики лучше? Мороз лучше держат что ли? Если их трое — пусть сами потихоньку выдвигаются и топают. Гарантий им никто не даст. Я бы посоветовал сначала потренироваться в выходах на мороз. Тут ведь практика нужна. Хоть какой-то опыт.

— Брось, Охотник. Трусы они. Даже не трусы… беспомощные какие-то.

— А как общаетесь с нами?

— Так наш язык они получше меня знают.

— Откуда?

— По сорок лет отсидели-отлетали. Я сам неплохо их язык понимаю — не без гордости улыбнулся Матвей — Но толку? Кто их поведет незнамо куда? Так что? Сразу им скажу, что ты их не поведешь никуда и точка на этом? Тут лучше разом обрубить — чтобы надежды пустые не множить.

— Погоди пока — покачал я головой — Скажи им, что буду рад поговорить с ними после следующего возвращения. И сразу же скажи, что я человек деловой. Поэтому задам немало вопросов и на каждый захочу получить четкий ответ. Передашь?

— Оно тебе надо? — забеспокоился Матвей — Кто знает как далеко их Бункер? Я слыхал, что в паре дней пути. Но правда ли?

— Раньше ведь сюда приходили с других убежищ, верно? — вспомнил я истории услышанные в первые дни.

— Бывало — кивнул старик — Но уже считай год никто к нам не приходил. Может опасностей прибавилось?

— Может и прибавилось — согласился я, припомнив голого Ахава Гарпунера — Может и прибавилось… Ладно! Я на выход.

— Даже горячего не поешь?

— Нет — отказался я — И так себя побаловал сном в тепле.

— Да как без чая-то? В термос налей!

— Нет — опять отказался я — Там в сугробах мне никто горячего чая не предложит. Нельзя так, Матвей. Организм должен четко знать — никто и ничего вкусного и горячего после пробуждения не предложит. Хочешь пить — растопи снег. Хочешь жрать — жуй что есть или иди охоться.

— Ты прямо как первобытный! Этот как его… неандерталец…

— Лестное сравнение — улыбнулся я — Спасибо.

— Че тут лестного то?

— Неандертальцы были очень сильны, умны, заботились о сородичах.

— И вымерли.

— Не вымерли — покачал я головой — Мы их убили. И поглотили. В каждом из нас живет неандерталец. Меня не провожайте. Вернусь быстро. А ты, Матвей, осторожно пусти слух, что Охотник наткнулся на богатый труп груженный двумя рюкзаками. И в следующий раз, мол, принесет кое-чего еще.

— Сделаю. Ты осторожней там. Осторожней.

— Постараюсь — пообещал я, закидывая потяжелевший рюкзак за плечи. — Постараюсь…

Через пять минут в Бункере меня уже не было. Оставив свет и тепло позади, ровным шагом я уходил в тьму и холод. И был этому рад. Тут спокойней.

Отправить