Глава 7

Забившись в узкую снежную нору под нависающим скальным козырьком, я блаженствовал, отхлебывая из крышки термоса горячий чай. Сохраненные конфеты — я не поделился ни одной и с ни с кем, хотя половину спрятал в хижине — лежали в боковом кармане. Рука к ним так и тянулась, но я себя сдерживал. Успею еще — впереди долгое вынужденное ожидание. И не менее долгое наблюдение. Хотелось надеяться на лучшее, но рассчитывал я на худшее. Впрочем, особо по этому поводу не переживал — все продолжало идти по моему простому, можно даже сказать топорному плану. Я делал все, чтобы заставить Замок нервничать, а Холлу придать поступательное движение вверх. Из вонючих придверных трущоб Холл должен превратиться в многочисленную и весомую фракцию Бункера, что не будет зависеть от подачек Замка хотя бы в еде и многих других важных радостях жизни.

В Бункере я пробыл недолго. И покинул его быстро.

Хотя так сказать не слишком верно. Правильней сказать — мгновенно.

Вчера я лег спать. Провалился в сон, несколько раз пробуждаясь от слишком высокой температуры вокруг. Проснулся, размялся, оделся, воспользовавшись подручным материалом из хижины потрудился над рюкзаком, затем снарядился, спустился, наполнил термос слабым чаем, выпил пару стаканов бульона, заел все несколькими кусками мяса — оставленными специально для меня — завернул часть с собой и… вышел в снежную вьюгу.

Я все проделал так быстро, что ошалевшие старики и сказать то ничего не успели. Единственное что им оставалось — смотреть мне вслед. Ну а монахи не только глядели, но еще и крестили, благословляя на очередную мрачную вылазку.

Мрачную в смысле освещения. Я настрого запретил сам себе любую накрутку. Человеку свойственно со странным злобным ожесточением накручивать самому себе нервы, буквально щипать их, наигрывать на них тревожную мелодию от которой мороз пробирает по коже и хребту.

Там темно и страшно…

Там бродят чудовища и одно из них обязательно меня сожрет…

Там летают страшные твари, что убивают одним ударом…

Дай только первобытному инстинкту волю — и сам себя накрутишь до такой степени, что в жизни Бункера не покинешь. Или эти страхи берут корень не в первобытные времена, а в детском прошлом? Скольких деток пугали темнотой за дверью — не суйся туда, там живет страшная бабайка! Не суйся! Бабайка съест тебя! А какая она? Бабайка? Ну… бабайка очень-очень страшная! У-у-у-у какая страшная! И ребенок быстро учился бояться, представляя себе нечто бесформенное, но страшное. А затем с этими расплывчатыми бесформенными страхами вступал во взрослую жизнь…

Смешно? Может и смешно.

Вот только сколько раз я видел по возвращению в Бункер, как испуганно смотрят на дверь и боязливо крестятся съежившиеся старики… Им страшно. Они даже не знают от чего именно. Но им страшно. Причем страх такой странный, что они даже не думают протянуть руку к тяжелому табурету или дубине, чтобы отбиться. Нет. Они просто съеживаются и с откровенным ужасом глядят в снежную воющую черноту за ненадолго приоткрывшейся дверью Бункера…

Седые морщинистые детишки продолжают бояться жуткого Бабайку…

Хотя здесь мифический бабайка вполне реален — гребаный Чертур, что однажды навестил и меня…

Свет…

Короткая и довольно яркая вспышка, что мигнула и пропала. Черное тулово расположенного прямо передо мной холма снова утонуло в снежной тьме.

Снова…

Вспышка. Быстрая. Яркая. И темнота.

Но на этот раз я увидел кое-что — если мне не почудилось. Я увидел чуть искаженный, но все же человеческий силуэт, что на мгновение мигнул прямо в центре вспышки.

Ладно…

Ладно…

Медленно цедя остатки стремительно остывающего чая, я вдумчиво оценил увиденное. Коротко кивнул. И принялся собираться. Завинтил и убрал термос в рюкзак, стряхнул снег с самодельного «козырька» над рюкзаком снег, поправил прикрепленный к нему моток веревки. Моя новая и не слишком прочная защита от атаки с небес. В основе немного металла и много дерева. При сильном ударе защита стопроцентно разлетится на куски. Пусть так — главное, чтобы козырек сдержал страшный удар. Сверху куски жести, фанеры, пластика — я использовал все, что нашел в хижине запасливого Антипия. И планировал продолжить усовершенствовать созданное, заменяя части на более прочные и легкие. И желательно все делать самому или с помощью холловцев. Но не прибегать к помощи Замка.

Собравшись, чуть поерзал в своем убежище, разминая и проверяя конечности. Убедившись, что тело полностью послушно, выбрался наружу и, не медля, принялся спускаться к подножию, не забывая поглядывать под ноги и контролировать спуск. Оказавшись внизу, перебрался через наметенный вал рыхлого света и двинулся дальше, проваливаясь по колено — тут, у вала, не снег с прочной корочкой наста, а настоящая снежная пудра, что почти невесома и не желает липнуть или прессоваться. Шагал осторожно и медленно — боялся разодрать голень о какой-нибудь ледяной шип или просто порвать одежду. Тут каждая мелочь важна.

Преодолев трудный участок, выбрался на твердое место и зашагал веселее, обходя замеченные крупные стайки червей. Когда встречались ползущие куда-то по своим делам мелкие группы червей, замирал, пропуская деловитых созданий — стоит раздавить ненароком и едкий запах разлетится по ветру, привлекая вечно голодных медведей.

У нужного холма я оказался через минут двадцать ходьбы. И немедля принялся взбираться, с облегчением убедившись, что здесь нет снежного вала. Не придется барахтаться по горло в рыхлой массе, теряя силы. Поднявшись примерно метров на двадцать, замедлился и дальше взбирался очень неспешно, внимательно изучая прилегающую местность насколько это позволяла видимость.

У замеченного мной в центре вспышки человеческого силуэта было кое-что в правой руке. Нечто крайне знакомое на вид любому человеку.

Ведро.

Это было очень похоже на ведро.

Первая вспышка — с ведром вышли.

Вторая вспышка — с ведром зашли.

Зачем выходили? Тут все очевидно — что-то выплеснуть. Помои. Отходы жизнедеятельности. Прочее.

Как в этом убедиться? Да очень просто — подобраться и поглядеть.

Первое на что я наткнулся — внушительных размеров сугроб. Красивый, округлый, странно выглядящий на ровном склоне. Будто валун. Сняв с пояса лопатку, я подошел вплотную, скрываясь за его массой, заинтересованно ткнул острием в слежавшийся снег. Лопатка ушла на все лезвие. Отвалился немалый кусок хрустящей белой снежной мякоти. Я принялся копать.

Не знал, что однажды мне придется узнать о стольких видах снега и придумывать ему столько разных названий. Всю прошлую жизнь для меня снег был просто снегом. Белая холодная штука что так нравилась в детстве и так раздражала впоследствии. Сугробы у подъезда, сугробы на машине, месиво на дорогах, грязная каша липнущая к обуви… одни проблемы.

В детстве я различал снег на сухой и липкий. Второй нравился куда больше — из него отлично лепились снежки, снеговики и снежные крепости.

Сейчас же, спустя годы и совсем в другом мире, я познакомился уже с десятком видов снега. И каждому придумал название, чтобы различать и мысленно каталогизировать. Тут это вопрос выживания.

Лопатка звякнула о нечто куда более твердое, чем снег. И это не был звук удара о лед. Что-то другое. С очень знакомым звуком. Еще парой ударов расширив дыру, я заглянул внутрь, потом пощупал. И беззвучно хмыкнул. Камень. Даже не камень, а кирпич. Под снегом скрывался здоровенный кусок кирпичной кладки с торчащей толстенной арматурой. Бьюсь об заклад, что размеры кладки покажутся мне очень знакомыми, если очистить весть этот снег.

На склоне холма лежал обломок летающей кельи. Обломок тюремного креста. Не могу сказать какая именно часть. Но я уверен, что это не центральная часть. Не туловище креста. Может быть обломок крыла или задницы. Почему? Потому что я видел световые вспышки. Где-то выше меня, метрах в пятнадцати, лежит основная масса рухнувшего на холм креста. Рухнувшего так удачно, что вся его внутреннее оборудование сохранило работоспособность. Во всяком случае та его часть, что отвечает за выработку тепла и освещения. Без этого тут не выжить.

Крест упал. Разлетелся на части. «Фюзеляж» уцелел.

Это можно принять если не за факты, то хотя бы за достаточно достоверную рабочую гипотезу.

А вот дальше начинается зыбкая почва догадок.

Сиделец выжил и… остался в родном кресте. Заложил пробоины в стенах, продолжил дергать за рычаг. Пропитание — тут без вариантов. На упавший крест тюремная еда доставляться не будет. А стало быть — выжившему пришлось охотиться и заниматься собирательством.

Возможно, сиделец при падении погиб. Но гораздо позднее на крест наткнулся кто-то другой — освобожденный или очередной упавший с небес зэк.

Как бы то ни было — самое время познакомиться.

Главное не помереть во время знакомства. Вряд ли гостей встречают тут приветливо.

Хотя для начала надо еще отыскать сам крест — который я уже успел представить в голове чуть ли не воочию.

Обойдя сугроб, чуть постоял, оглядывая исчерканный змеиными следами снег. Отойдя чуть в сторону, снова вгляделся. И наконец-то увидел — едва-едва заметную, уже почти заметенную тропинку. Даже не тропинку, а так — просто цепочку человеческих следов. Либо прошли всего раз, либо старались наступать на свои же следы. По этой цепочке я и последовал — но, само собой, не прямо по ней, а двигаясь на максимальном удалении. Будь я здешним обитателем — обязательно бы наблюдал за подступами к родному дому и особое внимание уделял бы уже хоженым мною же тропинкам. Однажды пройденный отрезок в голове начинает прочно ассоциироваться с тропинкой, а то и удобной дорожкой. Это инстинкт. Нас тянет ходить проторенными путями. Потому что это удобно и знакомо. Мы всю жизнь ходим одними и теми же улицами, выходим на одних и тех же остановках, посещаем одни и те же магазины. Мы знаем каждую трещину, пятно и щербинку на любимых и привычных дорожках. Мы даже наших собак приучаем гулять в одном и том ж месте и по одним и тем же дорожкам. И наблюдаем мы в первую очередь за известными нам самим путями и дверями. Поэтому зачастую штурмовики входят не через дверь, а в окно или даже сквозь потолок.

Но я не штурмовик.

Я пытливый и осторожный одиночка охотник пытающий не сдохнуть в этом заснеженном мире у подножия Столпа, что одновременно и спящий Апокалипсис, и всегда светящий ласково ночник, разгоняющий кромешную тьму.

Вход я разглядел не сразу.

Помог вытоптанный пятачок рядом с неплохо замаскированной дверью. С первого раза не разглядишь даже вблизи. Лишь постояв рядом, скользя взглядом по сходящимся сюда трем тощим тропинкам, поднимаясь глазами от пятачка, заметишь снежную шарообразную пристройку с крайне узкой щелью закрытого чем-то белым входом. Это не крест. Вроде бы нет. Скорее нечто вроде сложенной из снежных блоков пристройки. Причем сложенной давным-давно и с тех пор ее затерло, отполировало и замело снегами, превратив в часть ландшафта. Этот малый сугроб примыкал к куда большему по размерам. Стоило примерно оценить его размеры, и я понял — вот он. Нашел. Не ошибся. На склоне холма на самом деле лежал рухнувший с небес тюремный крест.

Открытие вполне ожидаемое.

Что теперь?

Теперь нечто еще более ожидаемое — знакомство с хозяином, хозяйкой или хозяевами. Главное не допустить грубейших ошибок. И в первую очередь речь не об интонациях или словах, а о том, чтобы не соваться в эту столь мирную пристройку.

Я чуть помедлил, прикидывая, алгоритм действий.

Я могу задержаться и неспешно осмотреться. Даже по мусору и отходам жизнедеятельности можно понять примерное количество здешних обитателей. А также выяснить их рацион — хотя тут все максимально очевидно.

Могу проторчать снаружи еще несколько часов и подстеречь одного их них на выходе. Повалить, оглядеть, поговорить, убедить, что пришел с целями мирными, отпустить, отойти в укрытие и подождать итога. Но люди порой такие обидчивые… повалишь его, а он затаит злобу, возьмется за припрятанный обрез с зарядом картечи.

Голос подавать тоже небезопасно.

Да все тут небезопасно. Я не знаю ничего о тех, кто по какой-то причине обособленно живет, а скорее выживает в руинах упавшей тюремной кельи. Судя по пристройке, привычности действий — тут все давным-давно налажено. Давно здесь обитают. Знают ли про Бункер? Вполне могут и знать. Но на контакт почему-то не идут.

А если это не сидельцы?

Кто если не они?

Да тюремщики. Есть же у тюремщиков обычный летающий транспорт. Не единой телепортацией же перемещаются. И вполне логично, что их летающие машины таких очертаний что и тюремные кельи — я сам тянул тюремную лямку в старом «горбатом» кресле с замаскированной на спине рубкой управления. У хозяев здешней планеты дела идут не очень хорошо. Не удивлюсь, если упавший тюремный транспорт даже не искали. Или искали, но не нашли.

А если…

А что…

А как…

А затем…

Возможно…

Или стоит попробовать…

Обостренный опасностью и легким голодом, взбудораженный подтверждением гипотезы и сгорающий от любопытства разум подкидывал вариант за вариантом. И каждый стоил рассмотрения. И на каждый требовалось время.

Нет уж.

Покинув синеватую густую тень большого снежного бугра, я крайне осторожно приблизился к заметенному снегами кресту. Снял с плеча рогатину, и несколько раз с силой ударил по белому материалу. Зрение не обмануло — это оказался пластик. Промороженный, подвешенный, он прогрохотал оглушительно — даже на фоне не утихающего шума ветра и злобного шипения снежной пыли бесконечно влекомой по снежным просторам.

Выждав минуту — грохот пластика немудрено принять за проказы сменившего направления ветра — повторил удары.

Мелькнувшее и пропавшее легкое едва-едва заметное свечение у краев пластиковой двери можно было и не заметить — так быстро и так слабо оно было. Но я заметил. Убрал рогатину, чуть присел и начал сдвигаться в сторону, не сводя глаз с белого пластика перегораживающего дверной проем. Судя по звуку пластик выполняет функцию чисто светозащитную, за ним нет мощной двери. И если у хозяина есть ружье и он настроен враждебно к любому постучавшему в дверь его снежного замка, то у меня есть все шансы получить пулю в брюхо, что прилетит прямо сквозь пластик…

— Кто? — голос прозвучал глуховато, но вполне отчетливо. Звучал без особой приветливости, но был удивительно спокоен.

— Охотник идущий мимо — выпрямившись, ответил я максимально громко и тут же снова присел и сместился в сторону на метр.

— Откуда?

— Из Бункера. Он тут неподалеку — чуть больше двух километров.

Ответ. Смещение.

— Знаю — проворчал голос и, став сильнее поинтересовался — Судя по голосу — задницей ерзаешь туда-сюда перед дверью моей. Чего так? Или ветер слова носит?

— Да не ветер. Ерзаю — не стал я скрывать.

— И чего так?

— Ружья опасаюсь — признался я — Не хотелось бы сдохнуть вот так бесславно.

— Разумно. А не слишком ли молодо голод твой звучит? Не стариковский как у меня. Ты молод.

— Молод — признался я, не пытаясь никого убедить, что я уже давно средних лет. По здешним возрастным меркам — я зеленый юнец.

— Сиделец?

— Упал вместе с крестом — ответил я и, поняв, что стрельбы пока не намечается, не стал менять позицию и спросил — Может я пойду? Судя по тому, что про Бункер знаете, но туда не торопитесь — жить хотите спокойно и одиноко.

— С чего решил, что я тут один живу? Может нас пятеро.

— Или шестеро — рассмеялся я, глядя на копошащихся в неглубокой снежной яме червей охотно поедающих выплеснутое из ведра — Скудные у вас отходы туалетные, хозяин. Для пятерых то…

— Мы гигиену блюдем — не сдался неизвестный обитатель — Один сходил — ведро вынесли. Чего вонь в доме копить?

— Верно — кивнул я — А вот я здесь один. Ладно. Навязываться не стану. Дня через два-три загляну еще разок. Может приветливее станете к гостям. Удачи!

Я уже преодолел метра два вниз по склону, когда в спину донеслось поспешное:

— Стой! Чай есть?

— Только уже заваренный. В термосе.

— Ладно. Заходи. Гостем будешь.

Развернувшись, подойдя ближе к двери, предупредил:

— Хозяин. Сразу скажу — я проблем не ищу и бед никому доставить не хочу. И подохнуть не хочу так глупо. Учти — у меня с собой ценного ничего и нет. Термос старый, копьецо, нож, одежда, обувь. В рюкзаке почти пусто. Так что…

— Не трону я тебя! Обогрею. Отпущу — уже сварливо буркнули с той стороны — Антипий как там поживает?

— Охотник Антипий? — удивленно сорвалось с моих губ.

— А кто еще. О… теперь точно вижу, что ты с Бункера. Как он?

— Умер он несколько дней назад.

— Эх… — в голосе прозвучало искреннее сожаление — Ладно! Заходи уже! Я внутри — чтобы не продуло. Заслон за собой хорошо прикрой и только потом за вторую дверь берись. Ты ведь меня по свету нашел?

— Верно.

— Расслабился я. Расслабился… навлеку беду на себя, дурак старый… Но теперь осторожней буду. Заходи!

Подавив желание перекреститься — монахи заразили — надавил ладонью на холодный пластик и белый заслон послушно отошел, открывая черную щель ведущую в снежную пристройку. Под нажимом варежки пластик поддался легко, едва не взлетев к потолку и снова насмешливо прогрохотав. Прежде чем войти, в свете полыхающего за спиной зыбкого света Столпа оглядел внутренности крохотной пристройки. Меня интересовала каждая деталь. Не из корысти — просто с раннего детства знаю, что человека можно легко и верно оценить по его вещам, их положению, исправности, ухоженности.

Сени. Обычные деревенские сени. Тамбур и кладовка одновременно. Прямо передо мной самодельная тяжелая дверь покрытая листами железа. Солидная преграда. Сбоку сама кладовка и короткий взгляд показал, что вещей там разных хватает, они вроде бы расставлены, но при этом заботливо прикрыты заиндевевшими тряпками. На снежной стене развешаны по ранжиру мотки проволоки, веревки, воткнуты там и сям куски арматурин, под ногами у меня не стылая наклонная земля, а кирпич. Мне потребовалось около секунды, чтобы это понять — я больше не на склоне стою, а на горизонтальном кирпичном полу.

— Чего застрял, гость?

— Осматриваюсь — ответил я и, закрыв за собой пластиковый светозащитный полог, шагнул к двери — Рачительность хозяина оцениваю.

— И как? — в хрипловатом голосе прозвучала отчетливо слышимая заинтересованность.

— Пока что — более чем — вроде бы туманно, но при этом сугубо положительно отозвался я, не покривив душой — Хозяин бережлив.

— Хвалить умеешь. Заходи уже. И не дергайся лишний раз.

— Я не несу угрозы.

— Ишь как выражаешься… ученый небось?

— Ну…

— Я не про твою угрозу. Не бойся — вот я к чему. Хотел бы тебя убить — лежал бы ты сейчас на холодном кирпиче.

Медленно кивнув, я понимающе оглядел дверь и участок кирпичной стены. Намек я вроде бы понял — хозяин намекнул, что может просматривать тамбур и обладает оружием, что способно качественно сделать во мне глубокую дырку. Арбалет, ружье, пистолет. Вариантов много. Или… я невольно глянул на потолок, удивленно вздернул брови, присмотрелся внимательней и, тихо рассмеявшись, кивнул еще раз:

— Понятно. Впредь умнее буду.

— Рассмотрел мою люстру? — ласково поинтересовались с той стороны — И это еще не все. Заходи давай! И долго на пороге не мнись, дверь закрывай сразу.

Перестав глазеть на «люстру», я взялся за дверную ручку и неторопливо потянул, не забыв перед этим сдернуть капюшон, оставшись только в шапке. Дверь легко поддалась, в лицо ударил свет, щеки обожгло теплом — хотя особо тепло тут быть не могло. Это я понял при первом же взгляде. Я торопливо шагнул внутрь, одновременно прикрывая дверь. Светомаскировка. Это слово я впервые прочитал в книге найденной на чердаке дома. В той потрепанной книге рассказывалось о мальчишках и девчонках, что в годы страшной войны жили в погруженном во тьму городе, над которым барражировали вражеские бомбардировщики. Книге о детях героях и о детях предателях.

А люстра в тамбуре…

Из снежного потолка выдавались арматурины. Пятерной частый ряд мощной арматуры, что некогда были знакомой мне решеткой за кирпичной стеной. Через одну из них был перехлестнут тросик с подвешенным к ним тяжеленным даже на вид плоским камнем, утыканным заостренными кусками арматуры. Упади такая «люстра» на голову… Заметить ловушку легко, но я вот не заметил. Почему? Потому что приучал себя поглядывать наверх, но делал это только снаружи — где в облаках живут страшные летающие черви. Тогда как в помещениях считал потолок чем-то безопасным и не стоящим внимания. Возьму на заметку и буду срочно исправлять.

— Доброго вам дня — широко улыбнулся я улыбкой Гниловоза, узника, что всегда встречал радостной приветливой улыбкой других сидельцев во время стыковки келий.

— И тебе — облокотившийся плечом о кирпичную стену старик держал в руке направленное в пол ружье — Хм… человек…

— Человек — признал я — Зовут меня Охотником. Раньше звали Гниловозом.

— Интересная биография. Меня Андреем зовут. Прозвище Апостол. Не удивляйся, прозвище старое, еще сидельческое.

— Ага… да нет. Вы же не удивляетесь.

— Я удивляюсь. И расспрашивать буду.

— Аа… Стрелять не будете? Чаю попьем?

— Копье и одежду здесь оставляй. Вешай на крюки, ставь к стеночке. Рюкзак хочешь здесь оставь, хочешь с собой бери. Но термос с чаем прихвати, прихвати. И сразу предупрежу — чай весь выдую. А тебя могу супом из медвежатины угостить. Бульон чистый, за каждой соринкой и грязинкой с ложкой охотился — усмехнулся хозяин креста и, помедлив мгновение, смело повернулся ко мне спиной и шагнул к следующей двери, бросив через плечо — И один я тут. По помоям ты верно угадал. Да! Дверь на засов!

— Я принесу термос — сказал я ему в спину, берясь за завязки просторной верхней куртки.

— Тапочки слева.

— Ага.

Хлопнула дверь. Мудрый хозяин удалился, оставив меня одного и дав время переварить увиденное и услышанное.

Хозяин…

Средний рост, среднее телосложение, прямая осанка, глубокий возраст, чисто выбрит, коротко пострижен. На нем тренировочный синий костюм из тех, что я видел ранее. Синий трикотажный вислый костюм советского производства. На голове синяя же шапка с желтой каймою. Но шапка даже не на голове, а на затылке и непонятно как там держится. На ногах кеды. Поверх спортивной куртке меховая распахнутая жилетка. Ну и ружье в руке — переломное гладкоствольное двухзарядное насколько я понял. Двустволка охотничья. Такие ружья часто показывают в фильмах, причем почти всегда киношные герои судорожно пытаюсь уцепить отстрелянные гильзы кончиками пальцев и вплоть до самого критичного момента у них нихрена не получается. Но в последнюю секунду вдруг… бах! Бах!

Надеюсь, хозяин действительно приветлив и не кривит душой. А то может он просто мою верхнюю одежду не хочет картечью рвать и кровью пачкать. Вот и попросил аккуратненько все развесить…

Хозяин… его осанка. Его ходьба. Все это мне очень знакомо. Надо проверить догадку.

Стягивая верхнюю одежду, оглядывался, не скрывая любопытства. Даже если Апостол Андрей… звучит то как… и наблюдает за мной, стесняться в разглядывании я не собирался. Здоровая любознательность для меня критично важна.

Я уже понял куда привела меня дверь ведущая из снежного тамбура — в разбитое крыло креста. Какое именно пока не понять, но как войду — сразу сориентируюсь. Сейчас я стоял посреди до боли знакомого кирпичного коридора. И даже холод здесь был такой же как и там — в «родном» кресте. За моей спиной некогда располагалась железная заслонка прикрывающая окно. Тут проходили свидания. Во время падения крыло переломило, часть его ушла вниз по склону — я наткнулся на него при подъеме. Место отлома было заделано капительной кирпичной стеной. Откуда кирпич понятно. Что за «бетон» использовал строитель не знаю, но стыки покрыты инеем и мне пока не хочется ковыряться и вглядываться. Хозяин это может насторожить и рассердить — как и любого обычного человека. Одно дело, когда впервые пришедший к тебе в квартиру гость с любопытством оглядывает обстановку. И совсем другое, когда гость начинает ковырять обои и заглядывать под ковры.

Еще одна стена встала в месте «плеча», отгородив крыло от фюзеляжа. И здесь стена капитальная, кирпичная. И дверь ей под стать — мощная стальная. Когда хозяин заходил, я успел заметить, что ее каркас из арматуры. Сверху обшита железными листами. Не железными. Металлическими. Разница огромна — металл светлый, почти серебряный, но со странными темными волнами, что едва заметны на светлом фоне. В своем кресте я такого материала не помню.

Раздевшись, достав необходимое, закрыв первую дверь на тяжелую и крепкую стальную задвижку, шагая ко второй двери, неся в руках термос, разминая пальцы в старых тапочках, продолжал осматриваться. По сути, это еще один тамбур. Чистенький, с выровненным полом, вдоль стен висит одежда, стоит несколько ящиков. Из кирпича выложен высокий и широкий стол. Один участок стены увешан охотничьим снаряжением. Сразу увидел семь лыжных палок — я посчитал — две пары лыж. Чуть выше снегоступы, левее очень знакомые охотничьи рогатины, там же несколько багров, мотки веревки, какие-то ремни. В дальнем углу, на еще одном кирпичном возвышении, сложены куски медвежьих шкур. У самого выхода — где холодней всего — еще одна шкура, что прикрывает пару металлических ящиков. Это наверняка холодильники с мороженым мясом. Хотя мое внимания больше привлеки углы замеченных ящиков. Металлические контейнеры. Один серьезно помят. Заглянуть бы…

— Мир дому вашему — коротко склонил я голову, замерев у двери.

— Проходи, Охотник. И хватит уже корячиться. Понял я, что ты не со злом пришел. И одежда на тебе его.

— Антипия — кивнул я — Учителя.

— Учителя — проворчал Андрей — Он и меня учил. Дурак старый.

Я промолчал. Пусть как хочет его называет — явно знал Антипия куда дольше меня. А судя по виду висящих в коридоре чужих охотничьих рогатину Антипий здешнему обитателю еще и снаряжение мастерил. Или наоборот — перенимал азы охотничьего здешнего дела.

— Садись — Андрей первым опустился в самодельное, но самое настоящее кресло с высокими спинкой и подлокотниками, мне указав на такое же.

— Обалдеть — признался я, опускаясь в мягкое кресло.

Наклонившись, поставил термос на прикрытый скатертью кирпичный невысокий столик.

— Чай! — выдохнул Апостол, хватая термос.

Не мешая хозяину, огляделся.

Тюремный крест как есть.

С отломленными крыльями. Остатки крыла через которые я вошел — правые. Это стало ясно по кокпиту, что был отгорожен от центральной части креста шторой из шкур. Левого крыла вообще нет — пролом забран кирпичной стеной. Видать отломило при падении полностью. Пол в фюзеляже был накренен, но хозяин поработал и здесь, выровняв его с помощью земли и битого кирпича. Причем не абы как — у меня под ногами вполне привычная кирпичная кладка прикрытая медвежьими шкурами. Они же — шкуры — висят на стенах, сложенными лежат в углах, устилают кресла. Шкуры повсюду. Логово настоящего охотника. И спортсмена.

Я мигом заметил несколько самодельных гантелей, штангу, закрепленный на стене турник, свисающий с потолка канат, веревку привязанную к стоящим на полу салазками нагруженным кирпичом, покачивающуюся боксерскую грушу. Спортзал на самом видном месте. Прямо в центре, а не где-нибудь в укромном уголке. Это много говорит о хозяине, о его устремлениях. Но еще больше о нем говорит все его жилище — если это все было сделано его руками, а не получено по наследству.

— Это все вы? — повел я вокруг рукой.

— Давай на ты — поморщился Андрей — Проще.

— Ага.

— Все я — подтвердил старик и сделал еще один глоток обжигающего чай, вздохнул с сожалением — Слабоват! И заварен через задницу. Я бы по-другому сделал.

— Нужна заварка? Я достану — улыбнулся я.

И улыбнулся особо. Вроде по-дружески, но именно с такими улыбками в ваши двери стучатся торговые представители. И Апостол Андрей это понял, хмыкнул, глянул на меня с интересом.

— Никак торговец?

— Курьер, торговец — кивнул я — Начинающий.

— О как. И охотник к тому же?

— И охотник.

— Начинающий?

— Начинающий — подтвердил я.

— Скольких убил?

— Нескольких. Первого с Антипием. Дальше уже сам — Антипий умер.

— Старый дурак — повторил старик — Упертый дурак с большим сердцем. Чего рвался жить среди паразитов? Сколько раз говорил ему — нечего там делать! С одной стороны твари жадные да скрытные, посередке прикормленные и пугливые, а с другой стороны тупые да нищие. И всем надо мяса. И всем на тебя плевать.

— А ты много знаешь о Бункере — удивленно сказал я, откидываясь на спинку кресла — Жил там?

— Много слышал. Если удавалось разговорить Антипия или Бориса.

— Кто такой Борис?

— Уже никто. Мертв и похоронен вон там — Андрей ткнул оттопыренным большим пальцем в стену креста — Пришло его время.

— Ясно.

В голове кипит и бурлит. Куча вопросов. Но я терпеливо жду. Мне торопиться некуда. Тем более что я в длительной добровольной «командировке». Чем дольше меня нет в Бункере — тем лучше. Пока хозяин не гонит — посижу здесь. Хотя я и готов проявить гибкость, готов изменить немного планы, подстраиваясь под ситуацию. Судьба подкинула мне шанс — надо суметь использовать его.

— Так зачем вызывал? — спросил я — Только ради чая? Может еще что закажешь? Насчет оплаты за чай можешь не переживать — возьму рассказом.

— Рассказом о чем? — глянул на меня Андрей поверх исходящей паром чашки — Стоп! В смысле «вызывал»? Ты сам пришел.

— Чтобы опытный одинокий сиделец ослабил бдительность и позволил себя демаскировать? — фыркнул я и рассмеялся — Не поверю.

— Да я тебе говорю…

— Сознательно может и не звал никогда — стоял я на своем — Но подсознательно… Одиночество иногда приедается. А может Антипию сигнал подавали — если бродит он у Бункера то может и заметить вспышку со знакомого направления.

— Шельма ты! — буркнул беззлобно Апостол — Но знакомству с тобой уже рад. И вспышек… вспышек больше не будет. Тебя приманил невольно — и хватит. Вот ведь… А ты чего такой хитрый? Учителем был школьным?

— Почему? — удивился я — Не. Самозанятым.

— Ремесленничал?

— Да нет. Фрилансер. Потом бизнес. Инвестиции. Обеспечил себе достойный пассивный доход и жил спокойно. Пока сюда не угодил во время посиделок в баре.

— Фри-лан-сер — по складам проговорил со вздохом старик — М-да… понять бы еще что это такое.

— Самозанятый — повторил я еще раз.

— Вроде сапожника работающего на себя, а не великую державу?

— Вроде сапожника — кивнул я, не став поправлять.

Да и в чем его поправлять? Он прав. Каждый что-то производит — и неважно что, будь то пара кожаных туфель, кусок программного кода, картина маслом или фантастическая книга. Все мы ремесленники.

— А пассивный доход?

— Жил на проценты от денег в банке.

— Полная сберкнижка — всегда хорошо — вздохнул старик и, задумчиво потарабанив себя пальцами по животу, спохватился и вернулся к термосу. Наливая себе вторую кружку — мне плеснул на самое донышко — он приглашающе качнул головой — Осматривайся. Вижу же любопытство к моим вещам гложет.

— Нет — улыбнулся — Тут ты не прав, Андрей.

— И в чем же?

— На вещи твои и ценности мне по сути плевать. Сам раздобуду. Да и добываю. То на труп наткнусь приодетый, то медведя молодого завалю, то рюкзак уже ничейный в снег вмороженный обнаружу. Я тут недавно совсем, но как жизнь тутошняя быстро показала — не слишком пугливый охотник бедствовать никогда не станет.

— Тут верно подметил, Охотник — кивнул Апостол — Все верно. Хотя я вот боюсь. Я их тех самых — слишком пугливых. Но на охоту выходить себя заставляю. Беру себя за шкирку — и на мороз! Потому как без мяса и капусты не прожить.

— Капуста?

— Травка такая встречается тут. Под трупами чаще всего — прищурился Андрей.

— Встречал — кивнул я — Пару дней назад впервые наткнулся. Вкусная. Семена и стебли в Бункер отнес.

— К тем лентяям? В Замке, уверен, травку тут давно растят. Там дураков нет, если верить рассказам Антипия. А вот Центр и Холл… бездельники зря воздух коптящие! — отрезал старик и так топнул ногой, что едва не расплескал чай.

— Людей жестоко формует социум — улыбнулся я — Жестоко и незаметно. Но всегда есть исключения. Всегда есть возможности.

— Ох и мудреный ты парень — причмокнул губами старик и подхватился — У меня же сахар есть! Тебе не дам — и не проси! Уж без обид.

— Никаких обид — ответил я и неспешно выпил свой чай.

— Так раз вещи мои не нужны — не глядя на меня, сказал согнувшийся над ящиком Андрей — Чего башкой украдкой вертишь? Чего ищешь? Оружие высматриваешь?

— Оружие мне нужно — не стал спорить я — Прямо мечта. Что-нибудь вроде ружья двуствольного. Под двенадцатый калибр.

— А почему именно под двенадцатый?

— Да читал, что двенадцатый лучше всего. Мощнее и все такое. Выстрелом медведя в пыль.

— Это враки — рассмеялся старик — Но не спорю — калибр универсальный. И востребованный. А здесь это важней всего — то, что вещь в том мире наиболее востребована.

— Это как? — удивился я и тут же вскинул ладонь — А. Допер. Чем востребованнее вещь — тем чаще она оказывается здесь, верно?

— В точку. Я вот так рассудил как-то в беседе с Ахавом — самое востребованное, похоже, это трусы.

— Вряд ли сюда часто люди без трусов и носков попадают — согласился я.

— Без носков — часто! Летом если тебя сюда закинули, а ты в сланцах! Какие носки?

— Ну да.

— Вот! А трусы — всегда! С самого начала и по сию пору самое востребованное, получается. А с патронами к сожалению не так…

Верно. Я сюда прибыл с мешком бытового мусора. Но трусы были при мне. Да…

— Ахав? — не скрывая любопытства, спросил я — Сосед?

— Сосед — кивнул Апостол — Бывший.

— Умер?

— Хуже. Ушел как-то.

— И не вернулся?

— Сюда — нет. И слава богу. А вот поблизости бродит. Только теперь голышом предпочитает ходить. И светиться начал. Раньше звал его Ахавом. Теперь чаще зову Ахавом Гарпунером. Вернулся он к профессии своей стало быть… посмертно… если это можно назвать смертью.

Произнеся эти запредельно сумасшедшие слова — для любого обычного слушателя — Андрей выжидательно уставился на меня. Я спокойно выдержал его взгляд и добавил:

— Ага. Видел я вашего Ахава Гарпунера. Летающим червям хвосты крутит, энергией напитывает и швыряет их в летящие в небесах кресты.

— Кофе выпьешь? — спросил после секундной паузы Андрей — С сахаром.

— Выпью — улыбнулся я.

— Сигаретой угостить? Или легкие не травишь?

— Не травлю. Но в исключительных случаях позволяю. Так что выкурю одну.

— Какую?

— Что покрепче.

— Редко, но метко?

— Крайне редко и метко.

— Любишь ты поправлять. Точность в словах нравится?

— Как бабушка научила.

— Бабушка плохому не научит. Так чего ты тут высматривал?

— Все и ничего. Знания. Умения. Ты выживаешь тут сколько уже? Судя по обстановке — если крест был твой до падения — ты здесь уже давно. И взялся за дело проживания капитально. И ты преуспел — выжил. Причем живешь не как собака бездомная. И даже не как бомж. А вполне как человек. Вот эти знания мне и нужны — о здешнем специфическом выживании.

— О здешнем специфическом выживании — со вздохом повторил Апостол, открывая другой ящик — И впрямь мудреный ты парень. Но не дурак. А то бывают же люди — говорят слова умные, а сами тупы-ы-ые… Ладно! Давай баш на баш?

— Это как?

— Ты мне свою историю, а я тебе свою. Но только так — с самого начала и до самого этого вот момента.

— С самого начала это…

— Ну скажем поясни чуток автобиографию свою комсомольскую парой слов. Или скорее буржуйскую по словам твоим судя. А там и начинай — как сюда попал и дальше по тексту.

— А ты не парторгом раньше работал?

— А эти то слова откуда знаешь? Они же вроде как вымершие.

— Начитанный.

— Парторгом… нет. Не им. Но я сам из тех времен. Так что?

— Согласен.

— Тогда вот тебе сигарета мужская, вот зажигалка китайская пластиковая, вот пепельница хрустальная. Китайская. Кофе сейчас будет. Растворимый. Бразильский. Или тоже китайский… все у вас там смешалось я погляжу… Начинай историю. Осматривайся свободно. Спрашивай. А я послушаю. И тоже, пожалуй, так уж и быть выкурю сегодня одну сигаретку.

Кивнув, я чуть размял сигарету, глянул на марку и одобрительно хмыкнул. Сигарета мужская. Прима без фильтра.

— А что? Хорошая сигарета. Сан Саныч Мурашко курил? Курил. И других угощал. Вот и ты кури.

— Сан Саныч Мурашко — повторил я, вороша закрома памяти — Ну да. Хотя больше других угощал, а сам предпочитал Мальборо. Так ты сюда не раньше восьмидесятых загремел? Или фильм пересказал кто?

— Ишь догадливый и памятливый какой гость попался… ты сначала свою историю давай.

— Даю — вздохнул я. Щелкнул зажигалкой, сделал первую осторожную затяжку — еще «холодную», одну из двух-трех самых приятных первых — откинулся на спинку самодельного кресла, утвердил на колене хрустальную пепельницу и принялся пересказывать свою историю.

Какой уж раз…

Но рассказывал со старанием. Не пропуская, не ужимая. Я молодой и даже не тупой. Я понимаю — здесь ценятся хорошие и долгие истории. Причем второе их качество — длина — порой наиболее важное.

Но рассказывал со старанием. Не пропуская, не ужимая. Я молодой и даже не тупой. Я понимаю — здесь ценятся хорошие и долгие истории. Причем второе их качество — длина — порой наиболее важное. Повествование вел на автомате — мозгу не требовалось особо напрягаться. Я перечислял лишь свои действия — не привирая, не искажая. Рассказывал честно. А вот про свои мысли, размышления, догадки и прочее, само собой, предпочел скрыть. Равно как и промолчал про скопированные шифры и про странное долголетие замковых жителей, косвенно упомянутое Антипией в книжных заметках. В результате, дав себе такие установки, ведя монолог и неспешно затягиваясь сигаретой, получил возможность пристального изучения чуждого жилища.

Спортзал подтвердил мои догадки касательно осанки и удивительно легких движений старика. Спортсмен. Причем грамотный. Умудрился к своим приблизительно семидесяти пяти-восьмидесяти годам сохранить не только осанку и силы, но еще и суставы сберег. И поясница вроде как у него в порядке. Уверен, что он и сейчас несколько раз подтянуться сможет.

В стенах рычаги. Дверь туалета задвинута. Над кроватью и кирпичным столом, что вызовет море эмоций у любого сидельца, висит несколько иллюстраций, представляющих собой журнальные страницы. Женщины в раскованных сексуальных позах, накачанные мужики демонстрирующие бицепсы, крутые машины, оружие. Обычно по хозяину можно судить и по выбираемым им темам для картин в доме. Но в этом случае я поостерегусь делать поспешные выводы — в этом мире магазинов нет. Выбрать что-то сугубо под свой личный вкус затруднительно.

Это все привычная обстановка любой обжитой кирпичной кельи. Шкуры медвежьи я уже не подмечал, они тут повсюду. Ящики стальные и деревянные там и сям — это куда интересней, но в них, исключительно любознательности ради, не пошарить.

А вот печка — это куда интересней. Серьезная конструкция. Фундаментальная.

Кирпичная печь с железной квадратной плитой, смещенной к одному краю и вмурованным самодельным котлом с другого края. Даже не с котлом, а просто вогнутым листом. Труба — тоже кирпичная — уходит в стену. Это любопытно. Как хозяин сумел решить проблему с забиванием дымовой трубы снегом? Над воткнувшимся в склон холма крестом поднялась шапка величественного сугроба. Та воют ветры, там вечная снежная пурга, вьюга и прочая снежная круговерть. Приходится регулярно прочищать трубу? Или там уже устоявшийся путь для дыма, причем с хорошей тягой… но дымоход не должен быть вертикальным — набьет снегом. Поняв, что погружаюсь в теорию печного дела, предпочел просто сделать вывод — своя печь это хорошо. Всегда можно подогреть воды для бытовых нужд, приготовить пищу. А еще это пусть гарантия выживаемости на тот случае если скрытое между кирпичных стен оборудование тюремной кельи откажет. Случись такое — крест погрузится во тьму. А затем довольно быстро сюда заползет обрадованный холод. Горящая кирпичная печь сможет отогнать мороз. Еще один плюс хозяину, что явно размышлял о будущем. Будь иначе — удовольствовался бы сооружением печки поменьше.

Рядом с печью из кирпича и тонких досок выложен большой… шкаф? Ну что-то вроде этого. На нескольких полках расположилась кухонная утварь, какие-то склянки и свертки. На верхней полке в ряд расположились украшения и предметы, что, несомненно, значили для хозяина что-то важное. Еще одна полочка над самой кроватью, лежа легко дотянуться рукой до стоящих на ней книг. Из кирпича, прикрытого фанеркой сооружен невысокий квадратный столик. На нем удивительная вещь — керосиновая лампа.

Тюремная келья огромна. По размерам с солидный грузовой самолет. С моей позиции всего не углядеть. Помня слова хозяина, неспешно и со вкусом докурил, аккуратно затушил окурок, вернул пепельницу в центр стола и покинул «гостиный зал», что был расположен в голове креста. Демонстративно стащил с себя свитер, следом снял футболку, не менее демонстративно заложил руки за спину и шагом одышливого экскурсанта двинулся по коридору.

— Я не считаю тебя вором — насмешливо донеслось в спину.

— И все же — отозвался я — Вдруг пропадет фарфоровый сервиз. И в следующий раз встретишь меня ударом приклада по зубам.

— Ух — Андрей аж поежился — Зубы тут береги, пацан! Береги! Мой тебе душевный совет. В Бункере вашем может и полечат замковые. Но не бесплатно и опять же — больно.

— Это да — согласился я — Это да…

Гостиную от основного фюзеляжа отделало нечто вроде дощатой стены с дверным проемом. Входная штора отодвинута. Сама стенка — что явно сооружена давным-давно и потихоньку обросла мелкими ковриками и висящими на гвоздиках бутылками в веревочной оплетке — назначения была чисто эстетической. Граница между уютом и практичностью. Гостиная и кухня — отдельно. А склад отдельно. Я же вошел именно что на склад. Причем на склад отменно организованный.

Первыми на моем пути встретились дрова самого различного характера. Бесполезные для строительных нужд расщепленные, аккуратно распиленные и наколотые доски. Напиленные ветви. Наломанный и спрессованный хворост. Обрубки древесных стволов. Все это лежало в отдельных невысоких закутках. Сверху закутки были закрыты досками и арматурой, на них еще дрова. Вдоль другой стены — еще закутки. Тут всякая емкость для жидкости — бутылки, баклажки, канистры пластиковые и металлические. Еще дальше — обломки различных механизмов в различной степени разрушенности. Торчащие шестеренки, провода, медные трубки, перекошенные металлические корпуса. Дальше — просто куски и листы металла. Дальше — стопки кирпича и какого-то слоистого камня. Дальше — одежда. Разная. Много. Целые вешалки заботливо прикрытой полиэтиленом одежды для мужчин и женщин. Под вешалками — обувь по парам.

Развернувшись, я пошел обратно, скользя взглядом по предметам и прикидывая сколько всего интересного я не увидел — тут немало закрытых ящиков. Да и тайники в стенах наверняка найдутся.

Подгадал так, чтобы с завершением осмотра креста и возвращением к креслу завершилась и моя история заключения и освобождения. Посидел молча минут пять, давая хозяину переварить услышанное. А затем, еще раз оглядевшись, задумчиво почесал в затылке.

— Что-то не так — признался я.

— С чем не так, гость дорогой?

— С этим все и не так — развел я вокруг себя руками — Ты понимаешь какое богатство мне показал?

— Все сидельцы хвастливы.

— Ну да. Не спорю — кивнул я, вспомнив всех встреченных мною в небесах обжор, пьяниц, пиратов и вообще невообразимых персонажей — Немало хвастливых. Золотом кичатся, зубы блестящие скалят, шмотки в витрине для свиданий дорогие демонстрируют. Но им можно — в родном кресте до них никому не добраться.

— Кроме Чертура.

— Кроме него разве что — снова кивнул я — Но ему на сокровища сидельца плевать. Он ретивых не любит. Так что бахвалиться нажитым добром можно сколько угодно. Опять же — в любой момент по келье может шарахнуть Столп. Пылающими обломками рухнешь вниз, унося с собой все добро, которым так и не успел похвалиться… короче — у них поводов для похвальбы под сотню. Но у тебя этих поводов нет. Вот похвалился ты передо мной.

— Я не хвалился.

— Хвалился — возразил я — Только больше не вещами, а характером, нравом и упорством хозяйственного добытчика. Хотел мне показать, насколько хозяйственный ты мужик — и показал. Я увидел — и уважения прибавилось.

— Тут уел… В моем возрасте простительно таким хвалиться. Не будь мы здесь — сидел бы сейчас у родного дома на завалинке с другими старперами и, поцеживая пивко, трепался бы о своих юношеских чтоб их достижениях… Ты к чему ведешь?

— Я ведь могу уйти и затаиться — пожал я плечами — Спрячусь за сугробом. Дождусь выхода одинокого хозяина. Ударю ледорубом по башке. И вступлю во владения сокровищами.

— У тебя ледоруб есть?

— Нет. Но это так к слову — одно время зачитывался норвежскими детективами и у них там любят злодеи альпенштоками и ледорубами махать. Почему не боишься, апостол Андрей?

— Боюсь — откровенно признался тот — Но не поверишь — тоска все же заела. Годы. Проклятые годы берут свое. Я становлюсь слабее с каждым днем. На душе все тоскливей — особенно когда снаружи воют ветра.

— И когда Столп шепчет особенно рьяно…

— А вот тут ты ошибся — широко улыбнулся Андрей и потопал к дощатой стене — Жаркое будешь медвежье?

— С удовольствием.

— Тебе пожирнее?

— Само собой.

— Мудрый выбор для зимнего охотника. Почему имя свое не называешь?

— Почему же? Назвал — Охотником меня зовут. А до этого Гниловозом звали.

— Почему Гниловозом?

— Мой крест долго висел в стылом тумане бесхозным. Годами, скорей всего. Насыпалось на него всякого — бытовой мусор вперемешку с дерьмом и трупами. Сам я себя не видел со стороны, а вот сидельцы с открытыми кокпитами…

— Да ясно — кивнул Андрей, возвращаясь с небольшой связкой хвороста и парой полешек — Ясно… Отсюда и прозвище Гниловоз. А ты и принял? Не стал спорить?

— Зачем?

— Ну да… ишь скрытный ты какой… может веришь, что знай кто твое имя — проклясть может?

— Ж-жуть — рассмеялся я.

— Ладно, Охотник. Историю ты мне занятную рассказал. И не зря про графа Монте-Кристо упомянул — ты прямо точь-в-точь Дантес.

— А кто здесь не Дантес? — задумчиво спросил я — Просто не все так удачливы. Я как в Бункер ни вернусь — меня все хвалят. Молодец мол, вырвался. Но ведь не повези мне со скрытой в горбе второй рубкой управления…

— Не скажи! — возразил Апостол — Не скажи! Тут уже нарочно себя принижаешь. Тут Дантесов маловато. Дай кому ключ от двери и карту с маршрутом к Бункеру — откажется ведь! В келье все спокойней сидеть, хотя каждый день — лотерея! Я вот так и сидел… пока не вытащил выигрышный мать его билет!

— Удар Столпа?

— Не по мне, а по соседу выше. Он уже при падении и меня зацепил. Крыло обломал…

— Хотелось бы услышать все от самого начала и по сей момент — попросил я — Историю за историю.

— Расскажу. Дай еще минут десять — я просто до сих пор в твоей истории мыслями. Очень уж удивительная история…

— Ну… — развел я руками.

— Вот твой кофе. Только остывший уже. Как разогрею воду — будет тебе еще кофеек. И вот тебе пачка сигарет. Рядом с чашкой кофе легла неоткрытая пачка красного Мальборо — А это к кофе.

Рядом с пачкой и зажигалкой легла одинокая сигарета.

— Не чересчур щедро?

— По истории и награда. А насчет того почему не побоялся… Ты ведь и сам ответ знаешь, да, Охотник?

— Ну… — разминая вторую сигарету в пальцах, я пару секунд подумал, формуя мысленное тесто и выдал — Будь во мне жажда такой вот кровавой наживы — убил бы не разбираясь. И экскурсия по кресту не понадобилась бы — так и так у тебя найдется чем поживиться.

— Вот ты и ответил — кивнул Андрей, поджигая другой зажигалкой кусок коры и на лопатке заводя его в печь — Тут снежные безбожные пустоши. Убьют за любую мелочь. Но еще — может и ошибочно — считаю, что умею в людях разбираться. Ты вот мне по сердцу пришелся. И Антипия я в свое время сразу пустил. А двух захожих… убил…

— Откровенно — признался я после недолгой паузы — Не каждый признается в двойном убийстве.

— А как не признаться, если на сердце до сих пор сомнение? Ведь может я и ошибся. Может и не мыслили они против меня ничего худого. А я поддался паранойе — и убил зря людишек.

— Я всегда прислушиваюсь к своей интуиции — ответил я, выдержав взгляд опустившегося напротив хозяина — И всегда стараюсь смотреть вперед и поменьше оглядываться.

— Может так и надо?

— Сейчас это тренд — рассмеялся я и, сделав неглубокую затяжку, выпустил струю дыма и проследил как он, поднявшись к потолку, вдруг метнулся пугливо в угол — Есть вентиляция?

— Щель частично заделал и снабдил задвижкой — кивнул старик, беря свою чашку с кофе — Ладно. Твою историю я услышал, Охотник. Мою послушаешь? Я ведь посчастливей тебя, наверное — сбылась моя самая сокровенная заветная мечта…

— Даже так?

— Ага. Даже так. Понимаешь, я с детства, лет с девяти, наверное, мечтал стать полярником. Мечтал преодолевать арктические трудности, выживать в жесточайшие морозы, когда обмороженная кожа пластами слазит с лица, а пальцы белеют и костенеют в секунды… мечтал охотиться на тюленей и пингвинов. Мечтал достигнуть полюса — сначала Северного, а потом и Южного. И вот я здесь… ну как?

— Ну… поздравляю?

— А даже без иронии — да! Принимаю поздравления! Спасибо! О! Погоди. Библию свою полярную принесу. И еще пару книжонок занятных.

Он легко поднялся, ненадолго отлучился к надкроватной полке и вернулся с тремя жутко потрепанными временем и жизнью книгами. Опустил их на стол, ненадолго прижал кончиками пальцев.

— Вот. С ними сюда угодил. Книги о полярных экспедициях. В тот день я их брал перечитывать в библиотеке. Но угоди я сюда без них — все одно. Потому как книги эти так часто перечитывал, что помнил наизусть. Читал когда-нибудь?

Подавшись вперед, отложив сигарету на край пепельницы, я осторожно перебрал книги. В каждой куча закладок, от каждой пахнет невероятно знакомым запахом. Вскинув голову, я спросил:

— Тройной одеколон и текстовыделители?

— Откуда ты? — пораженно вылупился на меня Апостол Андрей — Верно. Одеколон в текстовыделители.

— Сам так делал — усмехнулся я, беря сигарету — Только с другими книгами совсем.

— Какими?

— Чаще всего читал биографии успешных людей достигших богатства. Читал ночами — я сделал особо глубокую затяжку, запрокинув голову, медленно выпустил дым — Все пытался понять как именно они сумели осуществить свои мечты. Денег в те дни жутко не хватало. Жрал дерьмо, но денег на бумажные книги не жалел. Покупал самые дешевые текстовыделители. Перечитывал каждую книгу раза по три, порой выдирал страницы, делая что-то вроде вытяжки мудрости, складывал в стопочки.

— Судя по твоим словам о доходе и проценте — своего добился.

— Добился — признал я — И мне все разом надоело. А ты, я как понял, стремился к другому? К Северному полюсу рвался…

— А в те времена только туда и рвались — пожал плечами старик — Вот и я не исключение… слушай в общем. Сам потом и скажешь добился я исполнения своей мечты или же облажался в жизни. Хотя знаешь — был период, когда я уж было решил, что мечта останется только мечтой. Даже не мечтой, а грезой зыбкой. А потом и она рассеется…

Андрей Апостолов родился в далеком северном городе Норильск. Город, что расположен меньше чем в двух с половиной тысячах километрах от Северного Полюса — места, куда Андрюша мечтал попасть с раннего детства. С тех самых пор как в его детские ручонки попала книга «Антарктическая одиссея» автора, полярника, путешественника и исследователя Раймонда Пристли. В книге подробно были описаны злоключения Северной Партии из злосчастной экспедиции Роберта Скотта, что окончилась так трагично.

Раймонд — он же Реймонд Пристли — в своей книге рассказывает о том, как их группу не смогли эвакуировать и они, практически без запасов продовольствия, были вынуждены зазимовать в снежной пещере. Как они охотились, добывая себе пропитание, чем питались, как был устроен их быт, о чем они думали во время невыносимо медленно тянущихся дней.

Книга, что обычного человека лишь оттолкнет от подобных тягот, на мальчишку Андрюху подействовала подобно мощнейшему стимулятору. Он заболел этой темой. Проглотив книгу, он помчался в библиотеку и нагреб еще книг на тематику полярных экспедиций, исследований и прочего. Он читал книгу за книгой и никак не мог насытиться. Само собой никем другим как полярным исследователем он себя больше не видел. В его мечтах будущее уже сложилось — вот он за штурвалом могучего полярного гусеничного вездехода штурмует предательский скользкий бок холма, вот он по шатким мосткам переходит глубокую ледовую трещину, вот он машет уходящему атомному ледоколу, в гордом одиночестве стоя на вершине снежной горы. Вот он копает себе снежную пещеру, охотится на тюленей и пингвинов, отбивается от белого медведя, спасает глупых бедолаг недооценивших опасности Арктики…

Годы шли. Пацан медленно набирался ума. Задумывался. Книги подсказывали путь. Андрей занялся спортом. Взялся за учебу. Составил план скорейшего получения водительских прав. С нетерпением ждал армии, мечтая попасть в ряды танковых войск — это поможет впоследствии с доступом к штурвалу вездехода. Он мечтал… мечтал…

Годы бежали все быстрее.

А затем помчались вскачь. Вот он уже подросток. И родители смотревшие на причуды и мечты мелкого сынишки со снисходительностью вдруг забеспокоились. Какая еще нахрен Арктика? Обалдел? Ну уж нет! Сначала — одиннадцать классов образования. Затем достойный горный институт с броней от никому не нужной армией — зачем два года жизни терять на глупости вроде муштры? Чушь! Во время института можно и жениться. Чтобы к двадцати годам уже иметь сына или дочь — чем быстрее отстреляешься и наплодишь потомков, тем быстрее воспитаешь, а затем и освободишься.

В общем — родители имели свои планы на программу жизни младшего сына. А всего в семье было пять сыновей и дочь. Родители имели немалый опыт в переубеждении упертых отпрысков. И преуспели — сумели сломить сопротивление младшего и любимого, направив его путь в другую сторону. Горный институт, военная кафедра, девушка, брак. Все сбылось по их мечтам — мечтам родителей. Сын был рядом, девушку они ему подобрали отличную и тихую, не гулящую, квартиру выбить помогли быстро. Все! Живи сын! И можешь не благодарить за свою счастливую жизнь от и до спроектированную любящими родителями.

И Андрей жил. Он по-прежнему читал и перечитывал книги и журналы о полярных исследованиях. Собирал библиотеку. Жил мирно с женой. Завел детей. Старательно воспитывал. Жизнь текла… нет… жизнь уже не текла. Жизнь утекала. Он отчетливо понимал — с каждым годом у него все меньше возможностей осуществить свою мечту. Одна из немногочисленных отдушин — пешие долгие походы по лесам, вылазки в горы, зимняя рыбалка, ночевки в дрожащих на ветру палатках, уха в котелке над костром, звуки гитары, громкие и веселые песни взрослых мужиков — в чьих голосах звучала горечь о несбывшихся мечтах. Они не стали героями. Не стали исследователями. Они обычные работяги живущие обыденной жизнью рядовых граждан…

Так текла жизнь.

Текла вплоть до момента, когда к одиноко сидящему у небольшого костерка на высоком речном берегу Андрею вдруг не подошел невысокий улыбчивый мужичонка, что вежливо представился Сашкой и поинтересовался насчет клева. Есть ли? Андрей лишь махнул рукой и не стал объяснять, что он здесь не ради рыбалки. Это лишь предлог, чтобы стылым осенним днем вырваться из душной квартиры в пронизанный свежестью уголок дикой северной природы. Что, сидя на берегу он не сводит глаз с северного направления. Что он, взрослый уже мужик, прикрывает глаза, пьет чай из жестяной кружи и продолжает грезить…

Он не стал объяснять…

Или?

Андрей вдруг понял, что мужичонка Сашка уже сидит по ту сторону костерка, прихлебывает горячий чай и внимательно слушает исповедь разошедшегося вдруг Андрея…

А Андрей не сдерживался. То есть вообще шлюзы прорвало. Из него перло и перло все то, что накипело за долгие годы тихого накаленного бульканья под плотной закрытой крышкой терпения и внешнего спокойствия. А тут прорвало… и пошел изо рта даже не кипяток, а поперла черная пена, этакая накипь, которую никто и никогда не убирал. Ведь он все держал в себе. Все булькало под крышкой. Он лишь с улыбкой кивал на очередное требование мудрого отца и всегда отзывался на не менее властную просьбу матери. Он кивал и на просьбы жены. Всегда соглашался помочь коллегам. Никогда не спорил с начальством. Он жил так как его просили.

Ведь он тот самый идеал — солнечный улыбчивый рубаха-парень, надежный верный муж, отличный сын всем на зависть.

Что у такого может быть на душе? Да ничего кроме светлой радости.

Но…

Но!

Ведь он никогда не хотел такой жизни! Никогда мать вашу! Никогда!

Он никогда не хотел жить по такому скучному рабочему и домашнему распорядку! — да еще и выстроенному не им самим!

Он никогда не мечтал о ранней женитьбе, не собирался заводить детей до тех пор, пока тридцать пять не стукнет.

Почему именно в тридцать пять? Да черт его знает! Хотя тут легко — ровно столько он собирался жить исключительно для себя. Говорят же — дай парню нагуляться, не тащи в ярмо, ведь из него потом не вырваться. А ему не дали. Может гулять до тридцати пяти холостым да свободным и чересчур, но ведь даже попробовать свободы не дали. Может он откусил бы пару годков холостяцкой неуютной жизни — и сплюнул бы с презрением, сам бы к семейному уюту со всех ног бросился. Но ему попробовать не дали!

Его втиснули в чужую мечту о ровной повседневной жизни, где ничего и никогда не случается.

Его… его втиснули в чужую жизнь!

И даже сейчас, сидя здесь на высоком берегу тихой реки, в безлюдном месте, он не чувствует себя свободным. Ведь туго натянуты связующие с семьей нити. Ведь скоро уже пять пополудни и в это время он всегда включает осточертевший гребаный мобильник и сам же поочередно отзванивается жене и матери — чтобы не беспокоились. Ведь это нехорошо — давать повод для беспокойства. А ничего что ему уже столько лет, что этому другие уже должны ему звонить, а не он им? Но нет. Он звонит. И даже детям звонит — и ровным, чуть ворчливым, но добродушным тоном любящего отца осведомляется о их делах…

Черт!

Ему постыла эта жизнь!

Он мечтал о бескрайнем Севере! Или крайнем Юге! Он грезил искристыми льдами и северным сиянием! Он мечтал стоять на носу атомного ледокола и, замерев от восторга, смотреть на проламываемый могучим кораблем морской лед. Он мечтал курить в тесных каютах Беломор, писать путевые заметки, выпивать с такими же бродягами, как и он, затем вместе таскать грузы на берег, строить зимовку, охотиться, бурить скважины к далеким подледным озерам со смутной, но яркой надеждой открыть там еще неизвестный науке вид живых существ…

А он? Чем занят он? Да ничем! Ненавижу! Ненавижу работу! Семью! Всех! Они растоптали его мечту! А теперь… теперь поздно! Годы ушли. Он еще не стар, но уже далеко не юн.

Тут последовал единственный вопрос от тихого собеседника. Вопрос звучал странновато: а дай ему кто шанс, согласился бы отправиться в подобное место, где ты всегда на грани? Но с таким условием, что назад к прежней жизни уже не вернулся бы никогда.

Андрей с ответом тянуть не стал. Да! Он еще и кулаком по колену врезал себе. Да! Согласился бы! Будь шанс все бросить и начать с нуля — он бы все отдал ради такого шанса! Но такое уже из разряда чудес… Да и кто ему даст?

На этом Андрей иссяк.

Выговорился. Выплеснулся все черное и смрадное. Как очистился. Долгое время сидел слепо глядя в рдеющие угли начавшего затухать костерка. А когда со стыдом поднял глаза, чтобы извиниться перед незнакомцем за такое вот… по ту сторону никого не была. Стоял лишь на камешке опустевшая жестяная кружка.

На мгновение стыдом обожгло в разы сильнее — наговорил всякой чуши. Мужик о клеве и жизни поговорить хотел. А не о таком… но затем вместо стыда в душе появилось облегчение. Нахлынуло спокойствие. Даже воздух свободней потек во вроде бы прочистившиеся ноздри. Столько в нем всего оказывалось накопилось — сам даже не подозревал.

Теперь Андрей был благодарен незнакомому мужичку.

Засобиравшись, вскоре оказался дома. Пришел с подарками для всех. Не забыл и бутылочку сладкого красного. Испытывая перед ни о чем не подозревающей семьей стыд, провел с родными весь вечер, долго говорил по телефону со стареньким и уже совсем не властным отцом, столько же болтал с мамой. Потом уделил время жене — и уделил не в штатном обычно-скучном режиме, а так, как это было годы назад. Нежно, страстно, долго, романтично. И тепло.

Засыпая, слыша мирное дыхание что-то бормочущей ему в бок жены, он тихо улыбнулся в потолок. Дурак он. Как есть дурак. Ведь на самом деле он любит их всех — и родителей, что не дали сыну угробить свою судьбу, и жену, что всегда была рядом, и детишек… и какой родитель вообще не строит планы касательно будущего своих детей? И вряд ли у многих отцов в планах значит пункт — а пусть полярником пахать идет в смертельно опасную Арктику… Кто их знает вообще этих героев? Ну вспомнят Папанина с его льдиной, может вспомнят героя комсомольца Ивана Хмару канувшего на дно вместе с трактором, кто-то припомнит Амундсена, Скотта, Кука… Именно что «кто-то» — то есть почти никто.

Нет… Все же отец, как всегда, был прав…

На следующий день, встав свободным и окрыленным, товарищ Апостолов собрал библиотечные книжки, добавил к ним несколько книг из своей полярной личной библиотеки и неспешным шагом начал спускаться. Он намеревался вернуть прочитанное и взять что-нибудь про рыбалку, походы, можно еще порыться на полке советского детектива или проверить свежую подшивочку роман-газеты. Заодно небрежно вручит зачитанные до дыр, но еще вполне крепкие книги о полярниках библиотеке в дар. Безвозмездно.

Он даже вслух это слово произнес — безвозмездно. Широко улыбнулся… и удивленно распахнул глаза, глянул через плечо — у стены подъезда стоял тот самый неприметный мужичок. Который из леса у реки… Тот тихо улыбнулся, шагнул вперед и… мягко толкнул Андрея в спину. Он сделал неверный шаг вниз, все еще ошарашенно глядя на мужичка. А тот, подняв руку, сказал:

— Постарайся выжить. И помни — выбор за тобой.

Андрей открыл рот, чтобы даже не выматериться, а издать что-то вроде изумленного «Ась?». И тут его обожгло холодом. Желудок рванул к горлу, растворилась в сером сумраке лестничная ступенька, а следом ушло и сознание.

Тьма…

Вот такая вот удивительная история — для того мира. А здесь банальная до зевоты. Очередной сиделец прибыл на место отбытия долгого-долгого срока. Хотя в тот момент он, само собой, еще ничего не знал. Он очутился в стылой воде, в темноте наполненной хриплым эхом от его криков. Он полдня бродил туда сюда по темному и по щиколотку затопленному коридору, замерзая все сильнее. Полдня! Сколько же раз он прошел мимо рычага дарующего свет и тепло? Да уж…

Найдя рычаг — дернул, разумеется.

С этого мига можно и начинать его тюремную одиссею, что потекла так же как и у других. Постепенно разобрался с рычагом, понял, что нельзя медлить, затем, когда интервалы увеличились, обследовал тюремную келью, отыскал туалет, а в нем висящее на цепи тело предыдущего хозяина кельи. И Андрей до сих пор не может сказать, было ли это самоубийством от тоски одолевшей — никакой табуретки он там не обнаружил. Как-то ради интереса пытался — и вроде можно по цепи с мачете забраться повыше и захлестнуть ее вокруг шеи. А дальше уже все — стоит убрать руки и даже если передумаешь, то хрен освободишься. Но… как-то слишком уж дико. Да и из одежды на сидельце были лишь трусы линялые, а сырая кровать разворошена. Одеяло на пол скинуто… Такое впечатление, что узник мирно спал, но по пробуждении вдруг резко встал, сбросил на пол одеяло, в трусах промаршировал до туалетной цепи, взобрался, захлестнул петлю, расслабился… Не складывается как-то. Тем более в позднее найденных тайниках обнаружилось немало таблеток, включая снотворные. Нашелся и алкоголь. В общем захоти он уснуть навеки — все бы решил прямо перед сном.

Мелькнула тогда еще в голове пугающая мысль — а может его кто за шкирку сонного затащил в туалет, поднял в воздух за грудки, обмотал цепь и отступил, наблюдая как корчится и сучит ногами агонизирующий узник.

Кто бы мог такое сотворить?

Ну как кто. Позже ему сообщили кто — Черный Тюремщик, кто ж еще. Тот, кто карает излишне старательных узников, дергающих и дергающих за третий спусковой рычаг…

Вот так… Как узнал о Чертуре, то иногда стал пропускать сеансы стрельбы. Ведь так хочется жить. Хотя захотелось далеко не сразу. Сначала была ярость, злоба, потом горе, страх, безнадега… Но он держался. Дергал рычаги. Жрал вкусные подачки, наслаждаясь невероятным вкусом. Бродил и бродил по кресту. Но так… машинально… без искры. Как робот. И на свиданки с другими узниками особо не рвался поначалу. Особенно когда понял, что те, как обезумевшие пытаются выменять или выпросить лекарства, золото, монеты, теплую одежду. Но расспрашивал, само собой. Многое узнал — тогда же рассказали ему и страшилку про Чертура.

Но все равно…

Не было искры. Да еще этот долбанный бессвязный шепот, что никак не утихал в голове…

Но безразличность и апатия длились ровно до тех пор, пока он не дернул рычаг открывающий створки кокпита…

Как только он увидел снежную пустошь за бронированными стеклами тупоносого кокпита…

В тот миг изменилось все.

Вообще все.

Перетащив в кокпит постель, еду, книги, он провел в голове креста следующие двое суток считай безвылазно. Читал, созерцал, читал, созерцал, машинально жрал, дергал за рычаги, созерцал, читал, созерцал, читал…

Вот его мечта — прямо за холодным стеклом. Вот он его крайний Север — крайней не бывает. Вон и Полюс его — полыхающая громада Столпа. Вон ледовые поля, торосы, сугробы. Он с жадностью вглядывался в каждый облачный разрыв. На летящие рядом кресты первое время даже внимания не обращал.

Короче — он ожил. Узник Апостол взбодрился. Начал жить. И жизнь та размеренная, восторженная, терпеливая, продолжалась долго. Сиделец Апостол истово верил — он не умрет до срока. Он проживет все сорок лет заключения, сохранит здоровье, не повредится мозгами. О нет. Он доживет до волшебного момента и наконец-то окажется там — в снегах и льдах, что с детства будоражили его душу.

Глупости? Бред? Безумие? Пусть так! И что с того? Что не безумно в этом темном холодном мире? Они летают по кругу вокруг замороженное колоссальной медузы размером чуть ли не с планету! Они бортовые стрелки летающих тюремных камер! В их головах не умолкает чей-то шипящий шепот! Они… да продолжать можно долго. В этом мире столько безумия, что его места вполне к месту!

Да…

Он жил. Трудился. Дергал за рычаги. Молился. Читал и перечитывал книги. Выменивал их, не жалея продуктов, но разумно сберегая вещи более ценные. Он планировал свою грядущую старость. Составлял списки самых необходимых и просто желательных вещей. Представлял как он, поглубже нахлобучив мохнатую шапку, стоя на лыжах, пристально оглядит с вершины снежного холма мрачную пустошь и скажет…

И тут случилась катастрофа…

На крыло его кельи упал сбитый Столпом крест из верхнего эшелона. Кувыркаясь, они пробили облака и вместе отправились к чертовски твердой земле…

В этом месте Апостол Андрей прервался. Парой глотков допил кофе. Забрал кружки и пошел к печи, где в котле забурлила закипевшая вода.

— Пачку открывать не хочешь?

— Не хочу — признался я, глянув на непочатую пачку сигарет.

— Сберегаешь для кого-то?

— Старикам в Холле.

— Паразитов кормишь — беззлобно заметил Андрей — Ладно. Сейчас еще принесу. И с тобой курну. А ты готовься. Дальше рассказ интересней будет.

— Да куда уж — хмыкнул я и поежился — Неконтролируемое падение…

— Так выкуришь еще одну?

— Выкурю.

— А пятьдесят грамм?

— Максимум — кивнул я.

— Хорошо. Выпьем рома. Настоящего.

— Ого… Андрей, слушай, а чего он ждал?

— Кто?

— Мужичок тот. Почему он тебя сразу в полет так сказать не отправил? Прямо там в лесу…

— А шут его знает. Может при себе той хреновины не было нужной?

— Какой хреновины?

— Ну не силой же воли он людей из одного мира в другой перебрасывает, верно? Должен быть при нем какой-нибудь прибор особый. А в лес не прихватил в тот день потому как просто погулять отправился.

— Звучит вполне логично — согласился я — Ладно. Принимается. Еще вопрос можно? Или с линии рассказа собью?

— Спрашивай.

— Как он выглядел тот мужичонка?

Замерев с кружкой в руке, Андрей неуверенно улыбнулся:

— Не поверишь, но я его толком даже вспомнить не могу. И не потому что годы уж прошли с тех пор. А… никакой он, понимаешь? Невзрачный мужичонка. Лицо серьезное, понимающее, складки у рта вроде бы. Глаза… зеленые? Рост средний или чуток ниже. Волосы как у всех. Курточка какая-то дешевенькая на плечах. Под курткой рубашка в клетку… в общем — пройди он мимо меня на улице, я ведь его злодея даже не узнаю. А что?

— Да так — пожал я плечами — Знаю, что их там немало. Тетки орудуют, мужики.

— Ну да.

Андрей вернулся к осторожному разливанию кипятка. А я задумчиво потер подбородок.

Восьмидесятые годы у Андрея. И двадцатые у меня — следующего века. Вряд ли один и тот же мужичок нас сюда отправил. Неприметная внешность для них жизненная необходимость. Но вот зеленые глаза. И эта странная фраза… «Постарайся выжить. И помни — выбор за тобой». А сколько лет в среднем живут представители сего унылого мира? Что для них средний возраст? Ведь их технологии совсем иные. И я понятия не имею о их уровне медицины. Может нас с Андреем сюда отправил один и тот же невзрачный урод.

— О чем задумался, Охотник?

— Сколько они живут? — озвучил я свои мысли.

— Кто?

— Здешние.

— Долго! — отрубил старик.

— Почему?

— Потому что гниды! А гниды всегда долго живут в отличии от человека хорошего.

— Радикально сказано — улыбнулся я — Но… все зависит от цены, Андрей.

— Ты про что?

— Что ты знаешь про Столп?

— Внутри него что-то страшное. Что-то пойманное и силой удерживаемое.

— Образован…

— Охотник! Я годы летал! И годы торчу на этом снежном взгорке! Встречаю порой людишек. Беседую.

— Понятно. Нам надо обменяться знаниями.

— Побеседовать за кружкой чая или кофе ты хотел сказать? Или чего покрепче… хотя мои запасы алкоголя подошли к концу. Последнее пьем.

— Алкоголь у тебя будет, Андрей. В подарок от меня. Могу помочь с обменом чего-нибудь на что-нибудь. Короче — буду рад наладить с тобой деловые и дружеские отношения. И застолбить за собой возможность иногда здесь ночевать.

— Обговорим — кивнул Андрей — Так что там было про цену? Гниды они! А ты говоришь про цену какую-то…

— Их мир на грани. Балансирует и балансирует. Ни туда — ни сюда. Представляешь какого так жить? Какого детей рожать? Ты бы зачал ребенка, знай, что в любой момент чудовище может вырваться из плена и разнести планету на куски?

— Да уж… — крякнул Апостол.

— Но жить как-то надо. Сами они, похоже, здесь находиться не могут — в непосредственной близости от Столпа. Поэтому нашли другой способ, совершили очередной прорыв в технологиях — начали таскать сюда людишек из других миров.

Услышав про «другие миры» Андрей и ухом не повел, показав свою осведомленность. Но это ожидаемо. Он был узником долгие годы, он встречался на стыковках с другими сидельцами.

— Вот и подумай, Андрей — продолжил я — Только подумай без привязанностей личных, попробуй убрать обиду за похищение, за почти загубленную жизнь. Подумай — стоит ли спасение целого разумного мира жертвы в… да предположим пятидесяти тысяч людей с планеты Земля, причем взятых не разом, а так — по десять-пятнадцать человек в месяц, скажем. Насколько это сильная потеря для нашего мира?

— Да пошли они нахрен со своей планетой! — Андрей ударил кулаком по столу — У меня там жена осталась, дети! Ты знаешь, чего я больше всего боюсь?

— Что они про тебя хреново думают?

— Именно! Муж ушел в библиотеку — и не вернулся! Само собой сначала перепугаются, скажут — пропал, ранен, погиб. Начнут обзванивать больницы и морги. А затем, спустя месяц другой — придет в головы их мыслишка поганая! Что папа их попросту бросил! А еще эта моя мечта клятая, которой я не скрывал — про Север и желание туда попасть. Они так и решат — мы папе надоели, и он отправился на Север, наслаждаться свободной жизнью! Вот что меня гложет! Дай мне шанс домой письмишко передать — не бросил я вас! Люблю! — и я многое этим тварям прощу. Но ведь я так и сдохну тут, а домой весточки передать не смогу! Так и помру с клеймом предателя! А ты говоришь — зависит от цены. Цена высока, Охотник! Слишком высока! По твоим словам, у тебя семьи не было. Не сложилось.

— Не сложилось.

— Тебе и переживать не о ком. Ты один. И ты еще молод! Поэтому можешь позволить себе кого-то простить и понять. А я — нет! Я доживаю свой век в снежном холме! Уф…

— Будь ты властелином нашего мира — президентом там всепланетным или еще кем… и будь у тебя шанс спасти свой мир за счет пятидесяти тысяч жизней с другого давным-давно перенаселенного мира… ты бы воспользовался этим шансом?

— Да что ты прицепился…

— Так что?

— Да само собой! Своя рубаха ближе к телу. Сколько у нас там миллиардов людишек материки топчет и океаны мутит?

— Прямо много — улыбнулся — Почти восемь миллиардов нас уже. Так что когда топаем — материки трясутся, а океаны выходят из берегов.

— Восемь миллиардов — покачал головой Апостол — Да уж… расплодились… там хоть уединение осталось?

— В некоторых странах давно уже нет.

— Ну… если с этой стороны глянуть — пропажу пятидесяти тысяч людей и не заметит никто. Так… мелкие семейные трагедии, заливающаяся слезами очередная престарелая мать воющая в отделении милиции… Мелочи, короче. Хотя вряд ли так мало сюда наших притащило. Думаю, цифры поболее будут.

— Пусть двести тысяч — пожал я плечами — Пусть миллион.

— Миллион… ты так легко чужие жизни отмеряешь…

— В бессмысленных порой войнах мы потеряли куда больше — напомнил я — А тут все же великая цель…

— Ага. Принудительно навязанная — дергай рычаги или сдохни. Стреляй — или живи на хлебе и воде. Прямо великая млять цель! Повторюсь, Охотник — ты молод. Жизнь впереди. Будь ты восьмидесятилетним стариком, ждущим своего близкого уж совсем смертного часа… ты бы о великих целях не думал. Ты бы размышлял, где раздобыть еще чуток аспирина, бинтов, лекарств для вечно ноющих суставов. А ты мне про великие цели талдычишь… да! Признаю, что даже миллион взрослых жизней — невеликая цена за спасение целого мира! Вот только похоже, что мир их уже спасен?

— Нет. Тут полная мать его заиндевелая стагнация. Ледяной тупик.

— Вот! Ледяной чертов тупик! И спасают они его не за свой счет — за наш! Мы рабы!

— Они платят — уверенно ответил я — Уверен в том, что они платят и очень высокую цену. Тут все не так просто, Андрей. Оглянись — мы в ледяной клоаке. Тут все выглядит… заброшенным. Будь иначе — тебе бы не позволили тут прижиться в упавшем кресте. Давно бы усыпили, перетащили на новый крест и велели бы дальше дергать за рычаги. Так что…

— Да плевать! Слушай… вот подумай и честно ответь — собери тот мужичонка неприметный толпу скажем в двадцать тысяч наших рыл, докажи им что он с другого мира, опиши ситуацию, скажи, что с концами, посули кормежку сытную и в конце спроси — найдутся придурки желающие вкусить такой жизни безвозвратно? Вот как думаешь — найдутся?

— Да. И их будет немало. А если его выступление пробежится по всемирной сети разок — желающих будет огромное количество. Поразительно, но живущие сытной спокойной жизнью люди готовы все бросить ради смертельного приключения — например, полета на Марс в один конец.

— Вот! И похищать никого не надо! Ого… полета на Марс? Слетали уже?

— Да вроде нет пока. Но собираются. И добровольцев рискнуть всем включая жизнь очень много. Люди… удивительны…

— Ясно… Вот ты сам и ответил! Зачем похищать?! Да мало ли стран, где люди в день даже куска хлеба не получают! Гарантируй тому же индийцу нищему денежное вознаграждение для его семьи, что тут остается, а ему самому сытный ежедневный паек — да он с радостью не сорок, а пятьдесят лет за рычаги дергать будет с усердием великим!

— Индия быстро растет… но суть я понял. Ты прав.

— А они продолжают похищать!

— И тут есть какие-то ограничения — покачал я головой в слабом возражении — Кстати насчет усердных и добровольных — я ведь тоже думал об этом. Как они выбирают? Лишь по признаку стойкости характера? Раз духом силен и в петлю просто так не полезет — сюда его?

— Ну… так вроде говорят.

— Так сюда одних только Дантесов и притащишь — безразлично заметил я — Сюда ведь рабы усердные нужны, а не Дантесы, что только и думают о мести и побеге.

— Думать мало — надо еще суметь сбежать! Кто сумел? Ну кроме тебя.

— И все же я сумел. А может и еще кто-то. Вот и вопрос — так ли выгодно набирать сидельцев почти вслепую? Я вот лично горю желанием разобраться, потом найти виновных и накостылять им по шеям.

— Они опытные. Набили уже руку так сказать.

— В наборе правильных людишек?

— Ну да.

— Может и так. Но выбрав меня он точно ошибся — покачал я головой — Я обид не забываю. И ведь я ему немало в том баре рассказал. Он должен был понять, что я по натуре упертый одиночка и не из самых тупых.

— Ты к чему ведешь, Охотник?

— Таких как я сюда набирать просто опасно — пояснил я, потягиваясь — Это глупый риск. Как ты там сказал? Индийцев сюда? Вот их — можно. Семьям платить щедро — так они еще и других сыновей и дочерей пошлют. И не только с Индии — стран хватает. А таких как я похищать — глупо и опасно. Так… Андрей, что скажешь, сегодня мы еще поговорим о разном, потом я пойду прогуляться, а завтра к вечеру снова наведаюсь в гости и останусь на ночь?

— Так и сегодня оставайся!

— Не могу.

— Чего так?

— План — улыбнулся я и развел руками — Я должен следовать составленному плану.

— Чьему?

— Своему.

— Хм… тогда — уважаю. Услышал и понял тебя, Охотник. Завтра буду ждать. Это…

Не став дожидаться просьб, я поспешно произнес:

— С меня обещанные подарки. Пару бутылок алкоголя раздобуду. Притащу и пару книг.

— Книги — это здорово! У меня есть парные — хочешь поменяю.

— Я всегда рад торговым отношениям — моя улыбка стала гораздо шире — Доверишь мне несколько ненужных тебе вещей, которые рад поменять на что-то полезное?

— Легко.

Вспомнив о рюкзаке в коридоре, я спросил о бумаге и ручке. И получил кусок клетчатой бумаги и огрызок карандаша.

— А историю мою слушать не собираешься? Продолжение.

— Это десерт вкуснейший — не поднимая головы, ответил я, старательно выписывая слово «Список» — Закончим дела за пару минут и я буду готов слушать очень и очень внимательно. Ты не представляешь, насколько мне интересно. Ты сумел сделать невозможное.

— Ну… и спорить не буду.

— Не против, если ты будешь рассказывать, а я подтягиваться и гантели твои таскать?

— Пользуйся на здоровье. Так ты же выпил?

— Пригубил.

— Опять следуешь плану?

— Точно — кивнул я — По плану у меня сейчас отработка ударов рогатиной, приседания, отработка ударов ножом. Потом ужин. Потом сон в снежной пещере.

— Вот ты…

— Какой уж есть.

— Уговаривать остаться в тепле бесполезно?

— Бесполезно.

— Хрен с тобой. Иди отрабатывай удары. А я из кресла рассказывать продолжу.

На том и порешили.

Стянув с себя остатки одежды, остался в одних трусах и, ничуть этим не смущаясь, принялся разминаться. Сохранить одежду сухой — одно из самых важных дел для охотящегося на морозе. Андрей же, извернувшись в кресле, закинув ноги на мягкий подлокотник, закурил еще одну сигарету, некоторое время молчал, пуская сизый дым в потолок. А затем продолжил рассказ, который, как он и обещал, оказался невероятно интересным.

Короткий список желаемого хозяином, приютившего меня дома, свернутый лежал в кармане джинсов. Первый список товаров… что ж — пока мое радикальное решение находиться в безопасном Бункере как можно меньше дает свои результаты. Чуть позже я просмотрю список еще раз. Часть постараюсь достать бесплатно. За кое-что из мной записанного Андрею придется заплатить. Но вряд ли он будет против. Пока же я разминал плечи и внимательно слушал.

Выживание. Вот ключевое слово. Вот главный мотив.

А еще — восторг. Фанатичный восторг человека всегда мечтавшего оказаться в подобных нечеловеческих условиях и… что удивительно — оказавшегося. Бойся мечтать, человечишка, ведь порой мечты сбываются, чтоб их, мечты сбываются…

Но все это пришло позже.

Сначала… сначала он очнулся и обнаружил себя лежащим в глубокой снежной норе, которую, как он потом понял, пробил своим же телом, уподобившись героям комедийных фильмов. Повезло. С этой подветренной стороны снежный бугор был мягок. Но и это стало ясно гораздо позднее.

А в тот момент он просто лежал в странной и скрюченной позе и с замиранием прислушивался к ощущениям тела. Разум обострился, чуткость повысилась в разы, сердце стучало как сумасшедшее. Еще во время удара и падения — когда на секунду мелькнуло «Вот и все…» — он понимал, что шансов ноль.

Что пугало — тело в первые минуты вообще никаких сигналов не подавало. Только ощущение общего жара. Шевелиться он боялся и терпеливо ждал. Первой очнулась левая рука — обожгло запоздалой болью пальцы и запястье, вся ладонь казалась ватной. Следом болевая судорога сдавила грудную клетку — ребра. Тупо заныл живот. Острая игла вонзилась в шею, стреляло в ухе, защипало все лицо, заахало в правой голени. На этом перечень вроде закончился — но и этого немало. Андрей не был врачом, но тут даже фельдшером быть не надо, чтобы осознать — нехило его приложило. Но главное было впереди… он попробовал шевельнуться. Все тело разом обожгло болью, но главное — руки и ноги ожили, двинулись, согнулись. Он не был парализован. У него была головная боль, чувствовался ушиб справа за ухом, но не двоилось в глазах, не кружилась голова, не пропал слух — он слышал, как что-то шипело и стучало снаружи.

Пролежав еще несколько минут, он наконец-то выбрался. И оказался рядом со своей тюремной кельей, что рухнула на склон холма. Перед падением разрушающийся крест закрутило — в тот момент сидельца и выкинуло наружу центробежной силой. Повезло.

Он огляделся…

И увидел мрачную темную панораму ледяной пустыни с доминирующим над ней злорадным Столпом. Глянул на светящуюся громаду… и понял, что не слышит давным-давно ставшего столь привычным призрачного шепота. Невольно прикоснулся к месту ушиба на голове. Постоял удивленно, но пронзительный порыв ветра заставил действовать.

Следующие часы он помнил отчетливо, но почему-то сквозь радужные всполохи. Все как сквозь вату. Все как сквозь сон. Проваливаясь в перепаханный мягкий снег, он бродил и ворочался вокруг упавших бок о бок крестов, собирая со снега тряпки. В голове постоянно звучал его собственный голос — но удивительно собранный, спокойный, уверенный, знающий. В его голове звучал голос несостоявшегося полярника, что годами впитывал книжные премудрости.

Первым делом защититься от холода. Обмотать ноги и руки, надеть одна за другой найденные футболки и рубашки. Чем больше слоев одежды — тем лучше. Обмотаться отысканным в снегу лоскутом пластика, защищаясь от ветра, намотать на торс метры проволоки — чтобы пластик не раскрылся. На голове банданы из рваной обгоревшей футболки, в нос бьет запах гари. Сверху еще футболку, затем обмотать шею.

Попутно он собирал все кажущееся съедобным. Определял, что это такое — и сразу пихал в рот будь то кусок тюремной колбасы, хлеб, конфета или рыбий хвост. Андрей понимал — на морозе телу требуется как можно больше жиров и углеводов, чтобы суметь выработать достаточно тепла. Он не знал как долго выдержит его тело — пока он в шоке и потому на ногах — но скоро он рухнет. И надо успеть сделать как можно больше… как можно больше…

Набрав всякой мелочи, набив желудок разметанной едой, зажав подмышкой сверток с сухарями, таща за собой тряпье, он снова вполз в ту снежную нору и там, соорудив тряпичный кокон, укрывшись и инстинктивно чуть сузив проход, он отключился.

Когда пришел в себя — не знает. Время не засекал. Но по пробуждении понял, что тело превратилось в один сплошной отек, что не желал двигаться, отвечал на любое движение рвущей нервы болью, голова трещала, появилось головокружение. Человек не создан для подобных падений. Но он все же крепок и живуч.

Именно тогда всего один единственный раз появилась холодная отстранённая мысль-вопрос-предложение: а есть ли смысл барахтаться в таких условиях? Может стащить с себя тряпье и дурацкие обмотки, закопаться в снег и затихнуть — спасительный смертный сон придет быстро и заодно принесет избавление от боли.

Мысль появилась и ушла. Ее вытеснил странный рвущийся из ушибленной груди восторг. Несмотря на общее хреновое состояние, Андрея переполняла радость и желание действовать. И следующее что пришло в голову — безумная надежда, что никто не явиться его спасать. Он не хотел. Нет. Только не так. Лучше сдохнуть. Да это безумие, да в этой ситуации, наоборот, надо надеяться на спасение — ведь он знал, что в ледяной пустыне где-то теплятся очаги людской жизни. Но он не хотел, чтобы его спасали. Нет. В его голове уже сам собой выкристаллизовался безумный, но очень интересный план — он выживет самостоятельно, подготовится, сам определит местонахождение ближайшего людского убежища и придет к ним. Гордо. Как умудренный жизнью полярник. А не как хромающая побитая шавка, что жалобно скулит у порога.

И эта мысль подняла его на ноги.

Он сам!

САМ!

Ему не нужна помощь ни в том чтобы быть спасенным, ни в том чтобы сдохнуть!

Какой бы выбор он не сделал — он всего добьется самостоятельно!

Сам! Сам! Сам!

Это слово превратилось в навязчивую мантру, что безостановочно крутилось в его пульсирующей от боли голове.

Сам! Сам! Сам!

Пожевав снега, им же осторожно растер лицо и руки. Ладони окрасились бордовым — лицо было покрыто порезами. Съев еще один снежный комок, закусил мороженую воду кусками собранных печений, добавил сухарей.

Сам! Сам! Сам!

Не сдерживая крика, занялся массажем, заставляя кровь приливать к местам ушибов, заставляя кровь циркулировать. Под одеждой почерневшая от синяков кожа — но он не обратил на них особого внимания. Что ему синяки, когда он на свободе? И не где-нибудь — а в Арктике! Пусть Артике неземной, не нашей, но все же это Арктика!

Выбравшись из норы, Андрей принялся действовать пусть не слишком методично, как ему помнится, но с упорством механизма. Тяжело переставляя ноги, он наматывал круги вокруг места крушения двух тюремных келий и почти на каждом шагу находил что-то полезное. Ему годилось все. Если не находил продуктов и одежды — тащил в снежную нору попавшуюся утварь, инструменты, непонятные изломанные и сплющенные предметы, обнаруженные под снегом ветки, кирпичи, куски металла. Он нашел и спички. Но разжечь огонь в снежной норе не рискнул — хотя безумно хотелось увидеть живое обжигающее пламя, подержать рядом с ним ладони.

Так прошел еще один день. В тот день он впервые увидел фауну этого мира — стайки снежных червей. Одного из них он убил ударом кирпича — просто чтобы посмотреть получится ли. В ноздри ударил резкий аммиачный запах. Отступив, он продолжил собирательство. Отнес все в нору. А когда выполз… перепугано замер — на снегу распластался огромный белый зверь, что жадно пожирал снег на месте раздавленного червя. Зверь недолго оставался на месте. Вскоре он уполз прочь, двигаясь странным способом — выбрасывая вперед поразительные выдвижные лапы и подтягиваясь на них. Андрей долго лежал еще в норе, напряженно вглядываясь в снежный сумрак. Он был рад этому сумраку — можно не бояться снежной слепоты, что смертельно опасно в этих местах. Хотя он и не переживал бы, сияй здесь солнце — потому что знал, как ему защититься от снежной слепоты с помощью самодельных очков с прорезью. Знаменитые эскимосские очки… На первое же время можно бы и просто тряпкой глаза прикрыть — оставив только щель.

Выждав и убедившись, что опасность миновала, странный человечек выполз из снежной норы и поднялся во весь рост. Некоторое время он смотрел на низкие тучи — тогда еще он не знал о таящейся там опасности — а затем снова двинулся к месту крушения, тихо бубня себе под нос странную и бессмысленную для всех кроме него речитативную песенку «Сам, сам как Робинзон, сам, сам как Робинзон». Эти слова звучали на склоне холма весь день — и во время начавшегося снегопада, и во время поднявшегося ветра. Лишь действительно сильный ветер заставил Андрея забраться в переполненное вещами убежище. Там он зажег две из найденных свечей, чуть прикрыл проход и поднес к дрожащему пламени ладони. Потрескавшиеся губы растянулись в широкой усмешке. Андрей был счастлив…

Вися на турнике, отжимаясь, приседая, размахивая рогатиной, пытаясь повторить мимоходом показанный Андреем удар ножом как-то снизу-вверх-вбок и в ребра с левой стороны, который явно не против медведя предназначен, я внимательно слушал, чувствуя как во мне растет и растет уважение к этому сохранившему все силы и весь задор старику Андрею Апостолову.

Один! В ледяной пустыне! Разбросанные остатки еды, инструментов и вещей, конечно, спасли его. Но… это все же не тропический остров Робинзона Крузо. Тут все время минус. Средние температуры — минус пятнадцать, минус двадцать. Часто опускается до минус тридцати. Но случаются и вовсе невероятные трескучие морозы, если верить байкам холловских стариков. Андрей проявил невероятные упорство, работоспособность, жилистость и желание жить. Все это складывается в одно слово — живучесть. У каждого человека она своя. У Андрея — очень высока.

А он, притащив еще мяса и травы, начав хлопотать на кухоньке, продолжал рассказывать, попутно тыча рукой в разных направлениях и жестами показывая, как именно он копал, ломал, выгребал и выполнял еще целую кучу работ — и все в одиночестве. Меня тянуло задать вопрос о его соседе, что жил здесь, а потом ушел и как-то обратился в светящуюся страхолюдину с электрическим пульсаром в груди. Но я не хотел ломать историю и просто внимательно слушал…

На третий день после падения Андрей понял, что уже нагреб достаточно припасов, вещей, включая рюкзак и нормальную обувь, чтобы залечь на некоторое время в снежную берлогу и спокойно зализать раны. Голова прояснилась. Он успокоился. Замедлился. Понял, что все же отделался при падении очень легко и уже не должен умереть — скрытые фатальные травмы должны были уже проявить себя. Осталось поступить самым умным способом — запереться в норе, отлежаться несколько дней, не забывая о регулярной разминке. Потом собрать все самое необходимое в рюкзак, одеться как следует, взять в руки отысканные палки и двинуться в путь. Куда? Ну как куда — к людям. Далеко или близко — но тут должно отыскаться населенное отпущенными на свободу стариками-сидельцами убежище. Ведь он столько раз слышал о них во время свиданий с другими узниками. Все они мечтали освободиться и с накопленными ценностями обеспечить себе достойный конец жизни в одном из таких убежищ…

При необходимость сделать несколько вылазок, поискать следы лыж или снегоступов. Искать глазами вспышки света. При умелом подходе к делу он должен суметь отыскать убежище престарелых освобожденных. Может быть одно из таких убежищ совсем рядом. Главное начать искать — и найдешь.

Так что? — именно этот вопрос задал себе Андрей.

Задал на полном серьезе, глядя на свое изображение в треснутом зеркале.

Ответ пришел мгновенно. И был категоричен — нет!

Он на всякий случай повторил вопрос, предварительно напомнив себе — вернее тому странному непреклонному кому-то, кто появился у него в подкорке — что тут все шансы бесславно скопытиться. Так может все же поискать людей? Примкнуть к какой-нибудь общине?

И снова изнутри пришла мощная недовольная волна — нет!

Больше Андрей не задавал глупых вопросов. Зеркало убрал подальше, забрался в сооруженный из тряпья и обрывка ковра тряпичный кокон, съел остатки рыбы, дополнив блюдо сухарями. И затих, медленно погружаясь в сон. Ему требовалось набраться сил — ведь он знал, что как только проснется, для него начнутся долгие тяжелые будни, наполненные холодом и адской работой.

Проснувшись, он потянулся, широко улыбнулся и с готовностью покинул нагревшуюся постель. Наконец-то он начал жить по-настоящему…

Сколько дней ему приходилось совсем туго? Трудно сказать — он не вел подсчет суткам и не подсчитывал сколько примерно часов в день он работал на морозе. Он просто делал дело. Закончив собирать остатки еды, которые еще не достались червям, он подсчитал продукты и убедился, что на первое время ему хватит. Знаменитая запасливость сидельцев принесла свои плоды и благодаря этому он смог без промедлений приняться за главное дело — раскопка родного креста.

При падении фюзеляж остался почти цел — хотя в этом еще предстояло убедиться. Но он помнил первые дни, когда он ходил вокруг еще не припорошенного креста, что фюзеляж был цел. Да в кирпичном корпусе имелись трещины, но это мелочи. Он не питал надежды оживить механизмы потерпевшего крушения креста. Но его надежный двойной, а то и тройной, если считать арматурную сетку, корпус теперь превратился в отличные стены будущей берлоги. Стены, что легко защитят от любого хищника и уберегут тепло. Отопление — с этим проблем не возникнет. Андрей планировал выгрести весь снег, затем возвести дополнительную стену из кирпича, что отгородить себе достаточно просторное помещение — а его он собирался отапливать кирпичной печью. Он уже успел убедиться — дров тут достаточно. Пусть сейчас это ледяная пустыня, но раньше здесь росли густые леса. Остатки этих деревьев удерживали сейчас крест на склоне, не давая ему сползти ниже. Еще один знак судьбы.

Действуя методично и размеренно, орудуя самодельной лопаткой из толстой палки и куска стального листа, он пробился сквозь снег внутрь фюзеляжа, собирая и откладывая к стенам найденные кирпичи и личные вещи. Очистив оба обломанных креста, поработал лопатой еще совсем немного и… пробил снежную пробку. Снега крест «наглотался» не так уж и много. Убрав снежную массу, он постоял на перекошенному полу, вдыхая стылый воздух. Его тюрьма. Его жизнь. Он сам не знал, что побудило его именно тогда взяться за первый рычаг и заученным движением опустить его вниз до щелчка.

Щелк.

За стеной что-то надсадно заскрежетало. Затем завыло. Крест вздрогнул, застонал. Вой стал громче, тоньше, а затем… пропал, будто почти заклинившая шестеренка встала на место и спокойно закрутилась. Под потолком вспыхнули стены, в лицо ударил теплый воздух. Щурясь — до этого тут царила почти полная темнота — Андрей неверующе глядел сквозь пальцы на свет, принимал уже отвыкшей кожей тепло. Вот черт…

Так планы не поменялись, но обрели куда больший размах.

Регулярно дергая рычаг, он собрал все вещи и разложил по местам — где это было возможно. Битый кирпич сбрасывал в низ образованного скошенным полом склона. Целый кирпич оттаскивал в одно из крыльев, где уже начал возводить стену. Перетащил в крест все вещи из снежной норы. Сформовал из выброшенной снежной массы плотные блоки, что превратились в стены тамбурной пристройки. Когда лимит времени увеличился — теперь он не забывал про рычаг никогда — плотнее обследовал соседний крест, что пострадал куда сильнее — там половины просто не было. Часть кирпичей расплавлена, часть распылена — удар Столпа был страшен. А падение довершило дело. Тело тамошней сиделицы он обнаружил у кормушки. Переломанное в нескольких местах застывшее тело сидело в углу, держа поднос со странным образом оставшейся на нем едой. Сверху навалило кирпичей и снега. Молодая совсем. Красивая. В глазах испуг, губа закушена. Бедолага… позднее он похоронил ее — усадил в глубокую яму в той же позе и завалил льдом и снегом. Промороженное тело не разогнуть по-человечески, а тащить труп в теплую берлогу ему не хотелось.

Дни текли один за другим. Он постепенно заделал пробоины и щели, инстинктивно наладил светомаскировку, питался экономно, наращивал запас дров. Дрова вообще станут его идей фикс — стоило одному из многочисленных дровяных закутков опустеть на две трети и его начинала грызть смутная необъяснимая тревога, что вскоре гнала его наружу и заставляла искать дрова. Хотя что их искать? Он быстро научился копать с снегу глубокие траншеи и через каждый шаг натыкался на обломанный пень и лежащий рядом чаще всего расщепленные и будто прокрученный ствол. Иногда дерево лежало целиком — вместе с вывернутым из земли комлем. Причем встречались и древесные гиганты со стволами в несколько обхватов.

Прокрученный? Вывернутое?

Да. Такое впечатление, что какой-то великан брался щепотью за верхушку дерева и резко прокручивал — тем же движением, каким человек пальцами откручивает болт. И дерево либо выворачивалось целиком, либо же прокручивалось, расщеплялось и только затем отламывалось у комля. Тут происходило что-то невероятное по мощи и силе. И скорей всего происходило в тот день, когда сюда явилась та невероятная колоссальная тварь.

Андрей продолжил рассказывать свою эпопею. Он делал упор на быт. Свои опыт о охоте на медведей едва упоминал — будто не считал их существенными. Но признался, что изначально действовал неверно, предпочтя орудовать самодельным топором и копая глубокие ямы-ловушки. Немало охот потребовалось, чтобы он выработал более действенную тактику. Уже гораздо позднее, как-то забредя чуть дальше от креста он увидел группу охотников. Понаблюдав за ними из укрытия, он увидел, как охотятся они и перенял несколько приемов. О том чтобы выйти к ним и хотя бы просто поговорить, Андрей даже и не помышлял. Какая глупость. Чем ему плохо одному?

Так потихоньку, месяц за месяцем, он выживал, набирался опыта, перечитывал раз за разом книги о полярниках. И каждый раз вычитывал что-то новое, что-то полезное. Он даже свой пеммикан изобрел — смесь из мелко нарубленного копченого мяса, травы и желтушек.

Желтушки?

Ягоды. Встречаются куда реже, чем мясная трава, но все же отыскать можно — если не лень копать снег. Гроздочки висящих на прозрачных стебельках желтых ягодок встречаются только на стволах упавших деревьев. На вкус кисловаты, на пустой желудок их лучше не есть — вызывают сильную изжогу. Но не ядовиты. А раз кисловаты — может в них немало витамина? Для пеммикана в самый раз. И в чай сойдет… А еще он научился мастерить настоящие нарты! Жаль собак нет в них запрячь, но он и сам неплохо таскает на них туши мелких медведей и дрова. Он и раньше неплохо бегал на лыжах, сейчас же они стали для него настоящим спасением — от летающих червей.

Вот тут я сделал стойку.

В смысле — спасением?

Главное — двигаться быстро. Так просто и понятно пояснил Андрей. Здешние летающие черви в охоте заточены на медлительных медведей. Поэтому их прицельный «аппарат» действует топорно. Они как бы фиксируют местоположение цели — и пикируют. Если цель сдвинулась на пару-тройку метров — они еще могут в последний момент чуть изогнуться и зацепить добычу. Но если ты лыжник и двигаешься в ровном хорошем темпе — за эти секунды ты успеешь уйти на четыре и более метра. И летающая тварь тебя уже не достанет.

Выслушав, я отложил гантель, вытер потную руку о брошенную на кресло рубашку и крепко пожал руку Андрею.

Гениально.

Я пытался защититься от удара сверху чем-то вроде брони. Андрей же предпочел поставить на скорость. И преуспел.

Есть над чем подумать. Я передвигался чаще всего просто так, либо же на снегоступах. Двигался ровно, но медленно. А тут кардинально другой подход. Прошмыгнул белой мышкой по белому фону — и попробуй попади с туманных небес. Способ многообещающий. Но торопиться не стану — надо оценить оба способа. А еще лучше — скомбинировать их.

Андрею понадобилось полтора часа и три сигареты, чтобы рассказать всю свою историю до момента, когда его быт окончательно устоялся. Еще далеко не все, но период одиссеи завершился. К этому моменту закончив тренировку, я ненадолго выскочил в тамбур, где обтерся снегом и вприпрыжку вернулся. Одевшись, уселся за стол, и мы с хозяином принялись за еду. Говорили о разном.

Но о истории Андрея я не говорил ни слова.

Специально не торопился.

Потому что история далеко не рядовая.

Это история одиночного выживания.

Это история стойкости.

Прожевав последний кусок, утерев губы настоящей полотняной салфеткой, положенной на стол ради такого случая, я, взглянув на хозяина, тихо сказал:

— Потрясающая история. Потрясающая судьба. Ты и есть настоящий Дантес. Граф Монте-Кристо.

— Тогда уж граф Монте-Кресто — отмахнулся и рассмеялся старик, но было видно, что мой вердикт согрел его душу.

— Потрясающе — повторил я, поднимая бокал с алкоголем — За тебя, Андрей. И за твою волю.

— Спасибо!

Звякнули бокалы. Щелкнула зажигалка. Мы откинулись в креслах, глядя друг на друга сквозь вьющий дымок.

— Ты ведь не собираешься умирать? — спросил я.

— С чего такой вопрос?

— Не вопрос — выражение надежды. Здесь мало стоящих людей — и ты один из них. Тот, у кого можно многому научиться.

— Ну ты загнул.

— Я с радостью пойду к тебе в ученики. Так же как с радостью пошел в ученики к Антипию. Просто уже боюсь — стоило мне провести одну охоту со стариками и они вдруг умерли.

— Я не умру — спокойно ответил Апостол и глубоко затянулся — Пока нет. И знаешь, мне кажется, что я почувствую загодя. Сам не знаю почему так решил. Но знаю — почувствую приближение старухи с косой загодя. Успею приготовиться к последнему путешествию. Хотя иногда думаю…

— О чем?

— Я верующий. И вот задумался — а как душа моя вернется домой? Ведь мы в другом мире.

— Я спрошу у нашего настоятеля Тихона — рассмеялся я — Но вопрос неожиданный. Продолжишь историю?

— Так вроде ты все уже услышал.

— Не совсем. Что насчет Ахава Гарпунера?

— Про него? — Андрей помрачнел, бросил короткий взгляд на аккуратно застеленную вторую постель — Ахав Гарпунер… Хорошо. Если хочешь — расскажу.

— Хочу ли я узнать про того, кто сейчас бродит нагим по снежным пустошам и сшибает летающие кресты живыми ракетами? — изумился я — Еще как!

— Тогда слушай…

Отправить