Глава 6

— Уверен, Охотник? — прохрипел Клемм Викинг, околачивая с себя снег снятой варежкой.

— Уверен — кивнул я и указал на дверь — Давай уже. И спасибо за урок.

— Тебе спасибо за куртку. Я еще покумекаю над стаканом чаю — вдруг вспомню что полезное.

— Было бы неплохо. Увидимся. И помни — я задержусь. Так остальным и передай.

— Удачи!

— Спасибо!

Пройдя вдоль стены Бункера, внимательно вглядываясь в девственно чистый снег, я преодолел метров триста и тут решил остановиться, выбрав большой и плотный сугроб. Оглядевшись, убедился, что рядом нет опасности, забился под скальный козырек, защищаясь от возможной атаки сверху. Сняв рюкзак, взялся за небольшую самодельную лопатку и принялся вгрызаться в снежный бок сугроба, действуя не слишком умело, но старательно.

Клемм обучал меня несколько часов. Всей науки не передал, но основы я уловил. Расположение входа по высоте, отток тяжелого углекислого газа, вентиляционный отдушины, проницаемость снега, ледяная корка, построение тамбура, устройство постели. Я стал гораздо осведомленней в вопросе постройки снежных убежищ. После уроков, ненадолго вернувшись в Бункер, обогрелся, снарядился куда основательней, показал старикам, какую именно хочу раму для рюкзака. Налил в термос горячего чаю, забросил в рюкзак немного продуктов. И вышел наружу с Клеммом, где он показал мне кое-что из только что вспомненного. На этом и разошлись наши дороги. Он с облегчением отправился в тепло. А мои трудности только начинались.

Ну как трудности…

Что одну мытарство — другому привычное бытие.

Вырезая из сугробного тела снежные пласты, я вспоминал те ролики, что смотрел в интернете. Разные ролики. Были среди них и те, что показывали жизнь таежных охотников — в зимнее время. Да у охотников были снегоходы, они были неплохо вооружены, но все равно — любой городской житель, оказавшись внезапно в этих условиях, попросту сдохнет. Где-то ошибется — на первых же шагах — и сдохнет.

А каково приходилось охотникам в девятнадцатом веке? А еще раньше?

Почти каждый скажет — ой тяжело им было. Выживали с трудом бедолаги, каждый день опасностью наполнен.

А я вот думаю — нормально им приходилось. Потому как они с рождения были воспитаны другими охотниками и самой тайгой. Они с малых лет назубок вызубрили суровые законы и знали, как действовать в любой ситуации — будь то мороз под пятьдесят или встреча с медведем шатуном. Они знали, что делать если провалишься под лед, знали, как срочно обсушиться, как отыскать еду в зимнем лесу, как уберечься от обморожения.

И не просто знали. Знание без умения ничего не дает. Это пшик. Фикция. Любой, кто бравирует своими знаниями, но не обладает в этой области практическими умениями — просто хорошо эрудированный придурок.

Охотники же не просто знали, а еще и умели это делать. Причем делать обыденно и привычно. И не считали свои знания и умения чем-то выдающимся.

Это и была главная истина, что открылась мне, когда я глядел в искаженное лицо вмерзшего в лес старика. Старик не был готов. И поэтому погиб. И сейчас, оглядываясь назад, я понимаю — нам, выпавшим из рухнувшего на холм тюремного креста, попросту повезло добрести до Бункера.

Истина проста. Если я хочу выжить и добиться своих целей — я должен стать своим в этих землях. Но своим здесь не стать, если просто регулярно наведываться на охоту. Этого мало. Нужно больше рисковать. Большим жертвовать. Большее превозмогать. И учиться, учиться на каждом шагу, старательно овладевая азбукой выживания.

Поэтому я сейчас здесь.

Развернувшись, я чуть охлопал выброшенный из сугроба снег, соорудив из него что-то вроде бруствера. Подался назад и ногами вперед вполз в узкую нору идущую под небольшим уклоном вверх. Оказавшись внутри, втащил рюкзака, разровнял снег, чуть сузил вход. И принялся обустраиваться. Этой ночью я в Бункер не вернусь. Сегодня ночую здесь — в ледяной мрачной пустыне.

Собирался ли я спать здесь?

Несомненно. Пусть вполглаза, но собирался. Мне надо привыкать к тому, что отныне я буду больше жить здесь, а не в тепличных условиях Бункера.

Но спать всю ночь я, само собой, не стану. Поэтому и не стал перекрывать вход в нору, хотя и не забыл сделать вентиляционные отверстия. Мне нужна достоверная информация об окружающей среде. Из первых рук. Я должен увидеть все собственными глазами. А мое тело должно почувствовать на себе все «прелести» долгого и неподвижного пребывания в минусовых температурах. Сколько сейчас? Минус двадцать? Еще холоднее? Такого мороза я не боялся. Я похож на кочан капусты — столько на мне различных по толщине и материалу слоев. Две футболки, байковая рубашка, шерстяной свитер с высоким горлом, сверху еще одна просторная рубашка, потом жилетка и только затем верхняя одежда. На ногах — тройной слой защиты. Ступни в двух носках, а сверху портянки. Большую часть лица прикрывает шарф. На голове шапка, а сверху все прикрыто капюшоном. Мне более чем уютно. Да и лежу я на толстой меховой подстилке, а сверху еще одна белая. Под рукой термос с чаем. В желудке еще осталась кое-какая еда, а в рюкзаке отыщется немало белка и углеводов.

Лежа, я наблюдал за происходящим у Бункера. Изредка, когда пригрелся, начал проваливаться в дремоту. Ненадолго. Засыпал на полчаса-сорок минут, выставив внутренний будильник. После пребывания в тюремной келье сложно мне с этим не было. Просыпаясь, некоторое время наблюдал за окрестностями, отслеживая любое изменение и движение.

За несколько часов увидел немало.

Двух медведей. Один прополз совсем рядом, и я невольно схватился за острогу. Тут не требуется уходить далеко, чтобы охотиться — куда проще отлежаться в безопасном логове у скалистой стены и дождаться появления жертвы.

Снежные черви — этих было много. Они крутили настоящие хороводы, подолгу задерживаясь на моих исчезающих следах. Но по цепочке следов черви не пошли — ни в одном из двух возможных направлений. Этого я ожидал — обладай черви навыками следопытов, я бы натыкался на них каждый раз при выходе из Бункера. Уверен, что главный источник из чувств — обоняние. Запах крови они учуют на большом расстоянии — чем-то схоже с акулой. Да и медведи червям под стать — действуют по тому же принципу.

А вот летающие черви совсем другие… Если я прав — эти кошмарные твари больше полагаются на глаза и не только видят сквозь вечно бушующую здесь пургу, но и различают цвета. И это логично — какой у них шанс понять откуда исходит запах? В небе сплошная мешанина воздушных потоков, что безжалостно рвут на части облака и туман, растаскивая клочья в разные стороны. Запах учуять можно. А понять откуда он пришел — невозможно. Остается надежда только на зоркие глаза.

И это еще одна причина моего текущего пребывания в сугробе.

Бункер.

Он существует уже долгие годы. И рядом с ним часто появляются вкусные люди. Если у червей есть хотя бы зачатки сообразительности — они поймут, что им выгодно крутиться неподалеку. Ведь всегда есть шанс наткнуться на очередного недотепу в яркой одежде. Это же касается всех остальных — червей и медведей. Они питаются человечиной и друг другом. И я хочу понять, насколько развита у них «соображалка».

Говорят, что, если тигр или медведь отведает человечины, другой добычи искать уже не станет. А более легкой и вкусной добычи и не сыскать. Другие возражают, мол, на людей охотятся только старые звери — поседевшие тигры с выломанными когтями и клыками, к примеру, которые просто не в состоянии уже охотиться на куда более чутких и быстрых диких зверей. А человек животное глупое и беззаботное, оттого добывать его легко. Я не знаю, какая из версий правдива. Но в одном уверен — тигр вполне в состоянии понять, что охотиться на двуногих выгодно.

А здешнее зверье?

Как я собрался это узнать?

Да тем же способом — наблюдением.

И за следующие часы вполне уверился в том, что местность вокруг Бункера облюбована если не червями, то медведями уж точно — та парочка крупных зверей проползла мимо еще трижды. Последний раз они встретились рыло к рылу, раздались сиплые рыки, но затем они мирно расползлись. И я решил, что это еще один тревожный звоночек — обычно одинокие хищники обладают своей территорией, на которой не потерпят чужаков. Это ведь конкурент, щиплющий родную кормовую базу. Но эти двое драться не торопились. Перекинулись парой фраз и мирно расползлись.

Невольно представил себе их возможную беседу:

— Падаль не попадалась?

— Нет пока. А тебе живье бредущее?

— Тоже нет.

— Ну поищем еще…

Хмыкнув, поправил наброшенную на голову белую накидку и продолжил дремать. И… провалился в сладкую темноту сна минут на двадцать.

Позже, по привычке тщательно анализируя прошедшее, убедился, что не было ни малейших причин пробуждаться. Не было каких-либо тревожных сигналов мозга или тела.

Я просто медленно открыл глаза и, первое что увидел — снежного червя мирно возлегающего на вершине снежного холма. Разложив по снегу пары крыльев, существо мирно отдыхало, растянувшись на холодной постели. Крылья мелко трепетали, периодически по ним проходила крупная дрожь, будто что-то тянуло червя обратно в родную небесную стихию. Взлетающая из-под крыльев мелкая снежная пыль окутывала червя, добавляя ему пугающей таинственности. Но несмотря на снег, я сумел разглядеть огромные поблескивающие глаза, выглядящие овальными блестящими наклейками. Разглядел и плоский заостренный таран на носу зверя. Причем выглядящий не как копье, что пронзит жертву насквозь, а скорее, как короткая широкая стамеска. И снова логично. Длинное жало может пробить тело жертвы и застрять. Попробуй выдерни. Острая «стамеска» легко раскурочит даже прочный медвежий череп, при этом гарантированно не застрянет между костей. Эволюция…

Наглядевшись на двухметровое тело снежного червя, я убедился, что видимой брони у него нет. Но пытаться отбиться от этой быстрой твари арбалетом… тупая затея. Во всяком случае для меня. Опытный стрелок может и сможет положить арбалетный болт точно в глаз. Я же… даже и пытаться не стоит. Даже в такой ситуации как сейчас — когда ни о чем не подозревающий червь лежит в семи шагах от меня, подставившись под выстрел.

Дробовик…

Дробовик с картечью.

Это лучший вариант — картечь первым делом поотрывает и поломает крылья, превратив летающее создание обратно в ползающего червя.

Дальнейшие размышления пришлось отложить — червь вздрогнул, чуть повернулся на снежной мягкой перине, крылья коротко ударили по сугробу, приподнимая хозяина в воздух. Но выше взлететь у червя не получилось — в него ударила молния. Настоящая слепящая молния, что поразила тварь с сокрушительной силой. Едва не завязавшись узлом от пронзившего его разряда, червь рухнул на снег и бешено забился.

Затаив дыхание, не двигаясь, я медленно скосил глаза, уперевшись взглядом в снежную стену вырытого убежища. Я смотрел не вверх. Что туда глядеть? Ведь как я отчетливо увидел, молния ударила не с небес. Она пришла откуда-то слева, вытянувшись над землей длинной энергетической плетью.

Вот черт…

Не двигаться. Главное не двигаться. Не подавать признаков жизни…

Меня тут нет…

Легкое свечение. Вспышка. В дергающегося червя ударила еще одна молния. И зверь затих, бессильно обмякнув, распластавшись в снегу. Я перестал дышать. Инстинктивно опустил взгляд на снег. Закаменел в своем логове, понимая, что одна ошибка — и в меня ударит такая же молния.

Мелькнула тень. Послышался треск проламываемого наста. Не выдержав, поднял взгляд и первое что увидел — проходящие мимо босые посиневшие ступни с частыми искорками под кожей. Проламывая наст, оставляя на острых гранях полоски содранной кожи, к лежащему на сугробе червю шагал обнаженный старик с яростно пылающим в груди огнем. Он прошел очень близко от меня. Прошел там, где всего час назад еще виднелись оставленные мною шаги.

Повезло…

Остановившись рядом с червем, старик нагнулся, положил на змеевидное тело обе руки. И замер. Через секунду его руки налились ярким светом, что пульсирующими вспышками начал перетекать в червя. Крылатое создание вздрогнуло всего раз. А затем его овальные черные глаза зажглись слепящими автомобильными фарами, послышался странный стрекочущий звук, на бешено задрожавших крыльях зажглась сеть частых огоньков, тело начало раздаваться в ширину и длину, будто червя надували мощным насосом.

Все длилось около двух минут. И каждая секунда показалась мне вечностью.

Выпрямившись, старик бросил последний взгляд на выросшую крылатую тварь и, равнодушно отвернувшись, продолжил свой путь среди заледеневших холмов. Вскоре он свернул за огромный сугроб и пропал из виду. Затем исчез источаемый им свет. И только тогда ожил червь, резко ударив светящимися крыльями о снег и стремительно взмыв в небо. Пробив брюхо стылого тумана, он по крутой дуге помчался в сторону — благодаря свету я легко следил за ним, видя, как он разрывает туман, поднимаясь все выше и ускоряясь все сильнее.

Неужели он летит прямо на…

Вспышка… отдаленный грохот взрыва… в тумане вспухло огромное светящееся облако и тяжелой каплей полетело вниз, быстро затухая.

Удара о землю я не почувствовал. Но проследил за редкими вспышками падающего света до вершин дальних ледяных холмов. Только что произошло падение тюремного креста, сбитого живой крылатой ракетой.

Проклятье…

Каким образом был выбран крест для атаки?

Не то чтобы меня это особо волновало, но хотелось оценить мотивы страшного старика.

Он сбивает любую летающую келью, как только подвернулся такой шанс?

Или же выцеливает те кресты, что не просто кружат вокруг Столпа, а еще и поражают его регулярными энергетическими разрядами?

Думаю, первый вариант — крест упал с не слишком значительной высоты. Если вспомнить мое воздушное житье-бытье и прикинуть высоту… крест находился где-то в среднем слою тех, кто либо стреляет постоянно, быстро поднимаясь выше, либо же намеренно дергает за рычаг через раз, стремясь остаться на той же высоте.

Так и так цель старика очевидна — уничтожение тех, кто осмеливается стрелять по Столпу. Он наказывает наглых кусачих мух. Стало быть — оберегает Столп.

Стало быть — он союзник Столпа?

Но можно ли вообще быть союзником подобного создания как Столп?

Порой я забываю, что речь идет о существе способном жить и путешествовать в открытом космосе, создавать возможно целые планеты — а раз создал, то может и разрушить.

Что для Столпа такая букашка как человечишка? Ничто. Условно разумная пылинка, что худо-бедно может исполнять простейшие приказы, но при этом никогда не сумеет подняться до того уровня, чтобы хотя бы понять мотивы Столпа…

Что-то я размахнулся слишком уж широко. Полез в космические дебри.

Как говаривала в таких случаях ворчливая бабушка — опять мечталку раскочегарил! А ну давай сорняки полоть, мечтатель!

Вернувшись в реальность, я для надежности оглядел стылую местность, особенное внимание уделяя вершинам снежных гор. Убедившись, что поблизости нет видимой опасности, позволил себе чуть расслабиться. Лежа в снежной постели, я снова опустил подбородок на скрещенные ладони и прикрыл глаза. Перегруженный информацией и впечатлениями мозг требует отдыха.

Я медленно засыпал. И мне было вполне уютно в своей снежной норе.

Разумная часть засыпающего мозга — та, что все время задает один и тот же быстро надоедающий вопрос «А что дальше? Каков следующий шаг?» — все пыталась выбить из подсознания ответ. Но ленивое подсознание не обращало внимания на эти жалкие попытки.

И так ведь все очевидно — в ближайшее время в Бункер я возвращаться не собираюсь.

Сразу по нескольким причинам.

Мне надо усвоить уже узнанное, понятое и надуманное. Подморозить на холоде лишние ненужные эмоции, собрать воедино холодные звенящие факты.

Мне надо обжиться в этой местности. Почувствовать себя здесь своим. Здраво оценить возможности человеческого организма. Любой начитанный дурак, что держит на книжных полка книги о знаменитых полярных одиссеях, может пребывать в ложной уверенности, что человек выживет практически в любых условиях. Вранье! Может и выживет — но далеко не каждый. Чушь! Стоит прочесть десяток книг о полярных экспедициях и авантюрах прошлого — и сразу становится ясно, что выжить в безжалостных ледяных просторах дано далеко не каждому и неважно насколько хорошо они снаряжены.

Я не привык полагаться на случай. Мне тошно зависеть от капризной случайности. Пусть в магазинах навалом еды — но десяток килограммовых банок тушенки на полке в кладовке никому не мешает. Так не говорила, но так поступала моя бабушка. Так поступали и наши соседи в быстро вымирающей деревеньке, которую так часто в зимнее время заметало снегом до крыш. Так поступаю и я. Нельзя зависеть от случая. Надо быть уверенным.

Уверен ли я, что смогу не просто совершать сюда вылазки, а жить здесь?

Нет. Не уверен. Что ж — самое время выяснить.

Третья причина — я хотел вызвать страх или хотя бы переживание.

Не в себе. Я и так постоянно боюсь, и всячески культивирую это бодрящее чувство. Страх здесь — как перец, что горячит и разжижает подмерзающую кровь. Главное контролировать его.

Но я хочу заставить переживать обитателей Бункера. Был молодой охотник… и пропал. Все. Только было наладились поставки жирного мяса, только было появилась надежда, только-только начали оформляться какие-то неспешные планы и мысли касательно молодого охотника у весомых людей Бункера… а охотник взял и пропал. Сгинул в снежной вихристой тьме.

Все…

В подобных случаях пропавшего начинают ценить гораздо выше. В том случае если ему не находится замена. Если нашлась — пропавшего быстро и надежно забывают.

Спи…

Спи, Охотник. Отдыхай.

Но не забывай о чуткости… пусть горячащий страх и дальше шипит в венах подобно злому карбиду…

* * *

Я с силой ударил копьем еще раз. Последний раз. Крохотный медвежонок замер жалким пушистым комочком, безвольно расслабилась страшная пасть — страшная даже несмотря на молодость здешнего суперхищника.

Поправка. Бывшего суперхищника. Отныне эту почетную позицию занимает летающий червь.

Коротко глянув в затянутое низкими черными тучами небо, я поспешно заработал ножом. Вспорол шкуру, срезал пару солидных ломтей молодого нежного мяса, завернул в обрывок шкуры. Подвесил завернутое мясо на пояс, бережно вытер лезвие ножа и рукоять от крови — пахучая и замерзает, потом не отдерешь. Выпрямившись, закинул острогу за спину — наконечником вверх. Наконечником в небо. Подобие жалко защиты от пикирующего червя. Меня это наверняка не спасет, но, если при атаке он и сам пострадает, пропоров себе грудь — умирать будет веселее.

Быстро уйдя с места охоты, взобрался по сыпучему склону небольшого снежного холма, осторожно отгреб наметенный снег и забрался в неприметную черную дыру, оказавшись в очередной снежной норе. Эта отличалась от предыдущей чуть меньшим размером, вытянутой формой и куда лучшим обзором. Отсюда я мог любоваться настоящей панорамой — холм хоть и небольшой, но в свою очередь расположен на плече куда более могучего собрата.

Третий день продолжается моя снежная робинзонада.

Последний день.

Именно столько времени — две ночи и три дня — я наметил себе как лимит. Наметил заранее, когда был еще бодр и полон сил. Чтобы потом, уже вымотанным и замерзшим, не смалодушничать и не назначить меньший срок.

Развернув сверток, я заработал ножом, нарезая уже чуть подмерзшее мясо тонкими полупрозрачными пластинками. Нарезал осторожно и неторопливо — пару дней назад чуть поспешил и отточенное лезвие ножа легко вспороло большой палец. Хорошо неглубоко. Но любая травма в подобной ситуации может оказаться гибельной.

Нарезанные розовато-белые с красными кляксами пластинки одна за другой падали в чистый снег. Нарезав целый ломоть, я глянул в сторону — на неотрывно смотрящее на меня старческое женское лицо — извиняющееся вздохнул.

Неприлично жрать рядом с промерзшим трупом. Вроде как непочтение к уже почившей сиделице, на которую я наткнулся, когда выкапывал эту нору. Не знаю, чего ее понесло на верхотуру — не иначе хотела с высоты оглядеться и увидеть приветливо мигающие недалекие огни спасительного Бункера. Поднялась, не увидела ничего кроме угрюмой черноты… и сдалась.

Возможно, так и было. Одно точно — рюкзака или хотя бы сумки при ней не оказалось. А вот вполне приличный черный лыжный костюм и лыжные палки имелись. В хрустящих промерзших карманах ничего кроме мелочевки — перочинный нож, электронные наручные часы с порванным браслетом, двадцать четыре различные конфеты — от шоколадных до сосательных.

Все ее имущество я забрал. В первую очередь прикарманил конфеты, распихав их по своим карманам и не забыв поблагодарить умершую за щедрый подарок.

Сахар. Простой углевод, что так быстро попадет в кровь и повышает уровень глюкозы. Сахар, что одним свои вкусом бодрит и умаляет тревоги. Не зря на сахарной игле давно и надежно сидит три четверти жиреющего человечества. Многим проще отказаться от мяса, но не от сахара.

Кстати, о мясе…

Потыкав пластинки, убедился, что они «дошли».

А черт… опять забыл…

Покопавшись, вытащил из-за пазухи две одинаковые баночки из-под аспирина. Разобравшись в какой таблетки, убрал ее обратно. Вторую откупорил и сыпанул на мясные пластины чуток соли, осторожно втер ее в мясо. Соль крупная, сероватая, вкусная.

Невольно рассмеялся от пришедшей в голову дурацкой мысли.

Сахар — белая смерть.

Соль — белая смерть.

Снег и стужа — белая смерть.

Да я прямо окружен смертью!

Может барахтаться бессмысленно? Может уже пора всыпать в себя остатки соли из баночки, заесть все это снегом вперемешку с конфетами, содрать с себя меховые одежды и бросить нагим на снег? Пусть белая смерть забирает Охотника…

Нет уж. Я еще побарахтаюсь.

Из второго кармана я добыл несколько буро-зеленых веточек неизвестного мне растения. Я обнаружил его вчера — когда пробирался по второму плечу снежного холма гиганта, собираясь взглянуть на местность им скрываемую. Там я споткнулся о очередной труп старика. На его теле нашел аспирин, анальгин, соль, несколько золотых цепочек и почти пустой рюкзак со старым рваным шмотьем. Все бывшие сидельцы лезут и лезут на вершины холмов…

На трупе лекарства. А под трупом трава. Она пустила прозрачные льдистые корешки прямо в бурый снег под лицом старика, стебельки заползли в рот, отрастили и там тонкие корешки, что впились в мерзлую плоть. Под лежащим ничком трупом — целый буро-зеленый ковер. Никакой земли — вся питательные вещества из уже неплохо проеденного рта и горла. Вода из снега и опять же из трупа. Я хорошенько там все рассмотрел, полюбовавшись проеденными в трупе извилистыми ходами и вытащив оказавшийся метровым корень из шейной вены. Корешок полз по замершей трубе вены, выедая застывшую кровь…

Травы я набрал. Не побрезговал ей из-за источника питания. Там же рискнул закинуть в рот пару крохотных стебельков. Пару раз жеванув, выплюнул, собрал находки и траву в рюкзак, кивнул мертвецу напоследок и пошел дальше. На вкус трава оказалась сладко-кислой. Вкус очень приятный. Осталось выждать некоторое время чтобы понять — ядовита или нет.

Оставленный за спиной старик, кстати, был разорван пополам. Ниже поясницы — лишь жутко торчащий огрызок позвоночного столба. И застывший кристаллами красный снег, куда уже добралась загадочная трава, которой я набрал целую охапку.

Трава…

Это здешнее растение. Несомненно. Плоские широкие стебли со вздутиями на концах. Внутри скрывается полость забитая подобием ваты — очень летучей, как выяснилось опытным путем. Стоило разжать пальцы — и вихрь унес крохотные белые комочки. Так вот она и летает вместе со снегом. Часть семян пропадет навеки под снежным покровом. А часть угодит на мертвые тела и пустит льдистые цепкие корешки…

Ах да — разорванный старик держал в левой ладони почти откупоренный пузырек с аспирином. Не разобрался сгоряча с серьезностью ранения? Сколько секунд у него было после получения чудовищной раны? И он дернулся рукой за аспирином, решив, что чудодейственное средство вернет ему половину тела?

Кто знает…

О чем вообще может думать разорванный пополам человек в те пару секунд до начала болевого и психологического шока, а затем и смерти? Что-то вроде — ах ты ж как нехорошо получилось?..

Подцепив пластинку мяса, я принялся жевать обед, не забыв добавить пару стеблей «трупной» травы. Мои глаза неотрывно глядели в место, где вчера ночью я дважды видел вспышки света.

Дважды.

И я не мог ошибиться.

Свет исходил от тулова приземистого широкого холма, что расположен примерно в паре километров от моей текущей позиции и километрах в шести от Бункера, что прямо за моей спиной. Да… четыре километра. Примерно на такое расстояние ушел блудный молодой охотник.

И я уверен — во время охот так далеко никто не уходил.

Попросту нет смысла — медведи встречаются повсюду. И, как предельно четко пояснено в бородатом анекдоте — чем дальше от дома медведя убьешь, тем дольше тащить неподъемную тушу. Поэтому большая часть охот происходит в пределах километра от входа в Бункер. Там и я собирался поохотиться — если сумею преодолеть долгий по здешним меркам путь до Бункера.

Дожевав мясо, катая во рту сладкую травинку, я позволил себе полежать еще около часа, чувствуя, как по телу разливается блаженное тепло сытости. Но перейти теплу в сонливость — а она в этих холодах постоянно рядом — не позволил. Привстав, начал собираться. Первым делом резанул еще чуток мяса, убрал в поясной узелок. Привязал веревку к шее помершей старушки. Нехорошо как-то, конечно, но за ноги никак — так уж она застыла в посмертии враскоряку, что тащить только головой вперед можно. Покрутившись в норе, убедился, что ничего не забыл. С хрустом и звоном ломая ледяную корочку, чуть расширил обзорную щель и огляделся. Увидев веретенообразную стаю снежных червей, облегченно вздохнул — эти малыши довольно чуткие. И раз так привольно крутятся в снежной поземке, значит, есть шансы, что рядом нет медведей гигантов.

Вчера я видел одного такого…

И вес в нем шел на центнеры, а не десятки килограмм.

Бросив последний взгляд на далекий приземистый холм, я убедился, что надежно запомнил его очертания. Тут постоянно темно. Проблески случаются редко. Но если не собьюсь с пути — то уже очень скоро я наведаюсь к этому холму.

Свет в холме…

Что за свет?

Что-то рукотворное. Дважды мигнул и угас. Первый раз мерцание длилось чуть дольше. Второй раз мигнуло быстро — будто дверью хлопнули. И снова серость и чернота снежной глыбищи под равнодушным стылом небом затянутым тучами и туманом…

Выбравшись из норы, повернувшись к холму спиной, а к гигантскому зареву колоссального Столпа лицом, я начал спускаться, таща за собой промерзший труп. Вот не поймешь — Охотник я теперь или все тот же Гниловоз. Ведь через раз притаскиваю в Бункер то еще теплые туши медвежьи, то трупы стылые…

Успешно спустившись, поправил лямки рюкзаки, убедился, что острога торчит в небо и снова налег на веревку. Тело слушалось меня идеально. Оно будто поняло — шутки шить тут нельзя. Каждый сустав, каждая мышца — все работало идеально. Единственное неприятное ощущение — от кожи. От всех моих кожных поверхностей, что за прошедшие дни стали запредельно сальными и не раз пропотевшими. Лицо и руки по запястье я оттирал снегом, а вот раздеться и принять снежную ванну не рискнул. Побоялся застудиться.

Глянув на безразлично смотрящую в небо мертвую старуху волочившуюся за мной по снегу, я повинился:

— Ты извини, бабка. Тревожить не хотел. Но вот твой комбинезон и обувка очень уж хороши…

Теплые вещи — радость для любого старика. Говорят, в старости постоянно зябнешь. Постоянно ломит в суставах. И любая теплая вещь поможет защитить ослабшее тело от проклятого трясучего озноба.

Через пятьсот метров пути заметил идеального по размерам мишку — идеального для охоты. Но слишком далеко от Бункера и тащить за собой очередной мясной якорь нет ни малейшего желания. Свернув, я начал удаляться от хищника, не забывая находиться чуть выше него, чтобы не терять из виду. Не забывал я и в небо поглядывать — хотя понимал, что шанс загодя заметить падающего мне на голову летающего червя ничтожно мал. А вот приближения светящегося старика я не боялся — этого увидишь за километр.

Если только он не умеет «тушить» свои внутренние лампы…

Очередной медведь, чуть крупнее нужного и, следовательно, опасней, встретился через полтора километра. Прикинув количество оставшихся метров, я сбросил с плеча веревку и взялся за острогу. Ладно… сделаю.

Именно сделаю, а не попробую сделать.

Любое сомнение здесь гибельно.

В несколько быстрых легких шагов, я оказался рядом с ни о чем не подозревающим молодым медведем, коротко замахнулся и нанес сильный резкий удар.

Удар, что я повторял раз за разом последние два дня перед сном. Несколько таких ударов я вбивал и вбивал себе в подкорку нескончаемыми повторениями. А еще падал, перекатывался в снегу, подхватывался на ноги, снова падал. И при каждом падении и каждом подъеме на ноги, при каждом ударе, я повторял одну и ту же мантру, дрессируя разум — «Тут мой дом!».

Тут мой дом!

Тут мой дом!

Тяжело раненый медведь яростно вскинул тяжелую голову, разинул пасть.

Выдернув рогатину, я перекатом ушел в сторону и выплеснутая хищником едкая кислотная слизь с шипением окатила снег.

Тут мой дом!

Удар! Удар! Перекат!..

— Господи! Угодники святые! — встретившийся за входом в Бункер монах по-бабьи прижал ко рту ладони — Живой! Живой!

— Живой — устало согласился я и протянул монаху веревку привязанную к старушечьему трупу — Позаботьтесь о помершей.

— Живой… — не реагировал монах.

Его оттолкнул в сторону второй служитель церковного культа. Повыше ростом, пошире в плечах, с седоватой лопатообразной бородой. Взявшись за веревку левой рукой, правой осенил сначала себя, а затем и меня крестом:

— С возвращением, Охотник.

— Я вернулся — снова согласился и улыбнулся уже спешащим навстречу жителям Холла.

— Живой! Твою ж мать! Живой! А! А я говорил, что вернется он! Говорил!..

* * *

За приветливо мигающий огоньками свечей стол я усаживался с широченной улыбкой человека познавшего райское блаженство еще до смерти.

А может это и не преувеличение. Что нужно для полного счастья усталому охотнику вернувшемуся после многодневного отсутствия?

Ответ прост — банька. Правильная умело натопленная банька, неспешное и вдумчивое в ней пребывание, пара хороших веников. Но это в идеале. Я вполне обошелся куском мыла и долгим горячим душем. Мыло ушло без остатка, отмытое до скрипа и пропаренное красное тело казалось невесомым, чистое белье и легкая одежда… да. Я будто в раю побывал.

Еще до принятия душа, стоя голым за полуприкрытой дверью, договорился со старушкой о немедленной стирке своих пропотелых вещичек — белье, рубаха, нижние штаны и прочее, что все эти дни впитывало в себя соль и грязь. Под душем я провел час. А когда вышел — меня ждала сложенная влажная одежда.

Следующие полчаса ушли на подъем в хижину, развешивание постиранного, проверка верхней одежды, придирчивый осмотр снаряжения, чистка остроги и ножа, кропотливая проверка обуви. Только закончив с этим, спустился в Холл и шагнул к столу.

А стоило усесться — и передо мной встала чистая тарелка с большим куском вареного мяса, большой стакан с прозрачным бульоном, а к нему и красивая фарфоровая чашка с бледноватым чаем. Медленно, но верно, запасы чая подходят к концу.

Чай…

Чая много не бывает. Любой чаевник подтвердит.

Моя мудрая бабуля ко многому относилась с умело выпестованным равнодушием. А вот без крепкого черного чая с сахаром обойтись не могла. Каждый день после обеда, часам к четырем-пяти вечера, выполнив все неотложные дела, она подходила к крохотному столику в углу кухоньки, где у ней стоял старенький советский электрочайник, поднос и заварочный чайничек. У столика она проводила минут двадцать, колдуя с черной байховой заваркой — дешевенькой, но пахучей — иногда с листиками каркаде и сахаром. Возвращалась с двумя стаканами черного чая, один вручала мне со строгим наказом не забыть на ночь почистить зубы. Усаживалась у окошка со стаканом чая и сидела так, отпивая чай крохотными глотками. Я любил это время — ведь во время первого особого чаепития лицо бабушки разглаживалось, становилось очень красивым, спокойным и добрым…

Я с благодарностью кивнул двум улыбчивым старушкам, что принесли угощение. Покивав в ответ, они поспешили к котлу, вокруг которого, как всегда, в таких случаях уже толпился местный люд. Старики знали — сегодня их ждет обильное сытное угощение. Для многих оно может стать последним — переедание. Хотя нет, не для многих, а для единиц — в Холле наконец-то начали следить за этим.

Моя рука сама собой потянулась к чаю — о нем мечтал во время отсидок в сугробах. Но сдержался и отпил сначала бульона, после чего заработал ножом и вилкой, нарезая мясо на тонкие ломтики и отправляя их в рот. На столе трепетали две сальные свечи, с треском сгорали застывшие в жире белые волоски.

Стукнули три тарелки, за стол уселись трое званых гостей.

Матвей.

Федорович.

Тихон Первый.

— Уж и не ждали — повторил Матвей недавно сказанные им слова, когда он провожал меня до лестницы ведущей к Центру — Вернулся.

— Я же предупреждал — улыбнулся я, на мгновение оторвавшись от поглощения пищи.

Голода не было. Только сонливость и разморенность. Но есть я себя заставил. Мясо. Белок. У меня нещадно ноют мышцы — подмороженные, перенапрягшиеся. Я не давал себе пощады, ночуя в сугробах, тренируя удары и перекаты, взбираясь на холмы и спускаясь с них, таская за собой трупы и медвежьи туши. Пусть желудок сжался и не хочет еды — я заставлю. Я напитаю себя нужным и может даже чуть избыточным количеством белков, жиров и углеводов. Все лишнее потом сгорит на морозе.

— Почернел, осунулся — подхватил Федорович, внимательно оглядывая меня — Пальцы вспухли на левой руке. Подморозил?

— Чуток — кивнул я — Заснул и не заметил, как рука выскользнула из варежки. Вовремя проснулся.

— Это да… выпьешь? Мы чуть оставили.

Отодвинув опустевшую тарелку, я, продолжая жевать, поднял с колен и положил на стол небольшой сверток. Внимательно оглядел лица присутствующих, особенно задержавшись взглядом на лице благостно улыбающегося Тихона Первого, предводителя монахов и настоятеля монастырского. Я специально попросил позвать и его, зная, что он обладает огромным влиянием на многих стариков. И его влияние только увеличивается.

Поэтому, не разворачивая сверток, я предупредил:

— Ожидаю от всех понимания и гибкости в мышлении. Сходу ничего отвергать не надо. Это я больше к вам — я снова глянул на Тихона.

Седой монах спокойно кивнул и, совсем не церковным языком, ответил:

— Торопиться с выводами никто и никуда не станет.

— Что же там такое? — удивились старики.

— Ничего нового — хмыкнул я — Уверен, что там, в Замке, это давно уже есть и растет.

— Растет?

— Вот.

Развернув сверток, я убрал руки, чтобы все могли увидеть небольшую охапочку плоских травяных стеблей. Дождавшись, когда все насмотрятся, я пояснил:

— Нашел под трупом разорванного сидельца. Трава питалась им — трупом. Я рискнул попробовать и сильно удивился — прямо вкусно. Потом ел еще несколько раз и пошло только на пользу. Учитывая наш однобокий рацион — не считая подачек с Замка… разнообразие нам не помешает. Клетчатка, углеводов чуток — прямо как доктор прописал. И вырастить труда не составит — все что надо это мясо пусть даже и подмороженное. Ну может еще холод — раз она в минусовой температуре растет. Я предлагаю устроить на кладбище что-то вроде теплицы. Или холодницы? Как-то так в общем.

— Это еда — коротко сказал Матвей и с хлюпаньем втянул в себя скопившийся на тарелке бульон и жир.

— Еда — подтвердил и Федорович, украдкой взглянул на молчащего Тихона.

Поняв, что дальше молчать не получится, монах осторожно произнес:

— На телах сидельцев траву растить… бесовское это дело. Грешное.

— В чем тут грех? — удивился Матвей — На могилах вишни растут, а детишки едят. И что? Вишни бесовские? Дети грешные?

— Вишня с земли соки берет — не согласился монах — Но не тела усопших грызет. А к тому времени как дерево подросшее пробьется в могилу и сквозь гроб корни проведет… к тому время в тому гробу разве что прах иссохший обнаружится.

— Зачем растить траву на людских трупах? — прервал я их — Мыслите ширше. Эта травка — порождение здешних мест. И пусть она хищная, плотоядная, но эволюцией приучена жрать в первую очередь не наше мясо, а здешнее. Понимаете?

— Медвежатина? — оживился Федорович.

— Не только — качнул я головой — Повторюсь, мужики — мыслите ширше. Растения к жизни приспособлены куда лучше нас. И жрать могут многое. Короче — надо пробовать разное. Я минуты три подумал и на ум сразу несколько вариантов сырья пришло. Отборное мясо траве на съедение бросать — глупо. А вот порезанную кожу, перемолотые кости, немного подтухшей крови и содержимого кишечника… все это перемешать — и предложить травке. Вдруг угощение ей по нраву придется? Еще варианты — черви дохлые. Мы их есть не можем. Но вдруг трава сможет? Если не в чистом виде — то подмешивать червятину к медвежатине. Нужны эксперименты. Терпеливые и постоянные. Нужен контроль.

— Что-то больно сложно звучит — почти беспомощно развел руками Матвей.

— Нет тут ничего сложного — возразил я — Чушь! Поэтому Замок и преуспевает! — они не боятся мнимых сложностей. Все что нужно — отгородить уголок кладбища. Сделать там что-то вроде длинных плоских лотков — да просто льдом и снегом выложить края приподнятые. Внутрь наложить размолотую кашу удобрения, присыпать чуть снежным крошевом. Посадить семена травяные — они вот тут скрываются на концах вздутых. В один лоток — такое сырье, в другое — второе. Вести записи.

— В этом грех есть? — глянул Федорович на Тихона Первого.

— Никакого — коротко и веско отозвался монах.

Отозвался настолько веско, что тема сразу оказалась закрыта. Не удовольствовавшись этим, монах добавил:

— Пробовать надо. И немедленно. Грех таким шансом пренебрегать.

— Думаешь в Замке она уже есть?

— Попробуйте — предложил я — Сразу ощутите знакомый привкус.

Все — кроме Тихона — взяли по травинке, неторопливо разжевали. Я скользнул взглядом вокруг и убедился, что за нами наблюдают многие. Еще бы — трава какая-то, жуют… всем жутко интересно.

— Как в похлебке замковой! — первый догадался Матвей.

— Да — кивнул я — Траву растирают и добавляют. Я тоже по вкусу догадался. Замковые — молодцы. Но и мы не хуже. Тихон… а вы почему не едите?

— А эта трава росла на…

— Ну да — усмехнулся я — На трупе разорванном. Что ж — попробуете траву, что вырастет уже на другом удобрении. О удобрениях — надо пробовать и наше родное добавлять.

— А что у нас родного такого найдется? — удивленно вскинул голову Федорович.

— Говно наше! — буркнул Матвей — Вот уж чего в избытке… Дело стоящее. Кто займется?

— Монахи — не стал я медлить с ответом — И вы. Пусть рядом, но отдельно. Делайте две теплицы на кладбище.

— А чего раздельно?

— Монашество и церковь всегда особняком — ответил я — У нас обязанности и наряды. А у них — послушания. Короче — пусть они по-своему делают, а мы по-своему.

— Мудро — склонил голову Тихон — Мудро…

На стол лег второй сверток, что был раза в два больше первого. Развернув ткань, я продемонстрировал старикам жалкие трофеи.

Электронные часы, немного золотых и серебряных украшений, различные монеты, банкноты, чуток лекарств, перочинный нож, пуговицы, катушка толстых красных ниток, крохотная иконка, пластмассовый крестик, несколько серебряных зубов, две пары аккуратно свернутых носков. В общем все то, что я обнаружил там и сям во время своего долгого похода.

Поделив кучу надвое, половину отодвинул к Тихону, а вторую к Матвею и Федоровичу. Пояснил:

— Пора делать запасы. Уже говорил это и повторю еще раз. И пора возвращать моральные нормы. Пусть через силу и через бой — но возвращать.

— Ты это о чем?

— В первую очередь — чистоплотность. В Холле дикий срач. Сейчас стало гораздо чище. Но надолго ли? Надо приучать народ к регулярной уборке. Дальше — образ жизни. К примеру, кто может помешать сегодня же после ужина почитать вслух интересную книгу? К черту уныние, да здравствует веселье! Тормошите людей! Не давайте им тупо смотреть в стену!

— Молитву во время ужина — осторожно предложил Тихон.

— Легко — кивнул я — Главное — подальше и повыше от животного уровня. Чтения, песни, молитвы, общие зарядки по утрам, работы в будущих теплицах, работы по уборке. Придумать можно многое. И все пойдет на пользу — когда люди заняты делом им некогда предаваться унынию. Этой истине много веков, и она никогда не устареет. Это я в первую очередь про мирских говорю. У монахов наших дел невпроворот, как я погляжу. Драят, чистят, выметают, поклоны бьют, с людьми беседуют.

Тихон улыбнулся и сказал:

— Если с травкой сей дело выйдет — забот прибавится. И оно к лучшему.

— Нужны и настоящие теплицы — добавил я — Здесь. Прямо в Холле. Пришло время накапливать почву, разогревать ее, удобрять, прогревать.

— Семян нет — развел руками Матвей — Хотя бы лук… чеснок… эх… А ведь многие приносили с собой семена! Многие! И где все? В Замке!

— Семена будут — уверенно ответил я — Те же яблони.

На стол легло сморщенное и все еще окаменелое яблоко. Внутри этого жалкого на вид плода скрывалось как минимум несколько семян. Глядя на яблоко, я живо вспомнил свои садоводческие опыты с яблоневыми семечками. И ведь проросли… причем проросли удивительно быстро… Задержись я в келье, проведи я там годы — вполне бы мог обзавестись личным яблоневым садом. Но меня навестил гребаный Чертур… и вот я здесь…

Оглядев лица стариков, пояснил:

— В кармане бабушки притащенной сыскалось. Даже не в кармане, а под курткой. Яблоко как отмерзнет — пополам его! Семена поровну. Посмотрим кто быстрее сад яблоневый вырастит — монашество или мирские.

— Ты нас прямо разделяешь — буркнул Матвей.

Буркнул без вражды. Просто с интересом заметил. Я пояснил:

— Не клади яйца или семена в одну корзину. На монахов у меня веры больше, если честно. При хорошем наместнике — они трудолюбивы как пчелки.

— Благодарю — склонил голову монах — Что ж… вот и дел прибавляется. Если семена проклюнутся…

— Проклюнутся — ответил я и кивнул вопросительно глядевшей бабуське в смешном оранжевом комбинезоны с нашитыми лоскутами белой медвежьей шкуры. Утеплилась старая… Бабуська подошла, собрала со стола тарелки, не забыв внимательно глянуть на яблоко, траву и прочее добро открыто лежавшее на столе.

Женщины мудры. Порой мудрее мужчин. Пусть смотрит. Пусть обсуждают. Пусть наблюдают за приготовлениями. Тут наверняка много бывших дачников имеющих опыт по выращиванию растений. Тут наверняка многие в свое время растили на подоконниках всякую радующую взгляд зелень.

Радующую взгляд…

Вот оно…

— Зелень живая радости живущим в Холле добавит — заметил я.

— Оно верно — кивнул Матвей и сгреб их «долю» с трофеев — Спасибо, Охотник. Знаешь… мы уж думали все… пропал молодой. Сожрали его. Монахи молились сутками.

— Спасибо — глянул я на Тихона Первого.

— Как ты там выжил? — жадно спросил Федорович — Как не помер в холодрыге?

— Выжил — пожал я плечами.

— И все в сугробах… — покачал головой Матвей — Это же дело мерзлое…

— Кто сказал, что только в сугробах? Были места и потеплее — улыбнулся я и, не дожидаясь неминуемых расспросов, решительно поднялся — Я спать. Извините, мужики. Все остальное — потом. Спать…

Мои слова «были места и потеплее» услышали не только собеседники. Их уловили и сидящие за соседними столиками изнывающие от любопытства старики. Вскоре эта тема станет одной из главных в обсуждении, уверен в этом. Многие зададутся вопросом — где же это Охотник в тепле вне Бункера ночевал? И неминуемо начнут придумывать всякое. А это именно то, чего я и добивался. И пусть эти разговоры поскорее дотянутся шепотком до Замка…

Я своим словам изменять не собирался. Хотите мясо регулярно? Тогда будьте добры вручить мне ружье и запас патронов.

Возвращаться в Центр я не стал. С Шерифом поболтать не удалось. Считай мимо проскочил, когда в душ топал. Задержался на пару минут, ответил на пару жадных вопросов, успокоил друга. И ушел смывать с себя сальную грязь. Сейчас же идти туда не хотел — уверен, что спокойно нам поговорить не дадут.

Вскинув взгляд, увидел замершую на вершине лестницы инвалидную коляску. Скользнув безразличным взглядом по женской фигурке и стоящему рядом глуповато улыбающемуся молодому парню, подошел к лестнице и начал взбираться под потолок. На Милену и ее сопровожатого больше не взглянул. А когда поднялся и шагал по мостику — их уже не было.

Отправить