Александр Цорбах.

 

Паром высадил меня на берегу острова Шарфвердер. Путь от спасательной станции DLRG занял всего три минуты, но, сойдя на берег, я снова почувствовал себя так, словно покинул Берлин и оказался в конце долгого путешествия.

Здесь всё дышало тишиной и покоем. Густой лес, тянущийся от середины острова к самой воде; деревья, сбросившие листву на зиму, отчего могучие ветви лип, дубов и каштанов казались еще величественнее. Дорожки, с любовью вымощенные темным булыжником на острове, свободном от машин, если не считать редких электромобилей.

И, конечно же, здание школы с красной черепичной крышей; рядом с ним — новый корпус общежития, который, по берлинским меркам, на удивление гармонично сочетался с архитектурой интерната, простоявшего здесь почти столетие.

К счастью, морось прекратилась.

Я направился по причалу, обрамленному камышом, прямо к школьному корпусу, радуясь, что сегодня День Реформации. В Берлине это обычный рабочий день, но в частной протестантской школе — праздник; мне не пришлось забирать Юлиана с уроков.

«Как же здесь безмятежно», — наивно подумал я, вспомнив теплые начальные строки «Live in Peace», пожалуй, самой грустной песни в плейлисте Фелин. Если бы я не знал правды, то мог бы подумать, что она выбрала её специально для меня — как саундтрек для прощания с сыном перед началом моего тюремного срока.

«Надеюсь, жизнь твоя светла и хороша»,

«И кто-то близкий обнимает, чуть дыша...»

Глубоко вдохнув холодный воздух, я задался вопросом: что это говорит о нашем обществе и мире, в котором мы живем? Мы часто заставляем наших детей проходить через эмоциональный ад, только чтобы потом засунуть их в такие чудесные места, как это, в надежде, что здесь они смогут избавиться от своих демонов.

«Пусть любопытство побеждает на пути»,

«Расправь же крылья и лети, лети...»

Скольких страданий мы могли бы избежать, если бы с самого начала заботились о том, чтобы у малышей было спокойное детство. Вместо того чтобы отправлять их в расписанные граффити школы, где никто не смеет зайти в грязные туалеты, кроме наркоманов, покупающих дозу у дилера на игровой площадке.

«Это слишком дешевое оправдание, Цорбах», — была моя следующая мысль, когда я оказался всего в нескольких метрах от входа в главное здание, где находился кабинет директрисы. Чуть больше года назад я доверил Юлиана её заботам — она была экспертом по травмированным детям.

Потому что, когда у ребенка проблемы, конечно, проще всего свалить вину на школу, некомпетентных учителей или бездельников из опеки. Но ответственность всегда начинается с родителей. То есть с меня.

Нет смысла притворяться: если бы я не расставлял в жизни неправильные приоритеты, если бы не был так зациклен на работе, мой брак не развалился бы. Моя жена не погибла бы. И садист, называвший себя «Глазным Коллекционером», никогда не добрался бы до моего сына, если бы я лучше присматривал за ним, вместо того чтобы гоняться за серийным убийцей вместе с Алиной.

Юлиан.

Сердце подпрыгнуло к горлу, когда я поднимался по ступеням школьного здания. Несколько дней я с ужасом ждал этого последнего визита. Я боялся сказать что-то не то. Или, может быть, вообще не суметь ничего сказать, потому что начну рыдать при мысли о том, что меня запрут вдали от сына на пару лет.

«Юлиан!»

Я думал о нем так напряженно, что не сразу понял: я слышу это имя не только в своей голове.

— ЮЛИАН!

Девочка. Она орала во всё горло, и голос у неё был такой высокий и пронзительный, что невозможно было определить возраст. Я бросил сумку с подарками, которые купил Юлиану на прощание, и побежал направо, огибая главное здание. Здесь я уперся в ограждение многофункциональной спортивной площадки. Крик девочки стал громче.

У неё были длинные волосы, развевающиеся на ветру. Я заметил их платиново-белый крашеный цвет только из-за резкого контраста с её блестящей черной курткой. Она металась в районе одиннадцатиметровой отметки, дико жестикулируя рядом с двумя фигурами, сцепившимися в борьбе.

— ЮЛИАН! СТОЙ!

Распахнув калитку из проволочной сетки, я бросился к этой троице. С каждым метром цвет всепогодного покрытия, на котором дрались мальчишки, казалось, становился всё насыщеннее. От светло-красного к бордовому и до кроваво-красного.

Кровь?

Да. Красное пятно было не только возле головы мальчика, лежащего на земле, но и на кулаке того, кто сидел сверху и замахивался для очередного удара.

— ЮЛИАН! — теперь закричал уже я, узнав его. Несмотря на лицо, искаженное гневом, несмотря на безумный взгляд и несмотря на то, что он в ярости избивал одноклассника до полусмерти.

— ЮЛИАН! — я собирался крикнуть снова, но это не понадобилось.

Словно мой голос щелкнул внутри него выключателем, он замер, посмотрел на меня и, тяжело дыша, скатился со своего окровавленного противника. Тот немедленно закрыл лицо руками, вскрикнув, когда коснулся носа, который, должно быть, был сломан.

«Слава богу. Он жив. Он двигается. Он не парализован. Мой сын никого не убил и не покалечил».

Таковы были мои первые мысли, когда я присел рядом с Юлианом. Вторая мысль, когда он отшвырнул мою руку, была: «Что за чертовщина тут происходит?»

Должно быть, я произнес эти слова вслух, потому что Юлиан ответил:

— Не твое дело. Черт, папа. Что ты здесь делаешь?

— Спасибо, — сказала блондинка, которая позвала меня. На мгновение я забыл, что она здесь.

— Вали отсюда, Стелла! — рявкнул Юлиан, поднимаясь на ноги. Она показала ему средний палец, затем развернулась и пошагала прочь с площадки.

Я проводил её взглядом, затем посмотрел на окна главного здания и флигелей, откуда некоторые ученики, должно быть, наблюдали за нами, хотя я никого не видел. Затем я осмотрел жертву Юлиана — мальчика примерно того же возраста. Он тоже уже поднялся и отчаянно пытался остановить кровь из носа.

Мальчик, который выглядел немного выше и крепче Юлиана, совершил ошибку, проведя рукой по своим светлым волосам и оставив на тщательно уложенной челке красную полосу.

Я протянул ему платок и снова повернулся к Юлиану.

— Ради всего святого, что на тебя нашло? Хочешь, чтобы тебя выгнали?

Он лишь пренебрежительно махнул рукой и пошел прочь.

— Эй, подожди! — крикнул я ему вслед, пошел следом и догнал у ворот. — Что это сейчас было? Из-за чего всё это?

Юлиан остановился. Если не считать маленькой царапины на правой щеке, он вышел из драки невредимым. Я был в шоке. Не потому, что он выглядел бледнее, чем при нашей прошлой встрече, а потому, что я никогда раньше не видел в нем столько от самого себя. Тот же агрессивно выставленный подбородок, когда что-то шло не по его нраву. Те же темные круги под глазами, словно нарисованные гримом. Усталость от мира, которая уже поразила его. Слишком сильно и слишком рано.

— Хочешь знать, из-за чего? — спросил он.

Я кивнул.

— А ты как думаешь? Из-за чего это всегда происходит? Каждый гребаный день, день за днем, день за днем. Есть только одна тема, которую они постоянно мусолят. Смеются надо мной, дразнят, шепчутся за спиной или — как Ансгар — постоянно гнобят меня.

Словно Бог обладал обостренным чувством драмы, небо, до этого солнечное, потемнело: над нашими головами нависла дождевая туча.

— Дело в тебе, папа, — сказал Юлиан.

Его слова обрушились на меня как удары кулаков. Как и те, что последовали за ними, которые я принял на корпус, не выставив никакой защиты:

— Ты убил невиновного человека. Ты идешь в тюрьму. Как думаешь, насколько я тут популярен с таким папашей, как ты? Каждый идиот вызывает меня на бой.

Я откашлялся и открыл рот, не зная, что сказать. Не зная, смогу ли вообще что-то сказать, потому что язык вдруг словно парализовало.

— О боже... я разрушил твой идиллический мирок? — спросил Юлиан, шмыгая носом. — Ты думаешь, что приехал навестить меня на курорте в Южных морях, и эта гребаная школа — вилла «Курица». Но для меня это как клетка, в которой каждый день бои. И сегодняшний бой, против Ансгара, я бы выиграл.

— Выиграл бы? — в ужасе прохрипел я, указывая на фигуру, медленно уходящую со спортивной площадки, которую всего пару минут назад Юлиан превращал в отбивную. — Ты и так выиграл бой. Ради бога, ты чуть не убил этого парня.

— Конечно, так это выглядит в твоем мире. А в моем мире папочка-зэк пришел на помощь. Вот что завтра будут говорить на школьном дворе.

У меня перехватило дыхание. Разговор был похож на продолжение неравной схватки между моим сыном и Ансгаром. Внезапно я понял, почему его слова ударили так больно.

«Потому что это правда».

Часто говорят, что нет ничего больнее лжи. Но это не так. Самые глубокие раны наносит тупая, беспощадная правда — когда тебе дают понять, что ты совершил ошибку, которую уже никогда не исправить.

— Это был твой прощальный подарок? — спросил Юлиан. — Заскочить ненадолго, чтобы окончательно уничтожить мою репутацию, прежде чем снова исчезнуть на несколько лет? Офигенное спасибо. Как и всё остальное в жизни, это у тебя тоже отлично получилось.

И тут я заметил, что за нами наблюдают.

 

Отправить