Какое-то время фрау Норвег не произносила ни слова. У меня даже сложилось впечатление, что она задержала дыхание, глядя на стоявший на полке сосуд с прахом сына. Она безмолвно и неподвижно смотрела на матово-черную урну, словно пытаясь сдвинуть её одной лишь силой мысли.

Спустя несколько секунд я смущенно откашлялся.

— Как он умер?

— От жизни.

Алина сжала мою руку. Теперь и она поняла, насколько неуместным был наш визит к скорбящей матери.

— Я могла бы облегчить себе задачу и назвать имена тех, кто его уничтожил, — произнесла мать Олафа. — Но я слишком давно ношу траур, чтобы не понимать: для меня это было бы слишком простым выходом.

«Имена тех, кто его уничтожил…»

— Над ним издевались? — задала Алина самый очевидный вопрос.

Фрау Норвег устало пожала плечами.

— Если вы имеете в виду, что не проходило и дня, чтобы он не боялся идти в школу, потому что не знал, что они с ним сделают… Тогда да, над ним издевались.

Она подошла к полкам и взяла черно-белую фотографию в темной рамке, стоявшую рядом с урной. Это был первый снимок, на котором я увидел улыбку мальчика, казавшегося немного высоковатым для своего возраста. И все же даже на этом фото он выглядел грустным; возможно, из-за толстых стекол очков было невозможно разобрать, коснулась ли улыбка его глаз.

— Он был другим, — сказала мать Олафа, глядя на Алину. — Вы ведь знаете, каково это, не так ли, фрау Григориева?

Алина кивнула.

— Я знаю вас по газетам. Однажды я прочла о вас кое-что, что меня глубоко впечатлило. Тогда, в школе, вы подали заявку на роль регулировщицы на переходе, потому что смогли доказать школьному совету, что, будучи незрячей, способны регулировать движение, полагаясь на слух. Вы правда это сделали?

Алина ответила утвердительно.

— Хм, но «другой» «другому» рознь, верно? Моего сына дразнили из-за очков еще в начальной школе. Но хотя вы ничего не видели, фрау Григориева, держу пари, вы заслужили уважение всей школы.

Она поставила фотографию на место.

— Олаф однажды объяснил мне разницу между одиночкой, такой как Фелин, и жертвой, таким как он. Фелин «хотела» быть одна, и это воспринималось как признак силы. Он же, напротив, был другим, но хотел быть «своим». Что в глазах крутых деток делало его слабаком. Сначала они били его на школьном дворе, а потом выставляли на посмешище в интернете, загружая видео.

Ее нижняя губа задрожала, и казалось, это лишь вопрос времени, когда плотину прорвет и хлынут слезы.

— Я очень виню себя. Когда его отец ушел от нас, мне не следовало быть такой упрямой, думая, что я справлюсь сама. Мне нужно было уехать из города в деревню. Или хотя бы забрать его из этой снобской школы, ради которой мне приходилось работать на трех работах, несмотря на стипендию Олафа.

Она потерла усталые глаза.

— Простите, вы пришли сюда не для того, чтобы слушать мое нытье. Мне не стоило приглашать вас только ради возможности поговорить с кем-то, кроме самой себя.

Мы заверили её, что это нам следует извиняться, и приняли приглашение присесть на диван.

— У вас есть идеи, кто мог похитить Фелин? — спросила Алина, смело направляя разговор к истинной причине нашего визита.

Мать Олафа, сидевшая на стуле, нервно поправила прическу.

— Нет, извините. Хотела бы я, чтобы она сбежала вместе с Олафом. Они были бы хорошей парой.

— У него вел уроки отец Фелин? — спросил я, пытаясь нащупать почву. В конце концов, пока он был нашим единственным подозреваемым.

— Герр Ягов?

Я кивнул.

— К сожалению, нет.

— Почему к сожалению?

— Герр Ягов — хороший человек. Олафу никогда не хватало смелости прийти к нему со своими проблемами, хотя, как вы наверняка знаете, он учитель, к которому ученики могут обращаться за поддержкой. Но господин Ягов сам несколько раз подходил к Олафу, и он также связывался со мной, что делает ему честь. Он серьезно относился к своим обязанностям и искренне интересовался проблемами учеников, даже когда те избегали его и его приемных часов.

Она откашлялась.

— Я знаю, люди шепчутся у него за спиной, особенно из-за его нелюбви к технологиям. Говорят, он не разрешал Фелин иметь мобильный телефон. Но знаете что? Я думаю, это правильно. Если бы я отобрала у Олафа его дурацкий смартфон, ему не пришлось бы читать все те ужасные вещи, которые одноклассники писали о нем в интернете.

Я мысленно проклял себя за то, что мы плохо подготовились и не навели справки об Олафе Норвеге перед визитом. Я даже не знал, как умер мальчик, и не решался задать ключевой вопрос: «Вы абсолютно уверены, что ваш сын покончил с собой?»

Словно прочитав мои мысли, мать Олафа сказала:

— Кстати, полиция тоже здесь была. Им показалось подозрительным, что два ученика из одной школы исчезли с разницей всего в несколько недель. Мой сын — навсегда, Фелин — только временно, я надеюсь. Она была… — Мать прикусила губу. — Она такая хорошая девочка. Фелин была единственной, кто поддерживал Олафа.

— Они были парой? — спросила Алина.

— Нет, не думаю. Но она была добра к нему. Думаю, она каталась на поездах только ради него.

— Каталась на поездах?

Она посмотрела на меня.

— Олаф был тем, кого называют трейнспоттером.

— Ошивался вокруг железной дороги?

— И это тоже. Но его главной страстью было метро.

У меня по спине побежали мурашки. Еще минуту назад я думал, что мы зашли в тупик, но сейчас почувствовал, что эта информация имеет решающее значение, хотя пока и не понимал её смысла.

— Олаф хотел стать инженером, строить туннели и станции. Не проходило и выходных, чтобы он не катался по берлинской подземке. Фелин иногда ездила с ним. Это было его страстью. И его погибелью. — Она снова взглянула на урну. — На свой первый день рождения в средней школе он попытался завоевать популярность у одноклассников, пригласив их всех на поездку в «кабриолете» метро.

— Что это такое? — спросил я.

— Путешествие по подземельям Берлина в вагоне без крыши. Такого нет больше нигде в мире. Олаф так гордился тем, что достал билеты для всех. Но катастрофа случилась, как только они сели на станции «Дойче Опер». Кто-то вылил колу, которую он купил для всех, ему на брюки. Выглядело так, будто он обмочился, хотя это не помешало ему прочитать доклад о системе берлинского метро, который он подготовил для одноклассников. Кто-то снял это на видео и выложил в сеть с комментарием: «Олаф так возбуждается от поездов, что кончает прямо в метро».

Я кивнул. Подобные истории повторяются тысячи раз каждый день в социальных сетях. Насилие порождает насилие, как говорится. По статистике, у жертвы жестокого обращения гораздо больше шансов стать агрессором, чем у того, чье детство прошло без насилия.

Я задумался, в каком мире мы будем жить через несколько лет, когда вырастут все те люди, чьи души в детстве были искалечены ненавистью и травлей. Если они вообще доживут до этого момента.

— После того первого видео Олаф продержался еще три года, — сказала фрау Норвег, и голос ее стал тише. — Пока после последнего ужасного поста в Инстаграме он не вошел на станцию в последний раз и не бросился под поезд линии U7.

«Under the World» — вспыхнуло у меня в голове. И когда я вспомнил песню Йоханнеса Эрдинга и трек номер 12 в плейлисте Фелин, меня осенило.

— Он оставил записку? — спросила Алина, которая, должно быть, вспомнила инцидент с Том-Томом на платформе метро и хотела убедиться, что никто не «помог» Олафу.

— Нет, но он позвонил мне незадолго до этого и оставил сообщение на автоответчике, объясняя, почему он это делает, и прося прощения.

Теперь слезы потекли ручьем, и мать Олафа даже не пыталась их остановить. Рыдая, она продолжила:

— Вы были полицейским и криминальным репортером, господин Цорбах. Как вы думаете? Если человека сбивает поезд, это ведь происходит довольно быстро, правда?

— Он ничего не почувствовал, — заверил я её, сказав то, что она хотела услышать.

Затем, просидев в тишине по меньшей мере пять мучительных минут, мы попрощались. Я торопился вызвать лифт, чтобы поскорее выбраться из этой бетонной коробки.

Отчасти потому, что визит оказался невероятно гнетущим и мне срочно нужен был свежий воздух. Но, что еще важнее, мне не терпелось рассказать Алине о том, что я разгадал еще одну часть головоломки из плейлиста Фелин.

 

Отправить