Александр Цорбах. Три дня спустя.

 

Порезы на коже тринадцатилетней девочки были сделаны рукой человека с опытом. Запекшаяся кровь была свежей, не старше двух дней. Так же, как и синяк размером с кулак, и ожог от затушенной сигареты на бедре.

— Теперь вы видите, с каким гребаным извращенцем мы имеем дело? — прошипел Клаус Альтхоф. Его нижняя губа дрожала от ненависти. Он старался говорить шепотом, что было совершенно излишне: его дочь, Антония, находилась в своей комнате, далеко за пределами слышимости. — Готов поспорить, этому маньяку понравилось. Только посмотрите на это!

Приглашение отца было лишним. Я не мог оторвать взгляд от ужасающих полароидных снимков, документирующих увечья Антонии, и чувствовал, как меня накрывает черная тоска.

К этому моменту я уже уверовал, что все зло человечества проистекает из того, что у нас нет ответа. Ответа на вопрос: «Зачем я живу?» И я имел в виду не общий смысл бытия, о котором философы и ученые спорят с тех пор, как мы стали разумными существами. Меня бы вполне устроил ответ, касающийся лично меня: «Я, Александр Цорбах, тридцать девять лет, рост метр восемьдесят пять, вес девяносто два килограмма — зачем я топчу эту землю?»

Служит ли моя жизнь какой-то высшей цели? Или мое существование — лишь незначительная прихоть вселенной? Был ли смысл в том, что, будучи полицейским, я пытался спасать чужие жизни, пока мне не пришлось застрелить безумную женщину, которая собиралась сбросить украденного из больницы младенца с моста автобана?

Похвалит ли меня когда-нибудь высшая инстанция за мою работу журналистом-расследователем после ухода из полиции? За то, что я вырвал ребенка из лап серийного убийцы, который и по сей день разгуливает на свободе? Или же в конце пути это высшее существо, устанавливающее правила нашего бытия, лишь посмеется надо мной? Ведь в стремлении спасти незнакомцев я разрушил собственную семью и случайно убил невиновного человека. Одно можно сказать наверняка: будь я осторожнее, моя жена была бы жива, а мой сын Юлиан, которому сейчас тринадцать, не просыпался бы постоянно в холодном поту от кошмаров.

— Вы хотите сказать, что над вашей дочерью издевались в эти выходные? — спросил я, все еще держа снимки в руках.

— Именно так, — ответила Кристина Хёпфнер, соседка обезумевшего отца. Я относился к Кристине с огромным уважением. За последние несколько лет, пока она была моим адвокатом, мы, может, и не стали друзьями в полном смысле слова, но между нами возникли доверительные отношения, выходящие за рамки чисто профессиональных. Именно так и происходит, когда проводишь час за часом с человеком, в чьих юридических руках находится твоя судьба.

«Не мог бы ты сделать мне одолжение? — спросила меня недавно Кристина. — Это касается моего хорошего друга». Учитывая, сколько она для меня сделала, у меня не было иного выбора, кроме как взяться за проблему ее соседа. Так я и оказался на этой встрече.

Мы сидели в столовой, друг напротив друга за массивным, стилизованным под старину и, несомненно, баснословно дорогим фермерским столом. Перед этим мне позволили коротко переговорить с Антонией наедине в ее спальне.

Если Кристина Хёпфнер старалась не выставлять напоказ достаток, достигнутый благодаря первоклассной юридической практике, то ее сосед со своими массивными дизайнерскими часами и рубашкой, украшенной кричащим логотипом, был не столь сдержан.

— Как давно у вашей бывшей жены этот новый бойфренд? — спросил я Альтхофа.

— Около полугода.

— Опека у вас совместная?

— Я основной опекун. Антония остается у Астрид только каждые вторые выходные.

Я кивнул.

— И ваша дочь часто возвращалась с подобными травмами?

Клаус бросил на меня угрюмый взгляд.

— Я не осматриваю ее тело на предмет повреждений каждый раз, господин Цорбах. Я узнал об этом только потому, что лучшая подруга Антонии указала мне на это. Феня ночевала здесь и увидела раны. Но да, поведение Антонии всегда было странным после выходных у матери. По крайней мере, с тех пор как на горизонте появился Норман. А в прошлые выходные моей бывшей нужно было уехать на тренинг, так что Антония долгое время оставалась наедине с новым ухажером своей мамаши.

— Понятно.

Я положил снимки лицевой стороной вниз на стол. С меня было довольно.

— Кто делал фотографии?

— Сара, моя невеста. Они с Антонией близки. В принципе, они и с Астрид ладили неплохо. Не скажу, что они стали подружками после нашего развода два года назад, но время от времени встречались. Это был неплохой вариант «лоскутной семьи». Пока не появился этот байкер-отморозок.

— Норман? — повторил я имя, которое он только что произнес.

— Он работает в магазине мотоаксессуаров и гоняет на одном из этих тюнингованных байков. — Альтхоф всем своим видом давал понять, что считает связь своей жены с подобным типом в высшей степени непристойной. — Мы хотим, чтобы вы проследили за Норманом. Тот, кто способен на такое, наверняка прячет в шкафу и другие скелеты.

Я переглянулся с Кристиной, которая подала мне знак, что пока стоит продолжать слушать ее соседа.

— Я не хочу, чтобы он отделался условным сроком за телесные повреждения, — злобно сказал Клаус. — Я хочу, чтобы вы накопали что-то, что упрячет его за решетку надолго.

— Ясно, — снова сказал я.

Я выглянул в большие окна. Парк напротив был как на ладони. В кои-то веки светило солнце, лишь изредка скрываемое облаками. В прошлом вид такого нежно-голубого неба заставил бы меня на мгновение забыть о заботах. Сегодня же казалось, что мое тело просто не выдержит, если моя темная душа не будет находиться в гармонии с мрачностью природы.

Отец Антонии снова перевернул снимки, разложив их как карты в пасьянсе.

— Вы когда-нибудь видели что-то более отвратительное?

Я посмотрел на Кристину. Мой адвокат, конечно, знала, что вертелось у меня на языке. В качестве ответа в моей голове пронесся следующий монолог:

«Видел ли я что-нибудь столь же ужасное? Ну, дайте подумать, господин Альтхоф. Было одно дело пару лет назад. В то время я работал криминальным репортером в национальной газете. Однажды ко мне пришла физиотерапевт и сказала, что только что лечила самого разыскиваемого серийного убийцу Германии. Возможно, вы слышали о «Коллекционере глаз», как его прозвали. Он похищал детей, давал родителям сорок пять часов и семь минут на их поиски, а затем убивал их, вырезая левый глаз. Эту женщину звали Алина Григориева, и поначалу ей никто не верил, потому что она слепая. Но ее слова действительно вывели нас на след убийцы, который держал в плену одиннадцатилетнего Тобиаса Траунштайна. Нам удалось освободить мальчика до того, как «Коллекционер глаз» мучительно утопил бы его в шахте лифта в Кёпенике. К несчастью, психопат убил мою бывшую жену, похитил моего сына Юлиана, а затем поставил мне ультиматум: найти мальчика, пока он не убил и его».

Разумеется, вслух я ничего этого не сказал. Кроме того, Кристина Хёпфнер знала эту историю слишком хорошо, защищая меня в делах, с которыми я столкнулся в результате моей охоты на «Коллекционера глаз».

Поэтому мой ответ был таким:

— Отвечая на ваш вопрос, господин Альтхоф: охотясь на серийного убийцу, я видел утопленных детей с вырезанным глазом. Я видел людей, заточенных в темных подвалах, обмотанных пищевой пленкой, чью жизнь поддерживали аппараты вентиляции легких лишь для того, чтобы они не умерли от гноящихся открытых ран. Я держал на руках свою убитую бывшую жену и похитил невиновного человека прямо из операционной, что привело к его смерти, потому что я хотел, чтобы он привел меня к моему сыну. Так что мой ответ — да, к сожалению, мне приходилось быть свидетелем вещей столь же ужасных, и неоднократно. Так часто, что это сломало меня.

Я смотрел в широко раскрытые от шока глаза Альтхофа. Я видел, что он гадает, говорит ли он с травмированным безумцем или с закаленным экспертом. Если бы он спросил свою соседку, она бы, вероятно, сказала, что верно и то, и другое.

— Так... эм... вы нам поможете? — спросил он после минуты молчания, в течение которой мы все пялились друг на друга.

Как мне сообщить ему правду помягче? Так, чтобы он не сломался под ее тяжестью?

Решив, что легкого пути нет, я спросил прямо:

— Ваша дочь левша?

— Да, — озадаченно ответил отец.

— Тогда я не возьмусь за ваше дело.

 

Отправить