Томас не мог поверить своим ушам; он испугался, что у него начались галлюцинации.

Но это действительно был голос его дочери. И фигура, сжавшаяся в темноте в правом углу фургона, тоже напоминала Фелин. Стройная, среднего роста для своего возраста, волосы до плеч, спадающие на лицо.

— Фелин?

— Папа?

«О Боже».

— Фелин, это ты?

Некоторое время они от волнения говорили невпопад. И хотя у Томаса не было сомнений, что это его дочь, он все равно не мог поверить. Он чувствовал себя так, словно находился в бреду.

«Пожалуйста, пусть это не будет сном. Пожалуйста, дай мне обнять Фелин», — думал он, забираясь внутрь машины.

Света не было; фургон стоял ровно посередине между двумя уличными фонарями, и лишь слабый отблеск проникал в грузовой отсек, который пропах пылью, инструментами и страхом.

Томас ударился коленом, забираясь внутрь, но боль была ничем по сравнению со счастьем, которое он испытал, обнимая дочь.

Пятнадцатилетнюю девочку, которая, несмотря на страх и страдания, все еще пахла как его дочь. Все еще ощущалась как его ребенок, даже сквозь плотную рубашку, в которую была одета. Очертания ее тела становились все более реальными, как и голос, по которому он так долго тосковал и который в глубине души боялся больше никогда не услышать: «Фелин!»

— Папа, пожалуйста, отстегни меня.

Крепко сжимая любимую дочь в объятиях, дыша с ней в унисон, полностью растворившись в этом моменте, он не сразу понял, что она пытается ему сказать.

— Отстегнуть?

Только сейчас он осознал, почему она не обнимает его обеими руками. Ее правая рука была прикована наручниками, а сама рука вывернута вверх. Когда она пошевелилась, раздался металлический звон.

«Наручники».

Должно быть, её приковали к металлической распорке под самой крышей. Фелин висела, прицепленная к тонкой, но прочной трубе.

«Наручники?»

Внезапно Томас понял, для чего предназначался ключ, найденный под кирпичом. Он машинально сунул его в маленький кармашек для мелочи, который есть почти на всех джинсах исключительно ради красоты. И ключ действительно подошел — он убедился в этом, когда спустя целую вечность его онемевшие пальцы выудили металлическую пластинку и вставили в скважину наручников.

— Быстрее, папа! Пожалуйста! Мне очень страшно!

— Все будет хорошо, милая. Все будет хорошо.

Как только он собрался повернуть ключ, заиграла меланхоличная мелодия.

Томасу показалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди, и от неожиданности он выронил ключ.

— О нет, прости, — пробормотал он.

Его слова утонули в рыданиях Фелин и музыке. Только подняв с пола фургона светящийся телефон, Томас понял, что это был рингтон.

«Спустя столько времени так больно, что мы больше ничего не значим друг для друга», — пел ломкий и глубоко печальный голос.

На экране смартфона высветилось сообщение:

«ЛУЧШЕ ОТВЕТЬ, ТОМАС!»

«Что происходит?»

Томас колебался. Ему хотелось найти ключ на грязном полу, освободить Фелин и забрать ее туда, где они когда-то были счастливы.

Разумеется, все его существо кричало о том, чтобы сбросить вызов и заткнуть эту душераздирающую музыку. Все, кроме одинокого внутреннего голоса, твердившего очевидное: «Тот, кто потратил столько сил на кирпич, записку, ключ и меловые стрелки, не позволит тебе так легко уйти!»

«ЛУЧШЕ ОТВЕТЬ, ТОМАС!»

Именно поэтому он прислушался к совету. И тем самым совершил величайшую ошибку в своей жизни, ответив на звонок сразу после того, как певец закончил фразой: «Живи с миром!»

— Алло?

Голос на другом конце провода был немногословен. Несколько фраз, от которых он перестал дышать. А потом и соображать. К концу разговора его душа была отравлена.

— Папа? — позвала Фелин, все еще прикованная к трубе.

Он посмотрел на нее, благодарный за то, что в полумраке фургона не мог встретиться с ней взглядом.

— Прости меня, — прошептал Томас, кладя мобильный обратно на пол.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Фелин. Ее голос срывался, звуча так, словно доносился со старой зажеванной кассеты.

Не только сердце Томаса было разорвано в клочья — его рассудок тоже помутился, но он ничего не мог поделать.

— Мне очень жаль, милая.

Она протянула к нему свободную руку, но он знал, что не должен прикасаться к ней, иначе все будет кончено. Он дрогнет, ему не хватит духу. А сейчас ему требовалась нечеловеческая сила.

— ЗА ЧТО ТЕБЕ ЖАЛЬ??? — взвыла она, вкладывая в крик последние остатки энергии, словно приговоренная к смерти.

«Именно так и есть», — подумал Томас. Он отвернулся и вылез из фургона.

— Что ты делаешь? Папа? Пожалуйста, не надо! Не оставляй меня одну!

Слезы текли из глаз Томаса, тяжелее капель дождя, барабанивших теперь по крыше фургона.

— Я люблю тебя, мой ангел, — произнес он, закрывая дверь.

Едва замок щелкнул, как заработал двигатель, увозя прочь самое дорогое, что у него было, и оставляя ему лишь боль.

— НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ ЗДЕСЬ!!!

Томас пошатнулся, забыв, как дышать, а затем начал судорожно хватать воздух, цепляясь за дерево, чтобы не упасть. Путь обратно к бунгало оказался более изнурительным, чем марафон.

К счастью, дождь усилился, и ему хотя бы не пришлось объяснять слезы жене, которая встретила его в прихожей с написанной на лице тревогой.

— Что ты, черт возьми, там делал? — спросила Эмилия, подозрительно глядя на него. Она уставилась на его мокрые волосы, брюки и насквозь промокшие тапочки. — Что происходит?

— Ничего, — ответил Томас, стыдливо избегая ее взгляда. Когда он закрывал входную дверь, ему казалось, что он навсегда отгораживается от любого счастья в своей жизни.

— Просто курьер, — произнес он безжизненным голосом. — Ошибся домом.

 

Отправить