Алина Григориева.

 

— Не найдется мелочи для «Мотц»?

Был первый час ночи — время, когда центр Берлина являл миру свое второе, изуродованное лицо. Алина стояла у многоквартирного дома в Моабите, где провела самые печальные месяцы своей жизни. В те времена, когда вечера заполнялись крепким шнапсом и концентрированной жалостью к себе, она вряд ли выделялась бы среди этих странных ночных теней, если бы выходила из своих четырех стен, вместо того чтобы напиваться до беспамятства.

«Пока я не встретила Нильса».

До полуночи столица еще пыталась сохранять видимость цивилизации. Но стоило закрыться театрам и ресторанам, стоило последним политикам, менеджерам и адвокатам разъехаться по домам после деловых ужинов, а семьям туристов вернуться в свои отели, как наступал час «ночных всадников», как называла их Алина. Малолетние члены банд, проститутки, сутенеры, наркоманы, дилеры, пьяницы и откровенно душевнобольные встречались на улицах куда чаще, чем добропорядочные граждане, выскочившие выгулять собаку — хотя бесконечные кучи дерьма на обочинах могли бы рассказать совсем иную историю.

Поэтому Алина ничуть не удивилась, когда бедолага с хриплым голосом попросил у нее пожертвование на газету для бездомных.

— Я сам написал статью на центральном развороте.

«Что ж, приятно знать».

— Вот, держите. — Ей потребовалось время, чтобы выудить из кармана брюк сдачу, оставшуюся от такси.

— Так много?

Казалось, он стесняется брать деньги, хотя там вряд ли набралось больше трех евро восьмидесяти центов.

— Пожалуйста, берите.

— Здорово, спасибо!

Входная дверь не успела захлопнуться, и Алина толкнула ее плечом. Если бездомный и понял к этому моменту, что у нее проблемы со зрением, его это, похоже, не смутило. Она не смогла помешать ему довольно неуклюже запихнуть выпуск «Мотц» во внешний карман ее рюкзака, прежде чем он отступил назад, заходясь кашлем. Вскоре после этого она уже звонила в дверь на третьем этаже, благоразумно выбрав лестницу. Лифт в этом доме не работал никогда.

— Алина? Ты что здесь делаешь?

Она узнала Цорбаха в дверном проеме исключительно по голосу. В Альбрехтс-Теэрофен она снова надела очки в надежде, что зверство, произошедшее там, будет легче переварить. Прожекторы, установленные полицией на месте преступления, создавали туманные тени, размытые отблески света и бесформенные пятна, которые в совокупности подстегивали ее воображение, рисуя ужас, разыгравшийся в мастерской. Размытые силуэты лишь обостряли образ изувеченного тела матери, ее широко открытый рот, возможно, искаженный криком. Алина даже «видела» сердцебиение ребенка — тревожно неровное — под слишком тонким детским комбинезоном. Но благодаря очкам образы перед ее глазами снова исчезли.

Тьма, как выяснила Алина после операции, нередко дарит великое утешение.

— Ты спрашиваешь, что я делаю в своей собственной квартире? — Она протиснулась мимо него в коридор своего бывшего жилища — места знакомого, но отнюдь не приятного.

«Слишком много часов в одиночестве. Слишком много плохих воспоминаний».

— Разве ты не собиралась позвонить? — спросил он, пока она ставила рюкзак.

— Да.

План был именно таков: рассказать Цорбаху о разговоре со Стоя, как только она подпишет показания.

— Я…

Она замялась. Цорбаху совершенно ни к чему знать, что они с Нильсом поссорились по телефону. Нильс был в бешенстве от того, что Алина так долго не выходила на связь. Если и было что-то, что делало их несовместимыми как пару, так это упрямство обоих; никто не желал уступать, если считал себя правым. Ссора могла вспыхнуть мгновенно — например, если Нильс не понимал, почему она должна проводить ночи с мужчиной, который однажды поставил ее в ситуацию, где она получила травмы, лишившие ее возможности иметь детей. А она в ответ кричала Нильсу, что он все равно никогда не хотел детей, из-за чего его и бросила бывшая.

— Мне нужно здесь переночевать. Не задавай вопросов, — только и сказала Алина, надеясь, что Цорбах не загромоздил проход на кухню.

Хотя ее мучила невероятная жажда после долгих разговоров в комнате для допросов, она долго спускала воду, чтобы избавиться от застоявшейся жидкости в трубах. Ей совсем не хотелось венчать душевные муки этого вечера еще и знакомством с легионеллой.

— Как мы и договаривались, я заявила, что была там одна и узнала машину Ягова по звуку двигателя. Стоя мне, конечно, не поверил, но, с другой стороны, он не самый лучший следователь. То, как он формулировал вопросы, позволило мне вытянуть из него больше информации, чем он из меня.

— Например?

— «Вы знали Матильду Ян? Вы контактировали с ее ребенком?» — процитировала она вопрос Стоя.

— Матильда Ян? — переспросил Цорбах.

Она готова была поспорить, что он уже гуглит это имя, точно так же, как она делала это в такси.

— О ней известно немного, — сказала Алина. — Кроме одной интересной школьной фотографии. Даю тебе три попытки угадать, в какой школе она училась.

— Да ладно!

— О да. Мой голосовой помощник произнес это громко и четко: Матильда училась в одном классе физики с отцом Фелин!

— Ты хочешь сказать, что у них были отношения? Может быть, Томас — отец ребенка?

— Возможно. Но зачем ему убивать ее и оставлять ребенка в живых? Я не знаю, Алекс. Чем больше информации мы получаем, тем таинственнее все это выглядит.

Алина сняла очки, затем парик — короткое каре, под которым она внезапно взмокла. Она уже собиралась подставить бритую голову под струю воды, когда Цорбах произнес:

— Кстати о таинственном — здесь, в твоей квартире, кто-то был.

— Что?

Алина повернулась к его тени, приближающейся к ней; она забыла о жажде.

— Кто?

Инстинктивно она отступила в сторону, опасаясь, что Цорбах схватит ее — его неожиданное замечание заставило нервы натянуться до предела. Но он просто собирался закрыть кран, из которого все еще хлестала вода.

— Понятия не имею. Судя по запаху — мужчина.

Алина вздрогнула, когда Цорбах описал запах, который он почувствовал в ее ванной. А когда он рассказал ей о жутком послании на пыльном зеркале, ей показалось, будто кто-то вылил ей за шиворот ледяную воду.

— Я обыскал все комнаты. Здесь никого нет, если только у тебя нет потайного этажа, секретной комнаты или чего-то в этом роде.

Алина покачала головой и отошла от кухонной стойки.

— Ты куда?

Она не стала утруждать себя ответом, так как было очевидно, что ей нужно сделать. К тому же он и сам все увидит.

Четыре шага вперед, три влево и пол-оборота к ванной.

Когда Алина открыла дверь, ей показалось, что воспоминание взорвалось в голове, словно петарда.

— Ты прав! — выдохнула она. — Ты тоже это чувствуешь?

— С трудом, но да.

Этого было достаточно, чтобы запустить в ее сознании фильм ужасов. О мужчине, пристававшем к ней в метро. Похлопывающем ее по колену.

— Это запах того парня, который столкнул Том-Тома на рельсы.

— Может, он пытался тебя запугать?

— Каким образом?

— Ну, он все-таки нарисовал виселицу на твоем зеркале.

— Скорее уж он хочет меня убить.

— Если бы это было так, он бы толкнул тебя под поезд или подстерег здесь в темноте.

«Верно. Я не могу исключать такую возможность».

— Но зачем ему меня запугивать?

— Может быть, дело в Фелин, и он хочет, чтобы ты не лезла не в свое дело.

Алина покачала головой.

— Откуда, черт возьми, он может знать, что я замешана?

— Справедливо. Он должен знать тебя. Возможно, очень хорошо. Дверь была заперта на два оборота, и я не увидел никаких следов взлома. Поэтому спрашиваю: у кого, кроме тебя, есть ключ от этой квартиры?

— Ни у кого, только… — Алина замолчала. Снова возникло жгучее желание выпить, на этот раз чего-нибудь алкогольного.

Она не осмелилась произнести его имя. Но был только один человек, которому она дала запасной ключ после переезда и еще не попросила вернуть обратно.

Нильс.

— Нет, ни у кого. — Она решила сменить тему. — Давай не будем терять времени, лучше сосредоточимся на Фелин. Там полно материалов о Томасе Ягове и плейлисте, с которым мы еще не разобрались.

— Не говори так, — возразил Цорбах, следуя за ней из ванной обратно на кухню.

— Что ты имеешь в виду?

— Я снова прошелся по песням в плейлисте Фелин. И теперь, кажется, знаю, что она пытается нам сказать.

— Серьезно?

— Да. Но боюсь, это не то, что мы хотим услышать.

— Слишком туманно? — спросила Алина.

— Слишком чудовищно, — ответил Цорбах.

 

Отправить