Эмилия Ягов

 

«Гематомы размером с кулак на руках, груди, спине. Следы укусов с подкожными кровоизлияниями на правом бедре. Ощутимая припухлость на затылке, глубокие царапины и новые укусы на спине. Ожог от сигареты на внутренней стороне левого бедра».

Список травм Эмилии, который зачитала пожилая врач с суровым лицом, казался бесконечным. Как и боль, несмотря на укол. Полчаса назад ее нашли в луже у главных ворот. Едва живую. Выброшенную из машины своих мучителей. Ровно так, как она сама заказала и оплатила.

«Завтра сделаем детальный стоматологический осмотр, когда приедет наш дантист. Пока вижу, что у вас сломан правый передний резец. Дотянете до завтра, Бекки?»

Эмилия кивнула седовласой женщине, представившейся доктором Либерштетт, чей американский акцент куда больше подходил к вымышленному имени, которое она дала врачу.

Хотя бы псевдоним на этот раз не забыла, в отличие от «супермаркета». Времени вспомнить было предостаточно после того, как она пришла в себя в больничном кабинете, обставленном в старомодном стиле: белые эмалированные шкафчики для лекарств и картотек, педантично убранный стальной стол с ламинированной столешницей и довольно древнего вида гинекологическое кресло под круглой лампой.

Эмилия напрочь стерла из памяти все, что было от момента, когда крепкие руки схватили ее и уложили на носилки, до пробуждения в этом процедурном кабинете. Даже не помнила, как ее избавили от грязной, пропитанной дождем и кровью одежды и натянули грубую льняную рубаху.

«Сможете поговорить о том, что с вами случилось, Бекки?» — спросила Либерштетт, делая записи от руки, пока Эмилия сидела на краю кушетки, где только что врач обрабатывала ее раны.

««Моего ребенка похитили. Я уверена, ее держат здесь. Я не нашла другого способа добраться до Фелин, кроме как нанять извращенцев-незнакомцев, чтобы меня избили – раз уж вы принимаете только жертв насилия».

Разумеется, правду раскрывать было нельзя, поэтому она уклончиво бросила: «Вообще-то, ничего не случилось».

Не потому, что ей было стыдно. А потому что где-то в сети читала: отрицание – типичный симптом женщин, переживших мужское насилие. Поэтому она и глаза опустила, отвечала коротко, робкими фразами. «Я абсолютно в порядке».

Либерштетт сняла очки, которые надела для заполнения карты. «Понимаю, вам тяжело. Но послушайте, Бекки, я управляю отелем «Амброзия» не первый день. Вижу, когда человек нанес травмы себе сам. Вижу, когда это нечаянное падение. И понимаю: когда мужская рука однажды «соскользнула» — пусть меня простят за это неудачное выражение — это никогда не может служить оправданием.

Ненавижу насильников. Но есть медицинская разница между красным пятном на щеке и теми жестокими травмами, что у вас. Ваши раны, ссадины и синяки настолько свежи, что все случилось за последние часы. Если назовете имя подонка, возможно, схватим его еще сегодня».

«Не знаю», — сказала Эмилия, впервые за вечер сказав правду. Она даже лиц не помнила тех людей из «супермаркета», которым заплатила за то, чтобы ее били ногами, кулаками, прыгали на ней и пытали всеми доступными способами, пока те не отнесли ее без сознания к машине и не привезли на Швиловзее.

«Здесь вы в безопасности. Мы защищаем всех гостей от мучителей: заборы, видеонаблюдение, инфракрасная сигнализация. Стоит постороннему лицу ступить на территорию — с озера, из леса или с дороги — я мгновенно получаю уведомление на телефон».

«Значит, Цорбах был прав. Это действительно крепость».

— Не знаю, — повторила Эмилия, начиная выдуманную историю.

— Я была в баре.

— Где?

— В Потсдаме, какой-то паб в Голландском квартале.

— Одна?

— Мне было одиноко. Муж ушел.

— Что случилось?

Эмилия коснулась шишки на голове.

— Там вечером столы убирают для танцев.

— Так вы танцевали?

— Да. И пила.

— Полагаю, оставили напиток без присмотра на стойке?

«Хорошо, очень хорошо», — подумала Эмилия, впервые за долгое время почувствовав слабое облегчение. Не придется выкладывать свою рыхлую легенду в одиночку. Либерштетт сама вела ее по ложному пути. Оставалось кивать и соглашаться с версией, что кто-то подмешал ей в джин-тоник снотворное.

— Так что вы не помните, как покинули бар и с кем?

— Нет. Очнулась только у ваших ворот, когда кто-то поднял меня и занес внутрь.

— Якоб, моя правая рука.

Либерштетт приложила два пальца к губам, словно прося Эмилию помолчать — вероятно, жест неосознанный.

— Откуда вы знаете об «Амброзии»?

«Цорбах и Алина рассказали».

— Я… не уверена.

Либерштетт вздохнула и снова надела очки.

— Ладно, понимаю. Давайте пока не углубляться. Якоб отведет вас обратно в комнату. Отдохните, завтра, после утренней группы, поговорим, как только освобожусь.

Врач закрыла папку на столе и поднялась.

— Это очень любезно, — сказала Эмилия, — но я, пожалуй, лучше пойду домой.

В голове она уже репетировала диалог, который должен был начаться с попыток Либерштетт убедить ее остаться хотя бы до обработки ран и вызова полиции. Она бы недолго протестовала, но согласилась бы на ночь — на случай, если те люди все еще ждут снаружи.

Однако Эмилия не ожидала, что Либерштетт даже не вступит в дискуссию, произнеся лишь:

— Ни при каких обстоятельствах. Пока вы не покинете «Амброзию».

— Простите? Разве это не мое решение?

— Нет.

— Нет?

— Пока я не разберусь, кто вы такая.

— Что это значит?»

Эмилия почувствовала, как по телу разливается угрожающая оцепенелость, вызванная не обезболивающим, а словами Либерштетт.

— Знаете что, Бекки? Все это весьма странно. О нас и этом месте знают единицы. Мы дорожим конфиденциальностью. Не рекламируемся; нас рекомендуют из уст в уста. Поэтому крайне маловероятно, что те, кто вас мучил, вдруг решили подбросить вас именно сюда после садистской оргии. Фактически, это невозможно.

— Вы задаете мне вопрос?

Качая головой, Либерштетт приблизилась.

— Нет, я лишь констатирую, что записи камер наблюдения повергли меня в недоумение, Бекки. Они отчетливо показывают, как вас вытащили из багажника темного BMW универсала двое мужчин и швырнули у ворот, словно тушу мяса. Без документов, без телефона. Без всего, что могло бы вас идентифицировать. А номер BMW, к несчастью, был так заляпан грязью, что даже курьер отправить не получилось.

«Курьер?»

— Но тогда вы же видели, что я говорю правду. И что их было несколько.

Либерштетт кивнула.

— Как я сказала, мысль, что насильники сами привезли вас в «Амброзия», немыслима. Бессмыслица. Разве что вы им сами сказали, куда ехать. Что объяснило бы и эту записочку с нашим адресом, найденную у вас в кармане брюк».

Эмилия закрыла глаза, ощутив, как кровь приливает к щекам.

«Они обыскали меня».

— Но зачем вам это, Бекки? Понимаете, пока я не разгадаю эту головоломку, пока не узнаю, кто вы на самом деле, боюсь, не могу вас отпустить.

Обувь этой странной женщины, управлявшей еще более странным «отелем», скрипела, когда она шла к двери. Прежде чем открыть ее и позвать «правую руку», она бросила:

— О, и прежде чем в вашей голове родятся глупые идеи, Бекки, знайте: система наблюдения, о которой я говорила, гарантирует не только вашу безопасность внутри. Она работает в обе стороны.

— Что вы имеете в виду? — Оцепенение сжимало горло.

— Ну, она не просто не пускает незваных гостей внутрь.

«Она никого не выпускает наружу!»

Либерштетт не пришлось договаривать. Эмилия без слов поняла, какую роковую ошибку совершила.

 

Отправить