Бекки.

 

Она никогда не бывала в таком доме и представить не могла, чтобы оказаться здесь по собственной воле.

Хотя, подумала она, «собственная воля» – понятие растяжимое в нашем обществе. Большинство ее знакомых бросили бы работу завтра же, выиграв в лотерею. Они трудятся из страха, по необходимости, чтобы не лишиться своего образа жизни. Деньги подменили свободу выбора. Возможно, это роскошь – проблема для квалифицированных специалистов, штурмующих рынок труда. Но не для жалких созданий, готовых за горсть евро крушить тело и душу в «Супермаркете 69».

– Чего, черт возьми, тебе надо? – прохрипело бородатое лицо, возникшее в глазке. Укрепленная дверь была одним из многих переделок нового владельца. Заметных лишь вблизи. Со стороны здание у станции Весткройц все еще напоминало обанкротившийся дисконтер. Поддельный кирпич ржавого оттенка, крыша из коричневой черепицы, обязательная парковка у входа с заклеенными скотчем стеклянными дверями. Синей вывески с логотипом, разумеется, не было. Зато парковка была забита под завязку, словно в канун праздника.

– То же, что и всем, – бросила она в ответ бородачу, чьи глаза светились в полумраке адским багровым отблеском – возможно, отблеском внутренней подсветки.

Она молилась, чтобы не упасть. Колени подкашивались, словно студень, а шаткое равновесие становилось все хуже с той секунды, как она вышла из машины.

– Только для мужчин, – процедил он в глазок.

– Мне нужны мужчины, – сказала она. Вышибала осклабился. – Да ну?

Сначала захлопнулся глазок, затем щелкнули замки тяжелой двери.

Ей пришлось отступить, чтобы войти.

Шаг назад, два шага вперед. Вот он, путь в преисподнюю.

В тусклом свете человек, открывший дверь, напоминал плохую восковую копию небритого Дональда Трампа. Тот же пробор, нависающий, как капот, веки с розоватым перламутром, глубокие борозды у носа и массивное тело, плывущее в мешковатом синем костюме. Не хватало лишь красного галстука, зато на пальцах красовались два перстня-печатки, явно приспособленных для драки.

– Добро пожаловать в самый офигенный супермаркет на свете. – Он рассмеялся и кивнул приглашая следовать за ним. Но первое впечатление от заведения шокировало ее настолько, что выполнить указание было трудно.

Внутри многофункционального здания царила все та же атмосфера дискаунтера, только вместо бананов или салата во фруктово-овощном ряду у входа красовались дилдо, вибраторы и прочие игрушки для взрослых.

– Тележка тебе не понадобится, – усмехнулся «Трамп».

Несколько тележек – чисто для антуража – стояли у бывших касс, где под грустные мелодии сидели топлесс девушки. На экранах терминалов бушевали фильмы категории XXX.

– Эй, я сказал – за мной! – «Трамп» уже миновал «фруктово-овощной» отдел. Они свернули в проход между стеллажами, холодно украшенный серпантином, голыми гипсовыми греками, пустыми магнумами от шампанского и презервативами.

Проход вывел их в центр бывшего магазина, где уцелела лишь мясная витрина с вывесками. Они, без сомнения, вызывали волчий оскал у перевозбужденных женоненавистников, впервые посещающих этот бордель, но у нее лишь сжимали сердце. Как и вид совершенно голых девочек-подростков, танцующих за витриной под грохочущий с потолка топ-40.

Одна из них даже лежала в стеклянной витрине с табличкой между ног: «Акция!».

Она заметила, как изменились блуждающие взгляды девушек, когда она появилась рядом с «Трампом». Одни надеялись на клиента, другие страшились его. Все видели в ней конкурентку, отсюда и презрение в глазах.

– Спокойно, она тут не по вашей части, – бросил «Трамп».

Она ускорила шаг, сбитая с толку и мужскими взглядами. Они развалились на бархатных диванах, потягивая шампанское, у некоторых на коленях уже сидели «дамы». Человек десять, если не больше. Хотя приглушенный свет не позволял разглядеть их глаза, она ощущала себя оцениваемой добычей. Группа парней в одинаковых белых футболках присвистнула ей вслед. Похоже, мальчишник, где жениху дают последний шанс унизить проститутку перед браком.

– Шагай!

Она проследовала за вышибалой сквозь бисерную завесу в заднюю часть бывшего супермаркета, где из фанерных листов на скорую руку сколотили квадратные боксы. Сверху они были открыты, и сквозь грохот музыки явственно доносилось все, что происходило внутри. Ей хотелось заткнуть уши, заглушить стоны, визги и хрипы, но она уже зажимала нос от тошнотворной вони пота и спермы.

«Трамп» свернул налево, распахнул дверь в настоящий кабинет с кирпичными стенами и оштукатуренным потолком. Здесь он оставил ее наедине с человеком, который сперва показался застенчивым. А затем – психопатом.

– Она мужчин ищет, Пит, – сказал «Трамп» слегка сутулому боссу за массивным столом и закрыл дверь. Чем дольше она вглядывалась в бегающие глаза высокого, худого, лысого мужчины, тем холоднее становилось в кабинете.

– Ладно, дорогая, что конкретно тебе нужно? – спросил Пит, приглашая сесть на диван напротив стола.

Она лихорадочно искала в памяти название сексуальной практики, недавно попавшейся ей в медицинском журнале как крайне опасная. Вспомнив, она едва поверила, что произнесла это слово. Потом усомнилась, понял ли ее Пит – он смотрел с таким недоумением. Но когда он сладострастно облизнулся, она поняла: он знаток языка извращений.

– Почему? – спросил он.

– Потому что мне это нравится, – прошептала она, с трудом сдерживая тошноту. Было вполне возможно, что этим ей еще не раз придется заняться позже вечером.

– С чего ты взяла, что у нас есть такое?

– Ваш онлайн-слоган: «В секс-супермаркете можно купить все. Если чего-то нет у нас – этого не существует».

– Пустая реклама. Ты первая, кто всерьез воспринял эту болтовню, – усмехнулся Пит.

От него пахло кофе, но странным образом это не усиливало тошноту. Возможно, паника уже парализовала способность тела реагировать.

– Ладно. Топпинг. Допустим, я могу это устроить. Как тебе?

– Один мужчина, или несколько. Жестко. – Она сглотнула. – Насколько далеко можно зайти?

– Табу нет. Одно условие: потом отвезете меня вот по этому адресу.

Она протянула ему заранее заготовленный клочок бумаги. – Это не за углом, – заметил он.

– Я хорошо заплачу.

Глаза Пита блеснули. – Пять сотен? Наличкой?

Кивнув, она достала из кармана брюк смятые купюры. Пит ухмыльнулся, как озорной пацан. Может, он думал, что его разыгрывают, но сейчас, шурша деньгами в пальцах, выглядел предельно довольным собой и миром.

– Что ж, – он потянулся к телефону. – Слобо? Скажи Пали. Встретимся в старом холодильнике через пять минут. У меня тут одна, с кем можем выбить все дерьмо. Женщина, уже оплатила. Настоящие. Что…? Секунду. – Прижав трубку к плечу, он наклонился к ней. – Как тебя зовут, дорогая?

– Меня…?

Черт. Она так перепугалась, что забыла псевдоним. Бекки. По второму имени, Ребекка. Черт, именно так она хотела назваться, но вспомнит об этом позже. Когда мужчины будут бить ее так сильно, что от боли она обмочится.

Но сейчас, в панике, она не смогла думать ни о чем, кроме истинного имени. И пробормотала: – Эмилия. Меня зовут Эмилия Ягов.

Александр Цорбах.

 

— Ты совсем, блин, мозги потерял?! — Стоя орал так, что трубка задрожала у меня в руке.

— Что случилось? — Невинно поинтересовался я, вылезая из машины, брошенной кое-как прямо перед перекрестком Альт-Моабит и Готцковскиштрассе.

— Не прикидывайся дурачком. Ты слинял с места преступления?

Фраза «Понятия не имею, о чем ты» окончательно столкнула моего бывшего коллегу по полиции в пучину ярости.

— Как же не знаешь!

За его спиной слышались голоса, хлопали дверцы машин. Что-то хлюпающе хрустнуло под кожаными подошвами Стоя — он явно сам прибыл на место и использовал время, пока криминалисты копаются, чтобы устроить мне ад.

— Речь о мертвой женщине в Альбрехтс Теерофен и ее младенце с гипотермией.

Слава Богу. Я вздохнул с облегчением и вжался в подъезд дома на Готцковскибрюкке, прячась от мелкого дождя. Чуть не сорвалось: «Значит, младенец еще жив» — это выдало бы меня с головой. Я завернул беззвучного ребенка, дыхание которого едва ощущалось, в плед из багажника и ждал скорую, наблюдая издали за ее мигалками. Когда она остановилась перед гаражами, я передал вялого младенца Алине, юркнул в машину и рванул с места — парамедики наверняка это заметили. — Не считай меня идиотом! — рявкнул Стоя.

Я уже собирался открыть дверь ключом, который дала мне Алина, но она оказалась не заперта. Испытывая благодарность за это тайное убежище — ее бывшую квартиру — я прошёл мимо почтовых ящиков.

Пару дней назад я вскрыл третий слева, с ее именем, чтобы достать письмо доктора Рея. — Твоя подружка уже наврала с три короба. От тебя я такого же бреда слышать не хочу! — Стоя не унимался, а я продолжал врать.

— Я не видел Алину со вчера.

— О, а с чего ты взял, что я о ней?

— У меня всего одна подруга, — сказал я. Строго говоря, это было неправдой; по сути, у меня ее не было с тех пор, как она отказалась от меня.

— Неужели ты думаешь, я поверю, что слепая баба просто так гуляла до Альбрехтс Теерофен и шарилась по заброшенным гаражам?

— Алина больше не слепая.

На решетчатой двери древнего лифта в подъезде красовалась, наверное, самая популярная табличка в Берлине: «не работает». Так что лестница была моей единственной дорогой, хотел я того или нет.

— Ей пересадили роговицу.

— И все равно видит меньше крота в подземелье. Хватит нести чушь, Алекс! Я точно знаю, ты приехал сюда с Алиной. И понимаю, почему ты не хочешь провести последние часы перед тюрьмой в моем кабинете. Но, черт возьми, речь идет о жизни ребенка! Мне нужно твое свидетельство!

С каждым вторым шагом левое колено хрустело, будто в нем мнутся пузырьки упаковочной пленки. — Объяви в розыск Томаса Ягова, — сказал я.

— Алина уже сказала. Якобы она узнала «Фольксваген-Гольф» отца Фелин по звуку зажигания.

— У нее слух как у летучей мыши.

На третьем этаже я остановился у двери, не в силах понять — она была коричневой и плохо перекрашенной в белое, или наоборот. На упаковочной ленте, заменявшей табличку под ручкой, черной несмываемой пастой было выведено: «Григориева».

— Но ты же его видел! — снова завелся Стоя. — И если это так, твое показание куда весомее в суде.

— Сперва поймай Ягова и доведи дело до суда. К тому времени я уже буду в кутузке и найду время тщательно перебрать воспоминания.

Я положил трубку и открыл дверь в квартиру Алины. Из темноты прихожей ударил запах затхлости. Было так холодно, что я был уверен: увижу собственное дыхание, как только найду чертов выключатель.

На ощупь пробравшись в гостиную, я нашел его прямо у двери, но толку было мало. Когда я щелкнул, лампочка под потолком мигнула и погасла навсегда.

Я сел в полумраке в плюшевое кресло рядом с диваном. Когда я впервые пришел к Алине в ее квартиру в Пренцлауэр Берге, я удивился, что у нее вообще есть лампочки и зеркало в ванной. Она даже картины на стенах развесила. Это был еще один урок, открывший мне мир слепых, о котором я не знал до нашей роковой встречи. Потому что, конечно, незрячим нужны лампочки, картины и зеркала — чтобы их зрячие гости не пялились в темноте на голые стены.

Я подумал, не вытащить ли сим-карту из телефона, но решил положиться на вечный дефицит кадров в берлинской полиции. Вряд ли кто-то станет меня искать этой ночью. К тому же, я хотел быть на связи для Алины, когда Стоя отпустит ее после допроса.

«Кто эта мертвая женщина с ребенком? Томас убил ее?»

«Какая связь у нее с Фелин?»

В равной мере усталый и взвинченный, я закрыл глаза и, кажется, понял, почему Алина чувствовала себя увереннее в защитных очках. Полная тьма мгновенно обострила остальные чувства. Я слышал, как кровь стучит в висках, ощутил мурашки под пальто и вдруг осознал, как отчаянно мне нужно в туалет.

Я нашел ванную, где под раковиной автоматически зажегся ночник с датчиком движения. Света хватало, чтобы разглядеть полосы пыли в раковине, которой не пользовались неделями. Они идеально совпадали с темными мешками под моими глазами, ставшими еще больше за последние часы.

Я закрыл глаза не потому, что не выносил вида своего изможденного лица, а чтобы упорядочить мысли. «Правильно ли я расслышал Алину?»

«Да».

Я был почти на сто процентов уверен: она говорила, что не была в квартире неделями. И все же в ванной я уловил не только застоявшийся, прогорклый запах давно неиспользуемого санузла.

Но еще и резкий, дорогой одеколон.

«Как это возможно?»

Аромат был древесным, с нотками перца и неуловимой пряности. Если бы мне пришлось описать его, я сказал бы: запах леса после короткого летнего ливня.

Аромат, который кто-то оставил здесь совсем недавно... или принес на себе.

Скорее всего, тот же, кто нарисовал на пыльном зеркале...

Виселицу.

 

Отправить