Один цикл светофора. Всего три минуты, в течение которых мимо проехал полицейский эскорт на мотоциклах, заблокировав перекресток у клиники Вирхова. Должно быть, прибыл важный пациент или какой-то политик, чтобы прочитать лекцию в аудитории Шарите. Это стоило нам еще пяти минут. Когда мы наконец смогли тронуться, Ягов был уже на несколько километров впереди, и я был уверен, что наша погоня окажется бесплодной, потому что вплоть до съезда на Испанскую аллею казалось, что отец Фелин действительно едет домой. Но потом...

— Он едет дальше, — сказал я.

— Из города?

— Да.

— Потсдам?

— В ту сторону.

Одной из многих черт, которые мне нравились в Алине, была её привычка молчать в стрессовых ситуациях. В отличие от Эмилии Ягов, она не заполняла время ненужной болтовней, а использовала затишье, чтобы подумать. Я практически слышал, как её острый ум грохотал, словно старый драндулет на брусчатке. Интересно, задавала ли она себе те же вопросы, что и я? Например, зачем я преследую Ягова. Действительно ли я надеялся, что он может иметь отношение к исчезновению дочери? Думал ли я, что смогу раскрыть дело сегодня ночью? Тот факт, что он солгал жене о родительском собрании, еще не означал, что он приведет нас к дочери.

Мертвой. Или живой.

Хотя... место, которое он выбрал для следующей остановки, указывало скорее на первое.

Алина попросила меня повторить местонахождение «Гольфа» Ягова, до которого было еще не меньше пятнадцати минут езды.

— Альбрехтс Теерофен.

— Это завод?

— Нет, так называется местность.

— Никогда не слышала. Это все еще Берлин?

— Трудно сказать, — ответил я. — Официально это Ванзее. Но Ягов находится примерно там, где раньше проходила Стена. Может быть, уже и Тельтов.

Алина почесала шею в том месте, где над воротником толстовки виднелась часть странно нарисованной татуировки. Амбиграмма: слово-картинка, меняющее значение в зависимости от угла зрения, если видеть татуировку целиком. Мне довелось рассмотреть её в ту единственную ночь, когда мы с Алиной были близки на моем плавучем доме. Скорее акт отчаяния, чем страсти; в конце концов, мы оба тогда едва избежали смерти. Если стоять лицом к Алине, татуировка читалась как «Luck» — удача. Но когда я в тот раз обнял её сзади и взглянул через плечо, татуировка на моих глазах превратилась в слово «Fate» — судьба.

Удача или судьба?

Этот вопрос, определявший жизнь Алины как никакой другой, был вытравлен на её коже навсегда.

Было ли случайностью то, что мы встретились, везением, или же судьба определила, что мы снова должны преследовать подозреваемого в поисках пропавшего ребенка?

— Ладно, мы знаем, что Томаса Ягова точно не было на родительском собрании, — сказала Алина. — Но он ведь мог встретиться с коллегами, чтобы выпить после, верно?

— Маловероятно.

— Почему ты так говоришь?

— Секунду, — сказал я, и следующие несколько минут мы снова провели бок о бок в молчании, пока я ехал по неосвещенной дороге параллельно каналу, которая становилась все уже, пока не уперлась в тупик, и нам пришлось остановиться.

— Скажи мне, что ты видишь! — взмолилась Алина, когда мы вышли. Она потянулась после долгой поездки — почти полтора часа, — которая привела нас в эту неприятную пустошь. Я сложил ладони лодочкой и подышал в них теплым воздухом. Здесь было на пару градусов холоднее, чем в Николасзее, который и сам по себе считался одним из самых зябких районов Берлина из-за малой населенности и обилия лесов и озер.

— Мы припарковались прямо под мостом автобана, — тихо сказал я ей. Судя по GPS, машина Томаса была еще в нескольких сотнях метров, но поскольку приемник был не слишком точным, он мог быть и ближе, просто я не видел его в темноте. — Мост стоит на огромных бетонных опорах, разрисованных граффити. Дорога пересекает канал метрах в тридцати над нашими головами.

— Тогда почему я не слышу ни шин, ни моторов? — так же приглушенно спросила Алина.

— Потому что мост закрыли после объединения Германии.

— Ладно, что здесь есть еще?

— Всякая всячина. Перед нами лес. Справа, под бывшим мостом автобана — гаражи. Судя по вывеске, раньше здесь ремонтировали машины.

— Раньше?

— Выглядит пустым и заброшенным, хотя в темноте трудно сказать наверняка.

Казалось, мы были вдали от цивилизации. Все, что я мог видеть, это то, что выхватывали фары: несколько хижин с плоскими крышами за опорами моста.

— Здесь больше никто не работает. — Перед нами лежал рай для вандалов. — Все окна выбиты, у здания нет половины крыши.

— Пошли.

Я взял Алину за руку — на этот раз она не сопротивлялась — и повел её ближе к гаражам, обходя горы лома и мусора. Помимо остовов машин, здесь были кучи старых аккумуляторов, мотки кабеля и бытовой мусор, вываливающийся из порванных пакетов. Шурупы, битое стекло и пустые пивные банки впивались в подошвы наших ботинок, замедляя ход.

— Здесь так темно, что ты можешь снять очки, Алина.

Я ожидал, что она откажется, но она действительно последовала моему совету, хотя поначалу держала глаза закрытыми.

— Я полагаю, ты хочешь осмотреть гаражи? — спросила она.

— Скорее руины. Но да. — Я ненадолго остановился. — Хочешь подождать здесь, пока я не вернусь? Если внутри столько же дряни, сколько и снаружи, я...

— Тшшш! — шикнула она, поднимая руку.

— Что такое? — прошептал я.

— Кто-то плачет?

Я не слышал ничего, кроме шелеста листвы на деревьях и, конечно, вездесущего шума города, от которого не скрыться даже на окраинах. Где-то всегда гудит мотор.

Но то, что я не уловил никаких человеческих звуков, ничего не значило, ведь по сравнению с Алиной, обладавшей слухом летучей мыши-сонара, я был практически глухим. Зато я увидел то, что она, вероятно, заметила не так быстро, как я, даже с открытыми глазами.

Свет!

Он мелькнул лишь на мгновение внутри ближайшего к нам гаража, метрах в двадцати.

Словно свечение мобильного телефона, активированного входящим звонком, прежде чем владелец сбросил вызов, свет вспыхнул в единственном уцелевшем окне.

И теперь снова погас.

— Что это? — спросила Алина, чувствуя мое напряжение.

Прежде чем я успел ответить, испуг сковал и её тело, когда мучительный крик пронзил ночь.

Плач младенца.

 

Отправить