Александр Цорбах

 

— Ты?

Алина отшатнулась так резко, что оступилась, и я испугался, что она рухнет прямо на стеклянный столик. Но прежде чем я успел подхватить её, она восстановила равновесие и закричала:

— ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?

— Дай мне объяснить.

— Я вызову полицию. — Она достала мобильный из кармана брюк. Тот самый, старый, которым могла управлять голосом.

— Не делай этого, — взмолился я. — Я просто хочу поговорить.

— А я не хочу с тобой разговаривать. Ты, должно быть, спятил. Погоди... — Она осеклась. — Разве ты не должен быть в тюрьме?

— Послезавтра.

— Теперь это случится раньше.

Если бы я не знал правды, то подумал бы, что она пристально смотрит на меня сквозь свои непрозрачные очки. Эти чудовищные штуковины не могли скрыть того факта, что за последние пару лет она почти не изменилась.

На самом деле Алина, которой сейчас было тридцать, выглядела даже моложе и симпатичнее, чем я запомнил, возможно, благодаря огненно-рыжим волосам. Похоже, она по-прежнему выбирала новый парик каждый день, подстать своему настроению. Сегодня она остановила свой выбор на образе непокорной Пеппи Длинныйчулок.

Рыжий цвет её заплетенного в косы парика гармонировал с блеском на полных губах, которые сейчас дрожали от гнева.

— Где доктор Рей?

— Застрял в лифте.

— Ты что...? — Она покачала головой и выставила руку в защитном жесте. — Впрочем, мне плевать, как именно ты умудрился вырубить электричество. Ты явно сошел с ума.

— Пожалуйста, я просто хочу поговорить.

— И поэтому ты вламываешься к моему психиатру?

Что было не так уж сложно, поскольку для новостройки здесь здорово сэкономили на защитных дверях. Моего старого набора отмычек оказалось вполне достаточно и для щитовой в подвале, и для входной двери. У Рея в кабинете даже не было работающей сигнализации, хотя, вероятно, в психиатрической клинике красть особо нечего. Полагаю, в фирме по аукционам недвижимости этажом ниже дела обстояли иначе.

— Это взлом с проникновением, незаконное удержание... — Она прервала перечисление моих преступлений. — Стоп, а как ты меня здесь нашел?

Я предложил Алине покинуть здание (по правилам, техник должен был появиться в течение тридцати минут после срабатывания тревоги в лифте), но она, кипя от ярости, отказалась сдвинуться с места ни на дюйм. Так что мы остались.

— Один мой коллега дал мне твой новый адрес. Я звонил в дверь и прождал тебя половину ночи, но ты не пришла домой. Тогда я порылся в твоем почтовом ящике и наткнулся на счет от твоего психиатра. Твои приемы у него по средам и пятницам, всегда в одно и то же время. Я надеялся, что ты не нарушишь график.

Счет Рея стал настоящей удачей среди вороха рекламных листовок. Ветхий, проржавевший почтовый ящик в грязном подъезде берлинской многоэтажки буквально трещал по швам от спама и рассылок. Я просто потянул за крышку, висевшую на петлях, без особой надежды найти хоть какую-то зацепку о местонахождении Алины. В конце концов, кто пишет письма слепым? Но счета, конечно, рассылаются автоматически.

— Мой почтовый ящик? — Она болезненно рассмеялась. — Ладно, давай добавим к списку сталкинг и нарушение тайны переписки или как там это называется. Короче, я звоню копам.

Я раздумывал, рискнуть ли мне подойти и коснуться её, но решил действовать наверняка.

— Пожалуйста, выслушай меня! Я пытался связаться с тобой через Джона.

Её лучший друг недвусмысленно дал мне понять, что Алина не хочет иметь со мной ничего общего. Она считала меня, по её выражению, «магнитом для боли». Каждый раз, когда наши пути пересекались, она становилась на шаг ближе к смерти, так она сказала. Учитывая то, через что мы прошли вместе, я не мог этого отрицать. Поэтому я оставил её в покое на какое-то время, оборвал связь. Когда я попытался связаться с ней снова, прежде чем отправиться за решетку, я не смог найти её ни по одному из известных мне адресов. Только Джон ответил на звонок; он был в аэропорту Лос-Анджелеса.

— Он сказал мне, что ты улетела с ним в Штаты.

Алина простонала.

— А когда ты понял, что Джон соврал, тебе не пришло в голову, что может быть веская причина, по которой я больше никогда не хотела с тобой общаться?

— Дело не во мне, а в жизни молодой девушки, которая исчезла.

— Ты издеваешься? — бросила Алина, задирая толстовку.

Её пупок пересекал рваный десятисантиметровый шрам.

— Посмотри на сувенир, который оставил мне наш знакомый в прошлый раз, когда мы освобождали девушку. И это только тот, который ты можешь видеть. — Она вытерла нос локтем, как маленький ребенок, у которого всё лицо в соплях.

Или как женщина, которая плачет.

— Я понимаю твой гнев, Алина, — сказал я как можно мягче. — Но, пожалуйста, не вини меня за то, что с тобой сделал кто-то другой.

«Или с нами».

Она кивнула и даже слегка смягчила тон, хотя в голосе всё еще звучало раздражение.

— Я не виню. Я просто не хочу снова быть втянутой в твое дерьмо, Алекс. Мы оба... — Она, казалось, подбирала правильные слова. Найдя их, она начала фразу заново, указывая теперь на свои глаза, скрытые за очками. — До встречи с тобой у меня, может, и была инвалидность, но, по крайней мере, у меня была полноценная жизнь.

— Я знаю.

Алина была той, кого журналисты любят называть «экстремально слепой». Дочь строительного подрядчика, она выросла в Калифорнии, где в возрасте трех лет наполнила водой литровую банку в сарае. По глупости, внутри оказался карбид кальция. Хотя в результате взрыва она потеряла зрение, это не помешало ей в восемь лет требовать, чтобы ей разрешили переводить других учеников через дорогу. Алина просто отказывалась признавать, что она чем-то отличается от своих зрячих друзей.

В семнадцать её задержала полиция за то, что она развозила своих пьяных друзей по домам. На машине! Посреди ночи, с опущенными стеклами, она ехала через весь городок, полагаясь на свой сонарный слух. Она заняла третье место в соревнованиях по виндсерфингу среди двухсот зрячих участников; путешествовала с рюкзаком по Азии, где изучила технику шиацу, а позже выучилась на физиотерапевта.

Людям, которые плохо её знали, казалось странным, что Алина придает такое значение своей внешности, но она делала это по той же причине, по которой отказывалась использовать трость. Она хотела, чтобы в ней видели человека, а не инвалида. Она не позволяла ничему в жизни становиться проще или сложнее только из-за несчастного случая в детстве. По этой причине она носила броскую одежду, подчеркивающую фигуру (как обтягивающие бордовые вельветовые брюки, что были на ней сейчас), делала макияж и татуировки.

— Но потом мы встретились, и внезапно моя жизнь стала состоять только из тревоги, ужаса и насилия.

Я кивнул и вынужден был напомнить себе, что она не видит. По крайней мере, пока на ней эти очки. Я только что узнал, что ей сделали операцию, и это взволновало меня так же сильно, как и её знакомый запах, который я так давно не ощущал. И хотя она была недовольна результатом, сама мысль о том, что она может хоть что-то видеть — что в какой-то момент она, возможно, сможет составить мое визуальное представление, — одновременно будоражила и тревожила меня.

— Я просто не хочу, чтобы меня затянуло в твою воронку несчастий. Никогда больше.

— Хорошо, я понял, — искренне сказал я. — Просто выслушай меня минуту, ответь на пару вопросов, и я снова исчезну из твоей жизни, идет? Господи, меня же закроют. Тебе ничто не угрожает.

Она отвернулась от меня.

— Не ври мне! Пропавшая девушка, кто бы она ни была, — это просто предлог. Дело ведь не в ней, правда? Дело в тебе.

— Ты ошибаешься, — слабо возразил я, потому что Алина задела за живое.

Как ни стыдно было в этом признаться, в какой-то степени Фелин действительно была лишь средством для достижения цели. Оправданием для меня, чтобы прибегнуть к крайним мерам и снова связаться с Алиной. Я хотел увидеть её хотя бы в последний раз перед тюрьмой. И всё же девушка меня волновала. Меня всегда волновали дети.

— Её зовут Фелин, — сказал я. — Твоя бывшая пациентка из больницы Фридберга.

Она повернулась ко мне, и на мгновение мне снова показалось, что она смотрит на меня сквозь эти очки.

— Фелин Ягов.

— Она самая.

— Её похитили? — Алина звучала так же, как я себя чувствовал, когда она рассказала мне об операции на глазах. Ошеломленно. С трудом подбирая слова.

— Ты не слышала об этом деле? — удивился я; сенсационные репортажи шли потоком. Алина следила за новостями через приложение, которое зачитывало последние сводки вслух, или, по крайней мере, делала так раньше. — Полиция тебя не допрашивала?

Она покачала головой.

— Я была в реабилитационном центре, — ответила Алина. Она выглядела потрясенной.

— Из-за операции?

Она снова подняла руку. Два серебряных браслета звякнули друг о друга.

— Пожалуйста, я не хочу об этом говорить.

Новости выбили её из колеи. Она снова села на диван, медленно качая головой.

— Как давно она пропала?

— Три недели назад Фелин вышла из дома в 7:15, как делала каждое утро, и поехала на велосипеде к станции Николасзее. Оттуда пять минут на поезде до Груневальда, где она снова садилась на велосипед и ехала в школу. Но в тот день она так и не добралась. Скорее всего, она даже не села в поезд, потому что её велосипед нашли в Николасзее, в подземном переходе у станции. С тех пор никаких признаков жизни, ни свидетелей, ни требований выкупа.

Алина нервно коснулась губ.

— Насколько хорошо ты её помнишь?

— Очень хорошо, потому что она была необычной. Умная, жизнерадостная. Разговоры во время сеансов терапии были очень живыми. Она говорила мне, что хочет стать музыкантом, но это будет сложно, потому что её отец очень строгий и старомодный. Ей не разрешалось иметь ни мобильного телефона, ни компьютера — кроме как для учебы, — ни даже радио, чтобы черпать вдохновение в современной поп-музыке. Мне было её жаль.

Алина сухо кашлянула, и я налил ей стакан воды из графина, который психиатр предусмотрительно поставил рядом с коробкой салфеток.

— В отличие от всех своих друзей, она не могла слушать любимые песни или хотя бы ловить их по радио. Мне стало так грустно, что в конце лечения я подарила ей свой MP3-плеер.

— MP3-плеер?

— Да. Это был промо-сувенир. На самом деле довольно крутая штука, потому что он выглядит как часы, и его носят на запястье. Там очень мало функций, и даже не все они работают, потому что дешевый сенсорный экран сильно поцарапан. Но Фелин могла слушать музыку, если удавалось подключиться к беспроводной сети. Дома такой не было. А поскольку её отец ни в коем случае не должен был узнать, что у неё есть одно из этих «дьявольских устройств», эти «часы» были гениальной маскировкой.

У меня отвисла челюсть. Испытывая эйфорию и тревогу в равной мере, я сказал:

— Ты понимаешь, что ты мне только что сказала?

 

Отправить