Алина Григориева.

 

— Господи, да что не так с вашим лифтом? — Алина чувствовала, как волна гнева буквально вносит её в кабинет психиатра.

Едва он открыл дверь, она пронеслась мимо доктора Рея, ворча себе под нос. Не потому, что ей пришлось звонить в дверь трижды; она не была настолько мелочной. Нет, для её гнева была другая, гораздо более серьезная причина. И это так сильно терзало её, что впервые в жизни ей пришлось прибегнуть к помощи психиатра.

— У вас сегодня новый лосьон после бритья? Неважно. Да, да, я знаю, о чем вы думаете, доктор. Очки. Но я не могу без них. И погодите, прежде чем вы скажете «пока рано», позвольте мне прояснить одну вещь: возможно, я захочу всё вернуть назад. В смысле, сколько прошло после операции? Пять недель? А я всё еще на уровне развития младенца.

Алина была у доктора Рея уже четыре раза за две недели и к этому моменту запомнила планировку его кабинета. Причина, по которой она так много говорила, крылась не только в отчаянии: она использовала отражение звука, чтобы ориентироваться в пространстве.

— Врачи хлопают друг друга по плечу и говорят: «Вы делаете огромные успехи, фрау Григориева», — съязвила Алина, изображая преувеличенный энтузиазм хирурга, оперировавшего её в частной глазной клинике в Ганновере. — «Как чудесно, что вы так хорошо отреагировали на стволовые клетки из донорской роговицы, которые мы ввели вокруг радужной оболочки. Вы уже различаете тени и движение — это не всегда происходит так быстро после трансплантации, фрау Григориева. И уж точно не у того, кто ослеп в столь юном возрасте». Но знаете что, доктор? Мне плевать, что у других пациентов проблем больше, чем у меня. Я была слепой почти тридцать лет. Но до операции я могла отличить человека от мешка с мусором. А сейчас? Сейчас я живу в мире, состоящем только из клякс, непонятных узоров и размытых пятен. Я путаю шары с кубами, черт побери. Не говоря уже о том, что я сижу в кафе и гадаю, кто шаркает мимо меня: длинноволосый парень или лысая девица? Чёрт возьми, зрение ко мне, может, и вернулось, но я ни хрена не могу с ним сделать, потому что видишь-то мозгом, а не глазами. А мой мозг за последние десятилетия был запрограммирован неправильно, и он больше не способен мыслить пространственно. Я не понимаю, стою я перед линией на полу или перед ступенькой.

Алина знала, что в коридоре её голос звучит чуть глуше, а шум подошв её «мартенсов» на паркете становится более тусклым, как только она проходит вешалку для пальто. Через два шага после этого нужно повернуть налево, через двустворчатые двери в большую комнату для терапии, две трети которой занимал старый персидский ковер. Большой стеклянный журнальный столик и графины с водой на нём придавали её голосу слабое эхо. Как только сонарный слух Алины уловил это изменение частоты, она поняла, что через три коротких шага сможет уверенно плюхнуться на диван и подложить под спину две из трех подушек, что она и сделала. Продолжая всё время жаловаться:

— Они обещали мне золотые горы, если я соглашусь на эту новейшую операцию! «Вы снова сможете видеть. Вы откроете для себя совершенно новый мир спустя более чем двадцать лет!» А на самом деле я превратилась в тупую развалину, съедаемую жалостью к себе, спотыкающуюся в галлюциногенном море цветов и контуров, стоит мне только снять эти очки. Именно поэтому я точно не собираюсь избавляться от них в ближайшее время.

Схватившись обеими руками за массивную оправу, она дернула её, как пловец, пытающийся вылить воду из очков.

— В этих темных очках я почти так же цела, как и раньше. Если не считать того факта, что в результате операции я потеряла свой дар.

Алина впервые сделала паузу, чтобы перевести дух, и, как обычно, её доктор промолчал. Если кто и овладел искусством слушания в совершенстве, так это доктор Рей. Не в первый раз она задалась вопросом, имел бы разговор со стеной тот же эффект. Во всяком случае, это вышло бы дешевле. Почасовая ставка Рея была в четыре с лишним раза выше той, что Алина брала со своих пациентов на физиотерапии.

— Я знаю, вы сочтете это нелепым, но я всё равно скажу. Раньше я могла заглядывать в души своих пациентов. Я прикасалась к ним и наблюдала мир своим внутренним, зрячим оком. К сожалению, это работало только через боль. Мне нужно было сначала причинить боль себе.

Гнев снова вскипел в ней, пробивая очередную опасную трещину в защитной стене рассудка, которая есть у любого здорового человека.

Алина вскочила на ноги и поддалась безумному импульсу заглушить гнев болью. Наклонившись, она закатала правую штанину своих рваных джинсов до колена и замахнулась ногой, словно собираясь ударить по невидимому мячу. А затем со всей силы врезала голой голенью по кромке армированного стеклянного стола. Чтобы не закричать, она укусила себя за руку, хотя это и не сделало жгучую, палящую боль более терпимой.

— Не вставайте, — приказала она психиатру, со стоном ковыляя по персидскому ковру к месту, где сидел её терапевт. — Ох... Черт. Ощущение, будто в меня воткнули топор. Раньше, когда я касалась кого-то в таком состоянии, происходило нечто совершенно необъяснимое.

Алина нащупала плечи Рея и сжала их. До операции это был бы момент, когда появлялись видения — она так и не нашла лучшего слова, чтобы описать это. В это мгновение у неё случался почти внетелесный опыт, который она в своем раздражении так толком и не описала психиатру. Ведь боль не просто активировала её внутреннее око; казалось, она внезапно начинала видеть мир глазами того, к кому прикасалась. Но прямо сейчас...

Слово «ничего» вертелось у неё на языке, но она не смогла его произнести. Горло превратилось в засушливую пустыню, язык — в наждачную бумагу. Потому что, даже если это было не так, как до операции, то, что она чувствовала сейчас, не было «ничем». Это не было и видением, но это было пугающе реальное ощущение, хотя её рациональный разум и не мог найти ему объяснения.

— Кто вы? — спросила она мужчину, чьи руки сейчас ощупывала и который определенно «не был» доктором Реем.

В этом она была так же уверена, как и в том, что теперь находится полностью в его власти.

 

Отправить