Нос сломался со звуком треснувшего в камине полена. Кости пальцев стопы раздробились бесшумно, по крайней мере, их хруст потерялся в истошном крике мужчины.

При этом Милан даже не приложил всю силу, когда огрел жильца из люкса 213 дверью по носу и долбанул по пальцам ног.

«Уборка номера», – сказал он, когда дверь после минутного стука наконец открылась, но лишь на длину дверной цепочки. В просвете показалось помятое небритое лицо, уродливое и злое, как физиономия Джека Николсона в знаменитой сцене с топором из фильма «Сияние».

– Сейчас семь утра. Я ничего не заказывал, тупые мудаки.

– Но вы ведь Франк-Эберхард Энде?

– Да, и он сейчас надерет тебе задницу, – ответил мужчина лет шестидесяти.

Милан воспользовался секундами после слова «да», чтобы сделать два шага назад, разбежаться и реализовать план, который он разработал после двух часов сна в своем номере.

1. Постучать. 2. Ударить, 3. Допросить.

Первые два пункта были выполнены – Ф.-Э. Энде лежал, истекая кровью, перед ним на ковре. Одну руку он прижимал к носу, другую к раздробленной ступне, но обе были бесполезны – кремовый ковер с высоким ворсом все равно окрашивался в красный цвет.

– Фто тебе от меня нафо, прифурок? – крикнул Энде, шепелявя и очень невнятно.

Редкие седые волосы, которые, наверное, он обычно зачесывал на пробор, парусом стояли у него над головой. Серебристая пижамная куртка порвалась при падении. Милан увидел волосатый надутый живот и мужскую грудь такого размера, каким вполне могла бы гордиться шестнадцатилетняя девушка. Ниже пояса он был голым, маленький пенис полностью покрывали лобковые волосы.

– Отпусти меня! – закричал Энде, но не сопротивлялся, когда Милан схватил его за воротник и втащил из коридора в номер.

План люкса был таким же, как у Милана, только здесь окно выходило на побережье и обстановка была еще не испорчена. На светлом диване никаких подпалин, стеклянный журнальный столик без трещин. Изогнутый, как киноэкран, плоский телевизор все еще висел на стене; мини-бар находился в деревянной мебельной стенке, а не стоял, вырванный, посреди комнаты. Только высокая пружинная кровать в отдельной спальне была переворошена, будто среди абсурдного количества подушек Энде боролся со слоном.

– Фто тебе от меня нафо?

Спальня переходила в ванную комнату. Здесь Милан привязал свою жертву к полотенцесушителю поясом от висящего на двери гостиничного халата.

Затем включил воду в душе и ванне.

– Чтобы твои крики не разбудили других гостей, – объяснил он Энде, который злобно смотрел на него с пола. По мере того, как ослабевала его боль, к нему возвращались силы. Энде начал дергать руками, но добился лишь того, что пояс затянулся еще крепче. Но отсутствие страха в его взгляде говорило Милану, что он сделал все правильно. Пусть старый хрыч был нетренированным, обрюзгшим и немощным, но он обладал отвагой сумасшедшего, и здравые слова на него не подействуют.

Только грубая сила.

Милан часто встречал на улице таких парней, которых можно было убедить только кулаком. Он разве что удивился, как легко сумел применить эти уличные методы к абсолютно незнакомому человеку.

– Где он?

Милан пододвинул табурет и сел как можно ближе к Энде, но не попадая в радиус его голых ног, на случай если тот надумает пинаться.

– Кто?

– Где твой сын? – уточнил Милан.

– Ты спятил? Ты вообще знаешь, с кем связался?

– Где. Твой. Сын.

В третий раз он уже не стал бы повторять вопрос, но этого и не потребовалось. Энде закатил глаза и кашлянул – так сильно, что его тело с зафиксированными сверху руками дернулось, как боксерская груша под ударами спортсмена.

– Откуда мне знать, где торчит Якоб? Ты совсем спятил?

Своим ответом Энде подтвердил два очевидных предположения: что у этого уродливого хряка действительно есть сын, фамилию которого Зои зашифровала для Милана на стене туалета. И что Якоб пойдет до конца и не оставит свидетелей. Иначе он не назвал бы Милану своего настоящего имени.

– Где?

– Наверное, зависает где-то со своей бабой.

Энде шмыгнул носом. Милан подождал, пока он проглотит кровь и слизь, а затем сказал:

– Да. Действительно, и при этом он похитил их ребенка.

– Ну, я не адвокат. А это вообще похищение, если речь идет о собственной соплюшке? – Энде лукаво усмехнулся, насколько это получилось с его разбитым лицом.

– Где я найду твоего гнусного сына, если он на Рюгене?

– У Сольвейг.

– Это его жена?

– Скорее, бабушка, – засмеялся Энде.

– И она живет здесь на острове?

– Нет, в Маниле, это тут за углом, мудак.

Отец Якоба сплюнул перед собой, после чего Милан покинул ванную комнату.

– И что сейчас? – спросил Энде, когда Милан вернулся из спальни и сунул ему под нос мобильный телефон, который нашел на тумбочке рядом со стопкой порножурналов.

– Звони ему.

– Э?

Милан схватил Энде за остатки волос и запрокинул ему голову.

– Проблемы со слухом? Ты сейчас позвонишь своему сыну.

– Иначе что?

Вместо ответа, Милан надавил большим пальцем на сломанный нос и еще сильнее сместил в сторону поврежденную перегородку. Он подождал, пока крики, поглощаемые шумом беспрерывно льющейся воды, стихли. Затем сделал вид, что собирается наступить Энде на ногу, но тот уже закричал:

– Ладно, ладно. Позвоню. Твою мать. Что я должен ему сказать?

– Что ты здесь и хочешь с ним встретиться. Он должен приехать. Немедленно.

Обессилевший, Энде закрыл на мгновение глаза.

– Парень, мы почти не разговариваем друг с другом. У нас не самые лучшие отношения. Почему он должен хотеть меня видеть?

Милан задумался. Отец Якоба был не в самом лучшем состоянии. Его дыхание пахло кровью и алкоголем, так что хочешь не хочешь Милану придется оказать ему стратегическую помощь.

– Чем занимается Якоб?

– Утилизирует имущество.

Из-за гнусаво-шепелявого выговора Милан понял его сначала неправильно.

– Управляет имуществом?

– Если бы. Я сказал, утилизирует. Якоб освобождает квартиры от хлама, продает вещи умерших, все в таком духе. Иногда занимается переездами.

Милан подумал.

– Скажи, что у отеля есть для него мегапредложение.

Энде засмеялся и сплюнул комок кровавой слизи ему под ноги.

– Тогда он сразу же положит трубку. Не говоря о том, что в такую рань в субботу даже не подойдет к телефону. Якоб ленивее, чем пациент в коме. Его можно соблазнить только выигрышем в лотерею или бесплатными проститутками.

– Тогда это.

– Что?

– Проститутки. Скажи ему, что твой друг снял целый этаж в отеле и устроил оргию. Он должен поторопиться.

– Зачем? Что ты от него хочешь?

– Просто делай, что я тебе говорю.

– Оргия? Он мне ни за что не поверит.

Рука Милана резко метнулась вперед и застыла перед самым носом Энде. Тот с перепугу так сильно отпрянул назад, что ударился головой о полотенцесушитель.

– Мудак. Ладно. Я скажу.

Милан поднес айфон к лицу Энде, но из-за сломанного носа и крови разблокировать экран с помощью распознавания лица не удалось.

Милан зажимал правую боковую кнопку, пока не объявилась Сири – приложение с приятным женским голосом, которое уже не раз выручало его. Например, если он заблудился и нужно было узнать дорогу. Или когда нужно было набрать для Милана номер, который был в контактах.

– Скажи, чтобы она позвонила Якобу, – велел он Энде, и тот действительно послушался. Правда, первые три попытки не увенчались результатом. Лишь когда отец Якоба выдул кровь из носа, его голос стал разборчивее, и Сири повиновалась.

Связь с Якобом была тут же установлена.

В трубке щелкнуло, и хотя Милан не включил громкую связь, он сразу узнал голос похитителя, когда тот громко и неприветливо сказал:

– Чего ты хочешь?

– Эй, привет, сынок, – произнес отец наигранно радостным голосом. – Не поверишь, что здесь происходит.

Он подмигнул Милану.

– Тип, о котором ты мне говорил. Милан Берг. Он и правда пришел.

 

47

– Ну, каково быть марионеткой?

Милан направился из ванной через спальную комнату в гостиную люкса. Его рука так сильно сжимала сотовый, что он услышал, как хрустнул корпус.

– Я убью тебя. Сначала твоего отца, затем тебя, потом…

– Пшш, пшш, пшш. На отца мне плевать. Этот шут даже не посчитал нужным поделиться со мной хотя бы центом. Живет как султан со своим гаремом в отеле, а меня голодом морит. Можешь ему хоть глаза выбить, мне плевать.

Милан подошел к окну, отодвинул занавеску в сторону и посмотрел на море.

Где-то, на расстоянии сотен морских миль, должна быть Швеция, Истад, если он не ошибался. Главное место действия многочисленных детективов Валландера, которые он с удовольствием почитал бы, а не только смотрел по телевизору. Оттуда темные волны бросались на отвесный берег, на котором, как маяк, возвышалось новое здание отеля. При нормальных обстоятельствах должно быть изумительно наблюдать отсюда за восходом солнца над Балтийским морем, но Милан не мог припомнить, когда последний раз в его жизни были нормальные обстоятельства.

– Чего ты хочешь? – выдавил он.

– Не думал, что ты такой забывчивый, Милан. 162 366 евро и 42 цента. А так как у меня появилось чувство, что чем больше времени я тебе дам, тем больше глупостей ты натворишь, то я сокращу данное тебе время.

– Что это значит?

Милан уставился на красную сигнальную лампу рыболовецкого катера, который воспользовался ранними утренними часами – просто ему нужна была какая-то точка опоры, в то время как похититель выбивал почву у него из-под ног.

– Мы встретимся уже сегодня, в 17:30, то есть вскоре после захода солнца.

«Вот ублюдок».

– Ладно. Как хочешь. Скажи мне где, и я приду туда. Но с пустыми руками. – Милан пытался говорить иронично, но у него плохо получилось.

– Тогда увидишь, как мы убьем малышку.

Красная сигнальная лампочка начала танцевать перед глазами Милана в такт его пульсирующей артерии.

– Мы? – прошипел он. – Ублюдок, вместе со своей женой ты издеваешься над собственным ребенком?

Смех Якоба подействовал на него как пощечина.

– Не хочу обижать, но комиссар из тебя никакой. – Якоб понизил голос: – Сегодня вечером в 17:30, точный адрес я сообщу тебе позже.

«Он ненормальный, абсолютно чокнутый. Нет смысла задавать ему здравые вопросы», – подумал Милан, но попытался в последний раз:

– Но откуда мне взять деньги до вечера?

– Об этом не переживай. Просто приходи. С остальным я сам разберусь.

От щелчка в трубке у Милана зазвенело в ушах. Какое-то мгновение он слышал все приглушенно, затем ощущение глухоты пропало, и неожиданно все звуки показались ему намного громче и отчетливее. Гудение мини-бара, шум батареи, открытые краны в ванной.

– Как это? – спросил он.

– Так, как я говорю. Не опаздывай. Хотя ты сейчас мне еще не веришь, но деньги у тебя будут.

Якоб довольно хрюкнул, как хохмач, который повторяет изюминку плохой шутки, чтобы ее все поняли:

– У тебя будут деньги, Милан. Поверь мне.

 

48

 

Яков

Якоб отложил телефон, лег рядом с Линн на кровать и закрыл глаза. Зои была привязана кабельными стяжками к батарее в ванной мотеля, а Линн спала. К счастью, она не слышала этого разговора.

Ему больше не хотелось терпеть ее подначки. Пусть эта курица засунет свои умные комментарии куда подальше. Он считал, что достаточно поработал, в то время как она лениво сидела на пассажирском сиденье и вела себя как дива, лишь потому, что придумала этот план.

Но, простите, кому нужен план, если его некому воплотить в жизнь? Эйфелева башня, пирамиды, да ни одно гребаное панельное здание не было бы построено архитекторами без рабочих.

«Проклятье!»

Он и Линн не могли существовать ни вместе, ни порознь.

Они были как героин и смертельно больной. Ты все равно умрешь, примешь его или нет. Но с этой адской штукой тебе хотя бы на пару часов полегчает.

«Хотя…»

Существовал еще один запасной наркотик, не такой опасный.

Не будь Линн, у него по-прежнему имелась Сольвейг.

«Бабушка», как его отец всегда называл ее. И не без основания, она действительно была не самая юная. Но как там говорится: на старых кораблях учатся плавать. А со зрелыми женщинами зреет и собственная страсть.

О, он был очень хорошо знаком с этой темой. Многоголосной, переходящей в вакханальный хор.

В отличие от Сольвейг Линн немного не хватало опыта, что было логично.

Якоб улыбнулся, когда вспомнил их первую встречу, и сам не заметил, как его воспоминания медленно перетекли в сон.

Он находился уже не в убогом мотельном номере с грязным матрасом и цветастым ковровым покрытием, от которого можно было подхватить грибок стопы даже через обувь, если долго стоять на одном месте.

Ему было снова семнадцать, и всего три дня назад он оказался в этой ненавистной дыре на балтийском побережье. Вообще-то он ненавидел весь остров, который был таким чертовски большим, что можно часами ехать на скутере и не видеть моря.

«Ну серьезно, с таким же успехом можно назвать Индию островом, но там хотя бы теплее, чем здесь на Рюгене». Вечером около четырнадцати градусов, черт возьми, и это летом!

На своей «Веспе» Якоб отморозил себе всю задницу.

В этом отношении Берлин не намного отличался, но там его хотя бы ждал бордель или, на худой конец, стриптиз-бар. Здесь, в Заснице, ждал только пьяный отец в жалко обставленном доме постройки шестидесятых годов.

При этом «побег» – а иначе их торопливый переезд назвать нельзя – был вовсе не нужен. Никто в Берлине ничего не заподозрил. Желторотый юнец из скорой помощи зафиксировал в качестве смерти «остановку сердца», как будто оно не остановится когда-то у каждого. А так как мать давно страдала этим жутким ночным апноэ, вскрытия не назначили. Страховая компания заплатила, и никто не догадался, что отец и сын несколько ускорили течение болезни с помощью подушки.

Хотя, вообще-то только сын и подушка. Отец, с улыбкой садиста на раскормленном лице, стоял у кровати с пивом в руке и ограничился указаниями и комментариями, в то время как Якобу пришлось взять на себя всю грязную работу.

«Завтра я снова сбегу», – подумал он и сделал разворот на своем скутере. Как бы отец ни ныл, чтобы Якоб не оставлял его одного, но, черт возьми, ему семнадцать, а этот алкоголик его уже достал. Чтобы старик сразу не лишил его материальной поддержки, он обещал ему попробовать пожить на острове и поэтому притащился сюда вместе с ним. Но здесь был полный отстой, как он себе и представлял. С островными обезьянами «осси» и туристами-пенсионерами, которые не могли позволить себе Мавкирий или Мальдивы и обманывали сами себя, заявляя, что им больше нравится купаться в холодном, полном медуз Балтийском море, чем в Индийском океане.

Нет, он точно решил.

Еще одна ночь, и он отсюда смотается. Вышибалой у Эдди он заработает больше, чем то, что отец пообещал ему от страховой выплаты, которая тоже была не фонтан. Сто тысяч. На них далеко не уедешь.

Только до Рюгена. Конечная станция.

«Кстати, насчет конечной…»

У магазина он свернул с главной улицы в переулок в сторону Зеештрассе – и увидел ее стоящей прямо перед входной дверью. Через две двери от его цели. Соседка бросилась ему в глаза еще утром, когда выносила мусор. Черт, как же она покачивала своей аппетитной задницей, а сейчас, в облегающем спортивном платье, выглядела еще соблазнительнее.

В ее-то возрасте! Все-таки ей было как минимум тридцать, нет, скорее, сорок, когда он повнимательнее рассмотрел ее в свете уличного фонаря. Все равно отпадная!

Стройное тело, длинные ноги, упругая задница и сиськи, крепкие, как медболы.

Ему показалось, что она в нерешительности стояла перед своей дверью, которую перед этим подергала, поэтому он решил попытать счастья и остановился у ее участка.

– Я могу вам помочь?

«Может, моим членом?»

Она обернулась и посмотрела на него. Сначала со скепсисом, потом с напускной вежливостью, когда узнала его.

– Привет, ты ведь наш новый сосед?

– Якоб Энде, да. Мы живем через две двери.

Она глубоко вдохнула – ее мощная грудь под лайкрой поднялась, как надувная подушка, и снова опустилась.

– Хм, Якоб Энде, похоже, я осталась на улице. Дверь захлопнулась, ключ внутри. Глупо вышло.

– А где ваш муж? – Якоб поставил «Веспу» и снял шлем.

– У него ночная смена, он работает в Ростоке. В почтовом распределительном центре. До полуночи не вернется.

«Похоже, сегодня у тебя неудачный, а у меня счастливый день».

– Черт. И что же вы будете делать? Разобьете стекло или типа того?

Она помотала головой:

– У моей дочери есть второй ключ, но она сейчас у своего друга в Ломе.

Ломе? Он только что его проезжал.

– Это же больше шести километров!

– Да, и это если срезать через Национальный парк. Я знаю. Но мой ключ от машины тоже там внутри, – показала она на закрытую входную дверь.

– Понимаю.

Женщина, которая до сих пор не назвала своего имени, подошла к нему. Легкая испарина – вероятно, еще от пробежки по берегу – блестела в свете фонаря у нее на лбу, как цветочная пыльца.

– У нее нет мобильного, я уже пыталась позвонить на домашний номер, но у ее друга никто не подходит к телефону.

– Не везет так не везет, а? – Якоб продемонстрировал свою улыбку, которой, как говорила его бывшая, он мог заполучить любую, даже если до этого дал волю рукам.

– Я мог бы съездить за ключом, – предложил он и показал на свой скутер.

– Серьезно? – Она одарила Якоба улыбкой, которую тот запомнил для своих сексуальных фантазий.

– Конечно, без проблем. Где именно я найду вашу дочь?

– Будет проще, если мы поедем вместе.

– Но у меня нет второго шлема.

– No risk, no fun, – улыбнувшись еще шире, она запрыгнула на скутер и обхватила Якоба тонкими руками. От нее пахло свежим потом и жвачкой и цитрусовым парфюмом, ему безумно нравилось это сочетание и как она прижалась к нему, когда они тронулись с места.

– Кстати, я Сольвейг, – выдохнула она ему в затылок, когда он нажал на газ и, разгоняясь, наслаждался почти болезненной эрекцией. И прежде чем Якоб – четырнадцать лет спустя в облезлом мотеле на автобане – провалился в глубокий сон без сновидений, он услышал, как Сольвейг со смехом сказала: «Надеюсь, моя дочь Ивонн не очень-то занята с этим Миланом».

 

Милан покинул отель не расплатившись. Даже за полцены он не смог бы позволить себе номер люкс. И Милан был уверен, что Слюнява не отправит за ним полицейских лишь потому, что он не заплатил за пару часов сна в несвежей постели полуразрушенного номера. Скорее Франк-Эберхард Энде вызовет полицию, как только горничная обнаружит его в ванной и отвяжет от батареи.

Остававшиеся у него до той поры деньги и время он должен был использовать, чтобы как можно скорее добраться до кемпинга, название которого выбил из отца Якоба: Кемп-Бодден-Блик, официальное место жительства бабушки, у которой Якоб Энде, очевидно, жил, когда не похищал детей для того, чтобы вместе со своей женой или любовницей вымогать деньги. Кемпинг находился на узкой возвышенности, и, в соответствии с названием, от Грайфсвальдского залива его отделяло только шоссе L292.

Уже несколько сотен метров дорога шла вдоль Балтийского моря, на широком песчаном побережье которого мыкались только два собачника-жаворонка. Казалось, даже лабрадорам не доставляло радости проваливаться в мокрый песок под моросящим дождем. Да и Милану, все еще без куртки, не хотелось менять уютное тепло такси на погоду, радоваться которой могли только производители спрея для носа и таблеток от кашля.

– Приехали.

Расслабленный и здоровый как бык водитель выключил радио, непрерывно игравшее шлягеры, и показал на таксометр. За часовую поездку почти в пятьдесят километров на счетчике натикало восемьдесят евро.

– Вы можете здесь подождать? – спросил Милан, держась за портмоне.

– Как долго?

«Хм, сколько нужно времени, чтобы выбить правду из человека, который абсолютно точно не собирается открывать мне свои тайны?»

В отеле ему потребовалось полчаса, но там он отвлекался на разговор с Якобом.

– Возможно, минут двадцать, – сказал Милан и потер свой разбитый кулак.

Таксист с сожалением скривил рот:

– Извини, парень. У меня уже следующая поездка в Бинце. Здесь указан телефон диспетчерской. – Получив деньги, он протянул ему квитанцию об оплате.

– Спасибо, – сказал Милан и смял бесполезный для него листок с иероглифами, чтобы, выйдя из машины, выбросить его в мусорный бак рядом со въездом в кемпинг.

Шлагбаума не было, только пустой домик охранника, такой же темный, как низкие облака над Балтийским морем.

Летом здесь настоящая идиллия, если не обращать внимания на шум дороги и сконцентрироваться на видах широкого побережья. И вероятно, полно народу. В настоящий момент на парковочных местах, ограниченных голыми костлявыми деревьями, стояло шесть трейлеров. И лишь у одного, самого маленького и грязного, из трубы валил дым, что упростило поиски для Милана.

Так как неукрепленная песчаная дорожка уже несколько дней подвергалась воздействию то снега, то дождя, Милану приходилось быть осторожным, чтобы в своих сникерах не застрять в грязи.

По пути он не заметил ни одной машины, которая могла бы тянуть жилой прицеп, из чего сделал вывод, что большинство трейлеров были поставлены сюда на зимовку.

Желтый, как ноготь на ноге, фургон, который он выбрал для своего неожиданного визита, подпадал под определение «и врагу не пожелаешь».

«Он даже свалку изуродует», – сказал бы его отец, взглянув на деформированные покосившиеся стены и дырявый рубероид, которым кибитку пытались залатать в самых немыслимых местах. Им даже окно было забито.

«И что теперь?»

Милан раздумывал, постучать или сразу ворваться внутрь, как в этот момент боковая дверь открылась наружу.

Он застыл в движении, одной ногой уже на пороге – не зная, какому из своих противоречивых порывов следовать.

Отпрянуть или атаковать.

Закричать или обнять.

– Входи, – сказала женщина, которую он не искал и которую, в принципе, не рассчитывал встретить на этом острове.

И так как Милан хотел разрешить хотя бы эту загадку, он последовал за Андрой в трейлер Сольвейг Энде.

 

50

– Я тебе позже все объясню, – шепнула она ему, впуская внутрь. – Клянусь. Давай сначала спокойно с ней потолкуем, это важнее.

Последнее Андре говорить было не обязательно. При виде женщины, из-за которой он оказался здесь, в этом пахнувшем упадком подобии трейлера, у него возникла одна-единственная мысль. И он ее немедленно озвучил:

– Где Якоб?

Где этот психопат, который для своей игры в похищение злоупотребляет библейским именем?

Сольвейг сидела под окном на бежевом пластиковом диване, который полукругом тянулся возле засаленного складного столика. У нее была стройная спортивная фигура, но даже это не могло отвлечь внимания от морщин, которые никотин, алкоголь и отчаяние из-за бесполезности собственной жизни оставили на ее узком лице. Борозды, которые невозможно исправить даже ботоксом. Ее лицо, как и лицо профессора, тоже показалось Милану смутно знакомым. Она напоминала оживший результат приложения Aging-App, с помощью которого можно виртуально состарить портретную фотографию. Только Милан уже не мог распознать исходную версию под огрубевшими чертами.

– Якоб?

Она старалась говорить как можно более низким голосом, что по опыту Милана могло быть признаком сильной депрессии. У него не было никаких медицинских доказательств, но он и по себе замечал, как перепады его настроения отражались на голосовых связках.

– Я ему доверяла, этому мерзавцу. Но эта лживая свинья просто забрала мой трейлер вместе с «вольво». Груда металлолома, в которой я сейчас сижу, принадлежит ему. А я должна сейчас торчать в этой развалюхе и надеяться, что говнюк, которого я вообще-то не хотела больше видеть, все-таки вернется ко мне. Но я вам вот что скажу. Если Якоб сделал на моем Меки хотя бы одну царапинку, он будет языком вычищать туалет в кемпинге.

– Меки?

– Мой трейлер. А вы не дали своей машине никакого прозвища?

– У него даже водительских прав нет. – Андра попыталась разрядить напряженную ситуацию. Все-таки они хотели выяснить у женщины местонахождение ее внука-садиста.

– Вы гей?

«При чем здесь это?» Милан уже собирался наехать на гомофобную мерзавку, но тут заметил фотографию на холодильнике. Прошло только четырнадцать лет, но на полароидном снимке Сольвейг выглядела минимум на два десятка лет моложе, и теперь он наконец ее узнал.

– Вы мать Ивонн?

Милан видел ее всего два или три раза, когда забирал Ивонн из дома, и всегда называл «фрау Шлютер». Ее имя его не интересовало.

«Не может быть».

В поисках жены похитителя Зои он наткнулся на мать своей первой большой любви.

Его голова напоминала улей, по которому ударили палкой.

«Но… тогда Сольвейг никак не может быть бабушкой Якоба».

И при более внимательном изучении это становилось очевидным. Хотя она была старая и потрепанная, но годилась ему самое большее в матери. Недаром старший Энде грязно рассмеялся в гостиничном номере. «Скорее, бабушка». Он имел в виду не степень родства. Он смеялся над отношениями сына с женщиной более старшего возраста. Над его отношениями с матерью Ивонн!

Правда оказалась для Милана еще неожиданнее, чем появление Андры в дверях. А ведь предвестники этого открытия были очевидны.

Книга.

Шифр.

«Помоги мне, папа».

Откуда Зои могла знать секретный язык, если не от…

– Она уже давно не называет себя Ивонн, – сказала мать, но Милан ее больше не слушал. Он отцепил фотографию от холодильника, случайно надорвав сбоку, но Сольвейг, казалось, было все равно.

«Это просто невозможно».

– Вы меня не узнаете. Мы с вашей дочерью были вместе.

– Когда?

– Давно. Четырнадцать лет назад.

– Милан? Милан Берг.

Ее тело содрогнулось. Гнев, который до этого был направлен против Якоба, теперь с полной силой обрушился на него.

– Убирайся! – прошипела она и привстала, опираясь о стол. – Проваливай из моего дома!

– Это ты называешь домом? – Милан встал перед ней, не давая подняться из-за стола. – Возможно, для тараканов и блох. Хотя. – он сделал вид, будто оглядывается. – ты отлично сюда вписываешься.

– Милан, пожалуйста. – Андра осторожно положила руку ему на плечо, и, хотя он злился на нее тоже, она сумела успокоить его этим жестом.

– У Ивонн есть дочь? – задал он вопрос, который напрашивался сам собой.

«Папа».

– И ты меня об этом спрашиваешь? Именно ты?

Казалось, у Сольвейг изо рта сейчас пойдет пена.

– Что вы имеете в виду? – спокойным голосом спросила Андра.

Острым указательным пальцем Сольвейг проткнула спертый воздух между собой и Миланом.

– Он ее изнасиловал. Мою маленькую девочку.

Милан зашатался. Его потрясла не столько чудовищность обвинений, сколько боль в словах Сольвейг.

– Он все у меня забрал. После этого она уже никогда не стала прежней.

– Это ложь! – проревел он, на что Сольвейг еще громче закричала в ответ:

– Ты обесчестил ее, чертов ублюдок! В ту же ночь, когда убил свою мать.

 

51

Он хотел вцепиться ей в горло. Зажать сонную артерию и перекрыть подачу кислорода, чтобы ее пропитой мозг был больше не в состоянии производить такую ложь, а ее прокуренная пасть – извергать такую клевету. И если бы Андра не схватила его за руку и не оттащила силой, Сольвейг могла постичь не менее болезненная судьба, чем Франка-Эберхарда Энде.

– Успокойся, Милан, – услышал он голос Андры, но это не помешало ему посылать проклятья в сторону матери Ивонн.

– Ты окончательно пропила свой мозг? Что за чушь ты несешь?

Впрочем, чего он мог ожидать от лгуньи и изменщицы?

Уже тогда ходили слухи, что она наставляла рога своему мужу, пока тот работал в Ростоке в ночную смену. И что ей нравились молодые. Инго из старших классов даже хвалился, что потерял с ней невинность. Заявление, которое сегодня – из-за внешних изменений Сольвейг – он вряд ли повторит так же громко.

– Ну конечно. Меня не удивляет, что ты все отрицаешь! – выкрикнула она. – Тебе тогда просто повезло, что ничего нельзя было доказать. Только не думай, что прошлое тебя не достанет.

Щека Милана горела, словно от пощечины. Он неосознанно схватился за пылающее место.

«МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ. Я ЭТОГО НЕ ХОТЕЛ».

– Где она? – спросила Андра и сняла со спины рюкзак. За это время Милану удалось стряхнуть воспоминания о ночном кошмаре, который регулярно ему раньше снился.

Сольвейг указала Милану на грудь.

– Надеюсь, там, где он до нее не доберется.

– Я…

Андра перебила его:

– Послушайте, Сольвейг. Фрау Энде… У нас есть основания предполагать, что вашей внучке угрожает серьезная опасность.

– Ублюдку Милана? – Она плюнула на диван. – Это меня не волнует. Маленькая дрянь такая же больная, как и ее отец.

Милан сжал кулаки, готовый воспользоваться ими. Речь шла о девочке, которая каким-то образом оказалась в этой семье психопатов. Похищенная, увезенная, изувеченная. А теперь ее к тому же должны убить.

Но почему?

Вопрос заставил его внутренне замереть. Этот разговор был бессмысленной тратой времени. Сольвейг в невменяемом состоянии. Обиженная. Со сломанной психикой. Спорить с ней – как беседовать со спящим о философии.

– Что я могу сделать? – устало спросил он, потому что не знал, как быть дальше. Даже если он согласится с ее ложью, упадет перед нею на колени и будет просить прощения за то, чего никогда не совершал, это ничего не изменит.

– Что, ради всего святого, мне сделать, чтобы ты помогла?

«Я ВСЕ ИСПРАВЛЮ».

К его удивлению, Сольвейг задумалась над вопросом. Затем преувеличенно громко шмыгнула носом и ответила ему:

– Думаешь, ты можешь меня купить?

– Нет, – возразил он.

– Конечно, ты и пытаешься это сделать. Все мужчины так поступают. Ну хорошо.

Она наклонилась вперед, буквально положив груди на стол.

– Тогда я назову тебе свою цену. 162 366 евро и 42 цента.

52

– Откуда ты знаешь эту сумму? Что тебе известно о плане Якоба? – Милан снова сжал кулак, которым недавно уже врезал Энде в лицо. – Где этот психопат?

Она презрительно хмыкнула.

– Этот психопат, как ты его называешь, возможно, полный мудак, но у него даже в яйцах больше мозгов, чем у тебя в голове. И он заботился о твоем ублюдке лучше, чем ты когда-либо смог.

«Психопат. Мозги. Ублюдок».

Милан хотел что-нибудь возразить, но его мысли застопорились. В голове образовался клубок, который медленно распутывался, распадаясь на отдельные обрывки информации.

«Якоб живет не с Ивонн, а с ее матерью Сольвейг. Он похищает ребенка (Зои), который не от Якоба, а от другого мужчины. Ребенок появился после изнасилования. Зачат убийцей моей матери. Мной».

В этом не было никакого смысла, но все гармонично вписывалось в то, что напевал хор сумасшедших, которому он внимал несколько последних часов.

– Что все это означает? – спросил он Андру, которая смотрела на него со странной смесью сочувствия и сомнения, хотя всего несколько минут назад у Милана было гораздо больше причин для того, чтобы не доверять ей.

«Что здесь происходит? Как все это связано?»

Милан неожиданно почувствовал себя слишком слабым, чтобы стоять, но не захотел сидеть с Сольвейг за одним столом, а иной возможности присесть не было.

– В последний раз спрашиваю. Почему такая сумма?

– Это компенсация, которая мне полагается.

– Компенсация за что? Что за чертов план у вас?

Она улыбнулась. Впервые с тех пор, как он вошел в трейлер. Это была откровенно злобная улыбка, которая коснулась даже глаз.

– Ты боишься. Хорошо, очень хорошо. Надеюсь, ты не наделаешь в штаны, Милан Берг. Потому что для этого у тебя есть все причины. Думаешь, тебе Якоба нужно бояться? Ошибаешься. Якоб неудачник, которому я обязана жизнью в этом аду. Ему и тебе, Милан.

– Не делай меня ответственным за твою жизнь, жалкое ноющее существо.

– А я буду. Потому что с тебя все началось. Ты изнасиловал мою малышку. Разрушил ее душу. Ты убил мою Ивонн и сделал из нее другого, испорченного человека. А так как ублюдок, которого ты ей навязал, не имел отца, на помощь пришел Якоб. И это сблизило его с моей дочерью.

Ее голос затих. Последние слова повисли, как холодный табачный дым в пыльном воздухе.

«Слишком сблизило», – подумал Милан, который постепенно начал понимать, в какой больной фантазии жила Сольвейг.

Она не хотела принимать правду, что связалась не с тем мужчиной, который сначала соблазнил ее саму, а потом променял на ее собственную дочь. И кто сказал, что он остановился на Ивонн? Психопаты, которые истязают детей, легко могут над ними и надругаться.

Он закрыл глаза и еще раз вызвал в своей фотографической памяти картинку вчерашнего дня. «Господи, неужели прошло так мало времени с тех пор, как на Гоцковском мосту остановилась машина с плачущей девочкой?»

Он видел только Зои, позже и Якоба перед виллой. Но кто была женщина, с которой Якоб похитил девочку?

Ему в голову пришла жуткая, но абсурдная мысль.

Ивонн?

Нет.

Ну хорошо, похитительницу он толком не видел. Только со спины. Она уже наполовину скрылась в доме.

Черт возьми, Ивонн была странноватой, но не психопаткой, которая допустила бы, чтобы ее собственному ребенку отрезали палец. Даже если бы ее ребенок был от такого подонка, как Якоб.

Тогда кто же сидел на пассажирском месте? Что за женщина была с Якобом?

– Без тебя моя дочь не покатилась бы по наклонной плоскости. – Голос Сольвейг вырвал его из размышлений. – После родов она была сама не своя. Ежедневно меняла свое имя, пыталась покончить с собой. Мне пришлось бросить работу, чтобы заботиться о ребенке, которого ты оставил.

Милан только кивал. Позволяя лживым обвинениям и клевете обрушиваться на себя, чтобы не прерывать поток ее речи. Он все равно не сможет убедить Сольвейг, что ее социальное падение связано не с ним, а прежде всего с ее фатальными решениями. То, что она с ним вообще разговаривала, свидетельствовало о том, что ей была необходима отдушина. Ей было нужно с кем-то поговорить, даже если это был мнимый насильник ее дочери. Очевидно, это поняла и Андра и еще раз попыталась использовать аргумент, который помогал убедить большинство людей сделать что-то против их воли. Деньги.

– У нас нет денег на новый трейлер. Но на ремонт должно хватить.

Если Сольвейг хотела скрыть жадность в своих глазах, то она была очень плохой актрисой.

– Сколько? – тут же спросила она. Не хватало только, чтобы она облизнулась.

Андра открыла рюкзак, и взгляд Милана упал на пачку свеженьких купюр.

Какого черта?..

Он даже не стал задавать логичный вопрос об источнике, ему хватило быстрого взгляда Андры, которым она – ввиду его явного шока – просигнализировала Милану «потом объясню».

Она передала Сольвейг две купюры.

– Как я уже сказала, Якоб говнюк. Что вы хотите знать?

– Где он?

– Я понятия не имею.

– Но вы знаете, что он задумал?

– У него есть план, как добраться до денег профессора. Восемь недель назад он занимался его переездом и выяснил, что у того полно денег, – сказала Сольвейг и потянулась к купюрам.

– У профессора Карсова? – спросила Андра и выпустила купюры, лишь когда Сольвейг кивнула.

– Точно. Отец Якоба организовал ему эту работу. Как-никак… – Она сложила купюры пополам и оттянула ворот свитера, чтобы спрятать деньги в бюстгальтере. – Все-таки это был его дом. – Сольвейг насмешливо взглянула на Милана. – Должно быть, странно для тебя, что именно Франк купил избушку, в которой ты поджег собственную мать.

Милан не мог больше сдерживаться.

– Если ты немедленно не прекратишь лгать, я намочу купюры в бензине и подожгу, после того как засуну в твою лживую глотку. Поняла?

Сольвейг кивнула Андре.

– Понимаете, о чем я? Какой нормальный мужчина скажет такое?

– Какая нормальная женщина зарабатывает деньги жизнью своей внучки?

Вместо ответа, Сольвейг лишь подставила руку. Еще одна сотенная купюра сменила владелицу. И перекочевала из рюкзака в бюстгальтер.

– Как бы там ни было, профессор оказался одинок или болтлив, – продолжила она. – Он был недоверчив, но мой Якоб умеет услужить, когда захочет. Он выполнял для него всевозможные поручения, возил его в магазины, в аптеку – и в банк. Старик был дряхлым и однажды забыл в банкомате выписку со счета.

– Дай угадаю, – с издевкой сказал Милан. – Якоб случайно взглянул на нее.

– Конечно. Он тоже хотел получить кусок от профессорского пирога. Его родной отец не поделился ни центом от продажи дома. Ему сейчас чешут яйца в фешенебельном отеле, а Якоб выполняет всю грязную работу. Не могу осуждать его за любопытство. Но у старика уже ничего не было.

Ладонь снова раскрылась. С очередными купюрами Сольвейг обогатилась в общей сложности на шестьсот евро – конечно, если Андра не подсунула ей фальшивые деньги, что нисколько не удивило бы Милана.

Со вчерашней ночи он верил, что его подруга – а это вообще она? – способна на все.

– Но текущий счет Карсова был в минусе, а в выписке со срочного вклада стояло около двухсот евро.

– А сколько же было до этого?

Сольвейг одарила Андру одобрительным хмыканьем.

– Умная девочка. Не то что ты, Милан. Вот это правильный вопрос.

– 162 366 евро и 42 цента, – сказал Милан скорее самому себе.

– Абсолютно точно. Именно столько сняли в последний раз.

И теперь Якоб хочет заполучить эти деньги?

Но почему от него?

За ребенка, к которому он не имеет отношения, сколько бы эта ведьма ни обвиняла.

Но даже окажись эта клевета правдой и Милан был бы отцом Зои, он все равно не имел таких денег. Он ничего не получал от уставшего от жизни профессора.

Только таблетки, «с которыми вы опять сможете читать».

С чего Якоб решил, что Милан сумеет достать для него деньги? Даже больше: откуда у него эта абсурдная идея, что Милан носит с собой такую сумасшедшую сумму и сможет передать ее менее чем через десять часов?

«Я ни разу не получал никаких переводов. Да и с какой стати? Я даже не знаю профессора. А нет, знаю, – исправил он сам себя. – Он меня оперировал. Четырнадцать лет назад».

«Полагаю, он неправильно вас лечил, и эта вина не дает ему покоя», – предположила жена Карсова.

Но только какая вина? По словам Сольвейг, это Милан был монстром. Насильником и убийцей.

Вслед за мыслями Милан повернулся вокруг своей оси. Когда он завершил разворот на 360 градусов и почувствовал, что его мысленная карусель собирается сделать еще один круг, взгляд его скользнул по банкнотам в руках Сольвейг. По рюкзаку Андры. По пачке купюр в нем. И тут ему в голову пришла мысль, на которую до этого он не отваживался. Верный девизу, что не может быть того, что невозможно.

– Сколько? – спросил он Андру, оттесняя ее от Сольвейг.

Он схватил ее вместе с рюкзаком и вытолкал через открытую дверь вниз по лестнице на холод.

– Сколько там у тебя? И с кем ты заодно?

53

Он ударил не слишком сильно, но на мокрой земле Андра потеряла равновесие и упала в слякоть. Однако тут же поднялась и швырнула комок грязи Милану в грудь.

– Да что с тобой? – крикнула она.

– Со мной? – Милан сделал два шага вперед.

– Что? – Андра бесстрашно выдвинула вперед подбородок. – Хочешь ударить меня? Как ту женщину в трейлере?

– Я ее и пальцем не тронул.

– Но ты хотел. Ты едва не потерял контроль. Как в отеле.

Он мотнул головой назад, не сдвигая ног, как боксер, который пытается уклониться от удара.

– Откуда ты знаешь…

Андра отвернулась от него. Милан попытался ухватить ее за рукав и сам чуть было не поскользнулся, так что она сумела увернуться.

Уходя, она ответила ему:

– Я искала тебя и обзвонила все отели на острове, которые показались мне подходящими. Парень на ресепшен в «Штубенгкруге» был в ярости.

Милан догнал Андру и только сейчас заметил ее «мини», который она припарковала за трейлером.

Андре не нужно было доставать ключ от машины, чтобы открыть дверь, достаточно иметь его при себе или в кармане рюкзака.

– Если бы ты не убежала, я бы там никогда не оказался. Почему ты оставила меня одного? И откуда, черт возьми, у тебя все эти деньги? Сколько их?

Он выпалил свои вопросы, пока Андра садилась в машину, даже не стряхнув грязь с рук, одежды или хотя бы с ботинок парашютиста.

Милан не дал ей закрыть водительскую дверь и схватился за лямку рюкзака у нее на коленях.

– Ты будешь со мной говорить, Андра! У меня есть право на ответы!

– У тебя? – спросила она и безрадостно рассмеялась. – И ты еще имеешь наглость говорить о праве, после того как два года лгал мне и разыгрывал спектакли? Милан Близорукий, Милан Забывчивый, Милан Аллергик. Но, твою мать, где же часть про Милана Неграмотного?

По шоссе пророкотал грузовик, и Милан увидел вспыхнувшие стоп-сигналы, когда он притормозил на повороте, чтобы не въехать прямо в море. На грязно-сером облачном куполе, который собирался над побережьем, просветы оставались лишь в нескольких местах.

– Ты не понимаешь.

– Как и ты не понимаешь, почему я должна действовать именно так. Милан, ты доверяешь мне? Я не хочу тебе зла.

– Тогда покажи деньги. Черт возьми, сколько там? – Он попытался вырвать у нее из рук рюкзак. Так как тот был еще расстегнут, а Андра не хотела отдавать его, рюкзак крутанулся на лямке вокруг своей оси, и содержимое вывалилось в грязь рядом с «мини».

«Не может быть».

Милан моргнул, словно ему в глаз попала соринка – при этом то, что раздражало его глаза, находилось не под веками, а в грязи под ногами. Три толстые пачки денег, как минимум десять тысяч евро. Ветер растрепал открытую пачку, но Милан нагнулся не для того, чтобы не дать купюрам разлететься по всему кемпингу.

Он нагнулся из-за грошового предмета: неподписанный белой баночки со жвачкой, которая на самом деле была не баночкой со жвачкой, а тем самым контейнером с таблетками, который профессор Карсов накануне поставил на стол в дайнере.

«Подарок».

– Зачем ты достала это из мусора?

Он повернул баночку в руке. Встряхнул ее и увидел, что упаковка вскрыта.

«Если будете принимать эти таблетки, господин Берг, возможно, вы опять сможете читать».

– Что ты сделала?

Он нагнулся к открытой водительской двери и посмотрел в неподвижное лицо Андры.

– Ты меня отравила по пути сюда?

 

Имбирным чаем, который был мерзким на вкус не потому, что слишком долго заваривался, а совсем по другой причине.

«А я выпил целый термос. И потом заснул».

– Это не яд. Я не хочу тебе зла, Милан, – повторила Андра. Ее слова звучали для него как насмешка, особенно теперь, когда он обнаружил еще один смертельный предмет у нее в рюкзаке.

– И поэтому тебе нужно это? – Он выпрямился и направил короткоствольный пистолет ей в грудь. – Потому что ты не хочешь мне зла?

Андра завела мотор и включила передачу, затем снова повернулась к нему лицом.

Посмотрела сначала в дуло пистолета, затем Милану в глаза.

– Садись.

– Почему я должен это делать?

– Потому что я отвезу тебя к правде. Она тебя ждет.

54

Милан удивился. Все эти годы, потерянные месяцы и недели, когда он боролся за то, чтобы никто не сорвал с него маску, у него был постоянный спутник. Фальшивящий камертон, не перестающий гудеть и стойкий ко всем хитростям, к которым прибегал Милан, чтобы заставить его замолчать.

Время от времени тон приобретал очертания, превращался в шепот, который, злорадно вибрируя, объяснял ему, какой он недостойный, некомпетентный и бесполезный человек, потому что неграмотный. Большую часть времени его жужжавший себе под нос спутник был лишь подспудным постоянным напоминанием о его самом большом недостатке.

Орфографический идиот. Буквенный инвалид. Алфавитный калека.

Милан жил в постоянном страхе, что однажды слишком приблизится к человеку и тот тоже услышит звон в ушах. Поэтому держал людей на расстоянии. У него почти не было друзей. Поэтому он и Андре не хотел довериться и даже боялся, что ночью во сне начнет говорить и выдаст себя.

Но сейчас, сидя с пистолетом в руке на пассажирском сиденье рядом с ней, он больше не заботился о том, что не может прочитать название цели на навигаторе. Вчера он бы еще стыдился, что не может ввести адрес. Сегодня жужжащий спутник – а с ним и причина его постоянного притворства – полностью исчез. Как бы ужасны ни были последние часы, в них оказалось и кое-что положительное: как пациент с болями, которого музыкальный концерт или увлекательная книга отвлекает от страданий, он больше не думал о своей неграмотности с…

«Хм, действительно, с каких пор?»

Они ехали через маленький поселок, и Милана не смутило, что он не понял его названия на табличке при въезде. Ему хватало картинок на указателях на центральном островке безопасности, пиктограмм и логотипов магазинов на обочине дороги. Банк, аптека, косметический салон, парикмахерская. Многие не работали вне сезона в субботу, поэтому на улицах встречалось мало прохожих.

Все было закрыто, кроме.

– Остановись-ка, – сказал Милан и указал на маленькую парковку перед двумя ресторанами с уличной террасой у входа. Без балдахина, зонта или другой защиты от непогоды здесь снаружи наверняка с октября уже никто не сидел.

Андра остановилась в месте, которое указал ей Милан, – посередине большой лужи и вне зоны видимости случайных прохожих.

– Что ты делаешь? – спросила она, когда Милан нагнулся к ногам, продолжая наставлять на нее пистолет.

– Развязываю шнурки.

– Зачем?

– У меня с собой нет скотча или кабельных стяжек.

Андра посмотрела на него, словно он сошел с ума, но подчинилась, когда он потребовал, чтобы она положила руки на руль.

– Я сейчас вернусь, – сказал Милан, привязав ее руки к рулю. Он взял куртку с заднего сиденья, сунул пистолет во внутренний карман и хотел вылезти из машины. «Момент!» Он чуть не забыл забрать у Андры электронный ключ от машины. Найдя его в переднем кармане рюкзака, Милан по крайней мере мог быть уверен, что она не уедет или станет сигналить, чтобы привлечь к себе внимание, пока он пытается проверить одно подозрение. Мысль, которая родилась уже в трейлере, – а именно, когда Сольвейг заговорила о том, что Якоб помогал Карсову при переезде.

Все заняло не более пяти минут, но когда Милан вернулся к Андре в машину, он чувствовал себя как после изнурительной экспедиции.

– Где ты был? – Ее взгляд упал на узкую полоску бумаги в его руке, серо-голубую, как цвет ее волос.

Ее грустный взгляд все объяснил. Ему не нужно было говорить ей, что он выяснил. Она уже знала это.

– Теперь ты знаешь, куда мы едем? – спросила она.

Он устало смял листок и вздохнул:

– Боюсь, я догадываюсь.

55

У маленького дома был гараж, который казался чужеродным телом. Его пристроили позже с восточной стороны. Практичный куб с бетонными стенами и алюминиевой крышей, без патины и души уютного домика под камышовой крышей, к которому он относился. Его электрические ворота были открыты и опустились за «мини», после того как Андра и Милан проехали.

Оптический датчик включил слабое верхнее освещение, но кроме комплекта зимней резины в пластиковых пакетах и подвешенного на стене женского велосипеда там было нечего освещать. За исключением мужчины в двери, которая вела в главный дом.

Еще до того, как гаражные ворота опустились, его лицо находилось в тени.

Темный спортивный костюм мужчины выглядел растянутым на его сухопаром теле – недолговечная модель, какую носят миллионы других покупателей дешевых торговых сетей; но все равно Милан с первого взгляда узнал, кто его там ждал.

И хотя он рассчитывал увидеть его здесь, в горле неприятно зачесалось, словно он проглотил живое насекомое.

Жука с острыми когтями, который отзывался на имя «предательство».

– Руки! – приказал Милан, снова привязал Андру и на этот раз еще сильнее затянул шнурки вокруг ее кистей и руля.

– Знаешь, почему я тебе подчиняюсь? – спросила она. Ее ноздри раздувались так сильно, что кольцо в носу дрожало.

– Потому что у меня оружие?

Она прикусила нижнюю губу и помотала головой.

– Потому что я впервые тебя боюсь, Милан. Ты изменился.

– Разве ты можешь на меня за это обижаться?

– Я тебе не враг, Милан. – Она кивнула в сторону ожидавшей фигуры. – Он тебе это объяснит.

Милан вышел из машины.

Мужчина тоже пришел в движение. Он распрямил плечи, провел рукой по редким волосам.

– Нам нужно поторопиться. – Старик звучал устало и простуженно и от этого казался еще старше. Пенсионер, который должен лежать в постели и решать кроссворды, а не как шпион ехать сотни километров до моря за собственным сыном, чтобы поджидать его здесь в темноте.

– Фрау Карсов у своего мужа в больнице. Я понятия не имею, когда она вернется.

– Что это значит? – спросил Милан. – Чего ты от меня хочешь, папа?

Отец придержал для него дверь.

– Ты тут все знаешь. Конечно, они многое изменили. Один уродливый гараж чего стоит. Но планировка осталась прежней. За исключением того, что на месте этого прохода у нас была кладовка.

– Я был здесь только вчера, – сказал Милан. «Точнее, сегодня рано утром».

Они вместе вошли на кухню. Здесь тоже были нераспакованные картонные коробки для переезда. Только тарелка и две кофейные чашки стояли в раковине. Старая разномастная уютная кухонная мебель с блошиного рынка, видимо, не пережила пожар и была заменена на кремовую кухню в сельском стиле.

– Я знаю. Андра мне рассказала.

Его отец провел пальцами по кухонному столу, за которым они когда-то завтракали, прежде чем он уезжал на велосипеде в школу. Это был единственный предмет мебели, сохранившийся с прежних времен.

– Андра мне все рассказала.

Милан не решался коснуться деревянной столешницы. Неприятное ощущение усиливалось с каждым вдохом, и дело было не в новой обстановке вокруг него. А в жильцах, которые въехали после них. Франк-Эберхард Энде, купивший его по какой бы то ни было причине. Отец этого психопата, который сейчас сводил Милана с ума. Его негативная энергия, его ненависть и все плохое в нем передались дому и создали неприятную ауру, которая грозила задушить Милана.

Курт подошел к раковине, открыл кран и налил воды в стакан.

– В какую игру вы со мной играете?

– Это не игра, сынок. Я тебе клянусь. Не инсценировка, не тест и ничего в таком роде. Это катастрофа.

Отец сделал глоток, после чего его голос зазвучал не так хрипло, но не менее напряженно.

– Я не собирался сюда больше возвращаться. Думал, что покончил с этим домом, с этим проклятым островом.

– И все-таки стоишь сейчас здесь.

– И все-таки сегодня утром я примчался сюда на поезде, после того как услышал, что случилось.

– Почему?

Гудение холодильника прекратилось на мгновение, и лишь тогда Милан осознал, что агрегат вообще производил какой-то шум.

– Что заставило тебя последовать за мной, папа? Женский труп на парковке или отрезанный палец девочки у нее во рту?

Взгляд Курта, казалось, обратился внутрь.

– Моя вина. Уже четырнадцать лет я не знаю более сильного чувства.

Вина.

Опять это слово.

Милан наблюдал за суетливыми движениями, которыми его отец подносил стакан ко рту, и задался вопросом, что стало с мужчиной, которого он раньше сравнивал с волнорезом. Куртик, добродушный, сильный, самоуверенный парень, даже в кризисной ситуации находивший время для шутки.

Возможно, перемена была столь очевидной, потому что Милан заметил ее там, где прошло его детство. Хотя декорация изменилась, они все равно стояли на том кусочке земли, который раньше был его родиной. У стола, за которым Курт с ним смеялся, дурачился и жалел его. Но гладкая столешница не обнаруживала никаких следов разрушения, в отличие от его отца.

– Что ты сделал?

– Сынок, если бы я мог так просто сказать тебе, то позвонил бы по телефону. Я приковылял сюда, чтобы показать тебе это.

Курт повернулся и прошел в коридор.

– Куда ты собираешься?

Его отец остановился, взявшись рукой за набалдашник на перилах лестницы.

– Наверх. В твою бывшую детскую комнату. Туда, откуда зло взяло свое начало.

56

 

Яков

– Что ты ему сказала?

– Кому?

– Не держи меня за дурака. Он не для забавы выбил из отца наш адрес. Что ты рассказала ему о нас? – Якоб ударил кулаком по стене трейлера.

Сольвейг даже не вздрогнула. Сладковатый запах перекрывал тяжелый дух, который Якоб сам же и производил все эти годы. А ведь он запретил Сольвейг курить марихуану здесь внутри. Ее пристрастие к травке стало решающим и заставило его год назад съехать из ее Меки. Глупо только, что он не мог позволить себе ничего, кроме этой грязной дыры на четырех колесах.

– А как ты думаешь? – сказала Сольвейг. – Он хотел знать, где ты находишься.

– И?

– И облом. Я ничего не знала. Думаешь, они бы уехали, если б я сказала, что ты вернешься сюда?

Сольвейг говорила спокойно, почти расслабленно.

– С ним была еще девушка.

– Я знаю.

– Симпатичная, но слишком самоуверенная для тебя, Якоб.

Он снова треснул по стене, на этот раз его костяшки даже оставили след в ламинированной обшивке стены.

– Давай. Разломай свой фургон. Главное, чтобы ты с моим Меки так не обращался, иначе я так хлопну, но не в ладоши. – Она протянула руку. – Дай мне ключ.

Якоб посмотрел через поцарапанное пластиковое окно наружу на трейлер Сольвейг. Грязные разводы и соляная корка свидетельствовали о ночной поездке из Берлина сюда.

– Он мне еще нужен. Ты получишь его сегодня вечером.

– И мою часть.

Якоб оторвался от окна.

– Какую часть?

Сольвейг поднялась с диванчика и, нахохлившись, встала перед Якобом.

– Я все еще твоя жена, хотя ты уже суешь пальцы куда попало. Но у меня есть права.

– Права?

– Да. У нас нет брачного договора, значит, мне принадлежит половина всего, что ты заработаешь.

Он рассмеялся:

– Ты совсем дура? Неужели ты думаешь, что я укажу сумму выкупа в налоговой декларации? Что ты собираешься сказать в суде? Я хочу получить пластиковую посуду, сломанный телевизор и восемьдесят тысяч за похищение?

Сольвейг немного подумала, а затем выдала:

– Если ты ничего мне не дашь, я пойду в полицию.

«Да что она курила? Она еще более невменяемая, чем обычно».

Якоб вздохнул:

– Линн была права.

– В чем?

– Откладывать больше не стоит.

Сольвейг выпятила подбородок и уперлась руками в бока. С вызовом она сказала:

– Что? Хочешь подать на развод?

– Именно, – ответил Якоб, выхватил из заднего кармана брюк складной нож и пырнул им ей в глаз.

 

Детская комната была пустая. Здесь даже коробки не стояли.

Но все равно это было первое помещение в доме, которое вызвало целый поток воспоминаний.

Взять хотя бы магнолию, которая по-прежнему виднелась в окне. Дерево в соседском саду, на которое смотрел Милан, когда сидел на подоконнике, – весной оно так чудесно цвело, сейчас же ветер трепал его голую крону. Как часто он погружался в свои мысли и мечтал о чужих мирах, дальних странах и объятиях Ивонн, и магнолия всегда была у него перед глазами. Она словно водяной знак отпечаталась на его воспоминаниях.

– Это случилось здесь? – спросил его отец. Он остался стоять в дверях, когда Милан вошел в квадратную комнату со скошенным потолком.

– Что?

– Это ты скажи мне.

Милан покачал головой.

– Папа, что здесь происходит? Какое отношение ты имеешь к этому абсурду, в котором я пребываю уже двадцать четыре часа?

– Четырнадцать лет, – поправил Курт.

– О чем ты?

– Как минимум. Если не дольше. Абсурд, как ты это называешь, начался в тот день, когда умерла твоя мать. Здесь, в этой комнате.

Милан заморгал. Был только полдень, но уже темно, как поздним летним вечером. В цоколе на потолке не хватало лампочки, что, видимо, было на руку его отцу. Слишком яркий, агрессивный свет разрушил бы воспоминания, которые всплывали перед внутренним взором Милана в полумраке.

– Ты был не один, – сказал его отец.

– Здесь была Ивонн, верно, но…

– Пожалуйста, скажи мне, что вы делали.

– Мы были пубертирующими подростками, как сам-то думаешь?

– Вы?..

Он махнул рукой. Даже после стольких лет Милану было стыдно говорить об этом.

– Нет. До этого не дошло. Ты же знаешь.

– Тогда почему она с криками выбежала из дома, раздетая до пояса?

Милан посмотрел на магнолию, которая тогда стояла в полном лиловом цвету.

«МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ».

– Я не уверен. После той ночи, после моего падения, я не все помню.

– Но вы поссорились.

Его отец сделал шаг в комнату.

– Да, насколько я знаю, да. Она меня высмеяла. Я был обижен. Слово за слово. Она хотела уйти и сняла на лестнице толстовку.

– Почему?

«Я ЭТОГО НЕ ХОТЕЛ».

Милан закрыл глаза, и картинки стали отчетливее. Ему вдруг показалось, что он даже чувствует дыхание Ивонн с ароматом жвачки. И свой рот, саднящий от множества неумелых поцелуев.

– Это была моя толстовка, она ее больше не хотела.

– А потом?

– Потом я побежал за ней. И…

– И что?

Милан снова открыл глаза, но запах остался. Правда, не жвачки Ивонн. А запах дыма. В его флешбэке дым уже заменил приятный аромат.

«Я ВСЕ ИСПРАВЛЮ».

– Я не могу вспомнить, – ответил он.

– Не можешь или не хочешь?

Милан рассердился.

– Теперь и ты начинаешь? Как Сольвейг?

У Курта удивленно поднялся правый уголок рта.

– Мать Ивонн? Что она тебе сказала?

«Что я изнасиловал ее дочь и та забеременела».

Курт сделал еще один шаг к нему.

– Ты не решаешься это произнести, потому что боишься, что это может оказаться правдой.

– Я не говорю это, потому что не хочу повторять ложь. Я знаю, что я делал, а чего не делал.

– Да? – удивился Курт. – Ты только что несколько раз сказал, что не можешь все вспомнить. Как ты оказался в подвале?

Милан отвернулся от него и посмотрел в окно, туда, где раньше стоял сарай для велосипедов. Сейчас на его месте была разбита клумба.

– Понятия не имею. Должно быть, я снова поднялся наверх, заснул, а потом меня разбудил дым. По дороге наружу я перепутал двери. И свалился с лестницы.

– Дым не может разбудить, – услышал он голос отца за спиной. – Это распространенное заблуждение. Поэтому так много людей умирают во сне.

«Как мама».

– Ты мне не веришь? – спросил Милан.

Стая черных птиц летела с моря в сторону дома, когда они поравнялись с крышей, снаружи как будто стало еще темнее.

Милан повернулся к отцу и не мог прочесть выражение его лица.

– Дело не в том, чему я верю. А в том, что я сделал, Милан.

«Вина. В чем отец хотел мне покаяться?»

– Я признаюсь тебе. Сейчас. Но сначала скажи мне, что случилось с Тинкой.

– С нашей кошкой? Ты серьезно?

– Я прошу тебя, сделай это, ради меня.

Милан застонал.

– Господи, она попала под комбайн и была разорвана на куски.

Видимо, звери уже полакомились ею, когда Тинку нашли. Черт возьми, какое отношение это имеет к делу?

«Разве у того, что здесь происходит, вообще есть какие-то причины?»

– Тогда ты мне это так рассказал. Правда, после того, как учительница нашла кошку в школьном шкафчике Ивонн.

– Ты все еще думаешь, что это я ее туда положил? – «Спустя столько лет?» – Ивонн нашла ее и не хотела оставлять на обочине. Она знала, как много Тинка для нас значила. Она хотела, чтобы мы похоронили ее, прежде чем мусорщики подберут.

– Какая девочка потащит в школу полуразложившийся труп кошки, поклеванный птицами?

– А твой сын это сделает, да? Папа! Я уже много раз тебе объяснял: ты знал Ивонн. Она была со странностями. Не такой, как другие. На школьном дворе она была бы типичной жертвой, если бы другие ее не побаивались. Некоторые думали, что она тормоз, не очень сообразительная, но Ивонн просто очень часто пребывала в собственном мире. И в том мире было нормально сунуть кошку в полиэтиленовый пакет и убрать в школьный шкафчик, чтобы не опоздать на контрольную по математике.

– Но это по-прежнему не объясняет, почему учительница видела, как ты клал туда кошку.

– Я не клал ее в шкафчик. А хотел достать. После того как Ивонн мне об всем рассказала. И меня за этим поймали. Ивонн тебе это тоже тогда подтвердила.

– И ты помнишь все в таких деталях? А то, читала ли тебе мама вслух или ты сам расшифровывал любовные послания, вспомнить не можешь? Не находишь это странным?

– И вот мы снова вернулись к тому же: ты мне не веришь.

Милан хотел выйти из комнаты. Избавиться от этого тухлого пузыря воспоминаний. Но отец на удивление крепко схватил его за руку. Первый физический контакт с момента прибытия.

– Я очень долго тебе верил, Милан. Твоя мать тоже. Но мы были тогда единственными. На учительском собрании тебя хотели исключить из школы. Из-за происшествия с Тинкой тебе запретили поехать с классом в Вальсроде, помнишь? Во второй раз.

– Ты сейчас хочешь вспомнить все конфузы из моего детства? От первой поездки в школьный лагерь я отказался добровольно.

– Потому что по ночам не мог контролировать свой мочевой пузырь. Тебе было стыдно. Никто не должен был об этом узнать.

– К чему ты клонишь?

Отец по-прежнему держал его, но хватка была уже не такой крепкой. Словно он заметил, что с каждой секундой разговора Милан слабел и мог оказать все меньше сопротивления.

– Толстовка лежала в этом камине, Милан. Ты помнишь?

«Ивонн. Ссора. Кошка. Школьная поездка».

– Я не понимаю взаимосвязи, – тихо сказал он.

– Пожарные эксперты все тщательно изучили. Она спровоцировала сноп искр и пожар в гостиной.

Курт коснулся его осторожно, почти нежно.

– Твоя толстовка, сынок. Просто брошенная в огонь. Но один рукав, видимо, свисал наружу. Ты можешь мне это объяснить?

«Энурез. Зоосадизм. Пиромания».

Вот к чему он клонил. Тройственность психопатии. Однозначные признаки развивающегося безумия.

– Ты думаешь, я как дедушка Вилли?

«Извращенный. С отклонениями. Злой?»

Милан отступил на шаг.

– Ты думаешь, это я убил маму?

Курт кивнул. Из глаз у него бежали слезы.

– Поэтому ты здесь? Чтобы обвинить меня?

Милан хотел сглотнуть, но невидимая петля стянула ему горло.

– Нет. Я приехал, чтобы признаться тебе в том, что я тебе причинил. Прежде чем ты узнаешь это от похитителя-извращенца.

– Что?

Его отец повернулся к двери.

– Пойдем в подвал. Там тебе будет проще меня убить, как только ты узнаешь.

58

 

Яков

Боже, какая же старуха оказалась тяжелая.

Может, смерть работает как утяжелитель?

Сольвейг ведь была стройная.

Проклятье.

Ему как будто пришлось тащить детский бассейн, наполненный водой, по тартановой дорожке. От Линн помощи не было. Она отказалась и пальцем пошевелить, хотя идея избавиться от Сольвейг принадлежала ей.

– Но не так же! – закричала она на него при виде трупа. – Как можно быть таким тупым. Почему ты ее сначала не выманил, а потом прикончил? Теперь посмотрим, как ты вытащишь ее из твоего поганого трейлера.

Оставить лежать внутри был не вариант.

Послезавтра понедельник, и охранники будут собирать месячную аренду. К тому же это не вписывалось в план Линн – повесить все на Милана. Так что Сольвейг хочешь не хочешь должны найти рядом с Зои.

– А почему бы нам просто не перенести Зои сюда к ней? – спросил он и словил такой взгляд Линн, что почувствовал себя оплеванным.

– Ты совсем деградировал? Нам нужно ехать дальше. А с этой картонной коробкой на колесах ничего не выйдет. Она развалится, как только мы отъедем на метр.

Нет, Сольвейг нужно перетащить в фургон к Зои, не наоборот.

Линн была права, тут ничего не скажешь.

Однако Якоб все еще сердился, что не дал отпор. Теперь ему пришлось выполнять двойную грязную работу. Сначала он прикончил Сольвейг, а потом подхватил труп и, скрипя межпозвоночными дисками, выволок его из трейлера.

Хотя бы Меки они припарковали так, что Якоба не было видно ни с шоссе, ни с подъездной дороги. К тому же погода ухудшалась. Дождь переходил в снег.

– Положи ее в багажник «вольво», – сказала Линн через опущенное пассажирское стекло, не покидая теплой машины.

– Черт, нельзя просто забросить ее сзади в Меки?

– Нет. Я не хочу, чтобы Зои сорвалась с катушек. Она нам еще нужна.

– Хорошо.

«Как хочешь, бейба. Но если ты думаешь, что после всего этого дерьма я соглашусь на половину, то сильно ошибаешься».

Выполнив приказы Линн, он сел за руль, и ему потребовалось немного времени, чтобы отдышаться.

– Что теперь? – Он снял перчатки и вытер пот и дождевую воду со лба. – Куда поедем?

– В сторону Проры.

Он завел мотор. Колеса пробуксовывали задним ходом, затем сцепление с дорожным покрытием было найдено, и они медленно сдвинули с места кряхтящий трейлер.

– Куда именно?

Она назвала ему адрес.

– Черт, нам оттуда ни за что не выбраться, если мы там застрянем в такую дерьмовую погоду.

– Нам и не нужно.

– Хм?

– Ты поймешь, когда мы будем на месте, – ответила Линн и с пассажирского сиденья активировала громкую связь для сотового Якоба.

Во второй раз подвал Карсова показался ему еще более нереальным. Как будто он заглянул в невменяемый мозг профессора. Даже хуже, как будто он стоял в хаотичной камере его сознания и мог посмотреть по сторонам.

Он все еще не видел логичной взаимосвязи в словах, знаках и буквах. Статьи на стенах, газетные вырезки и записки по-прежнему не имели для него смысла. Хотя, вероятно, Андра и накормила его таблетками Карсова. Но иной результат был бы чудом. Чем бы она ни хотела его отравить, это не являлось лекарством от неграмотности.

– Ты знаешь, какой конек у Карсова? – спросил его отец.

Милан снова пошел первым вниз по лестнице. Скрип третьей с конца ступени был единственным, что вызывало хотя бы какой-то намек на воспоминание – как пожарный хватает его и несет наверх.

И вот он опять стоял в подвальном помещении, на этот раз уже бесцеремонно топчась своими сникерами без шнурков по листкам на полу, – в то время как Курт прислонился к раме открытой двери, и его лицо снова оказалось в полутени из-за тусклого потолочного освещения.

Курт.

Милан обратил внимание, что теперь называет своего отца по имени. Дистанцирование, казавшееся ему раньше странным, когда он слышал, что дети не говорят своим родителям «мама» и «папа».

Первый шаг к обращению на «вы». События последних часов подорвали их отношения и, возможно, безвозвратно уничтожили близость и доверие, которые их раньше связывали.

– Изучение савантов, – ответил Милан. – Его жена нам об этом рассказала.

«Вы высокоодаренный?»

– А ты сказал ей о твоей фотографической памяти?

Милан помотал головой, и его отец воспринял это как повод для лекции.

– У Карсова была теория. Многие саванты обязаны своими невероятными способностями какому-то несчастному случаю, обычно травме головного мозга. Удар по голове, опухоль в определенном отделе – и пациент вдруг может выучить иностранный язык за один час или детально нарисовать все улицы, всего раз пролетев над ними на вертолете. Проблема в том, что большинство савантов умеют только что-то одно и не справляются в других областях. Некоторые даже делают в штаны, пока считают листья на дереве.

– Курт. Я хочу от тебя ответов!

«Карсов. Андра. Похищение. Ты. Как все это связано?»

Курт продолжил говорить, словно не слышал восклицания Милана.

– Сначала думали, что новообретенная способность настолько поглощает савантов, что они становятся душевными и моральными калеками в других областях. Но как таковое это, конечно, нарушение. Сама травма не позволяет им быть нормальным членом общества. Их одаренность, сверхкомпенсация – лишь симптом расстройства.

– Ты говоришь, как какой-то профессор, – сказал Милан, при слове «травма» невольно схватившись за голову.

– Я долго общался с одним на эту тему.

Его отец указал на настенный коллаж профессора. Эти самодельные обои одержимого.

– Изначально Карсов проводил исследования в области судебной нейрохирургии. Его тезис: массивное психопатическое расстройство невозможно вылечить терапией, но можно подавить медикаментами. Однако жизнь потенциальных жертв убийств и изнасилований не может зависеть от того, прилежно ли принимает душевнобольной таблетки или нет.

Курт прочистил горло. Воздух здесь внизу был пыльный и сухой, однако не он стал причиной его внезапной хрипоты. Милан догадывался, что на пути к правде его отец вышел на финишную прямую. И чем ближе он подходил к своему признанию, тем сложнее ему было говорить.

– Карсов искал путь навсегда уничтожить зло однократным хирургическим вмешательством.

– Вырезать его?

Курт вздохнул.

– Это не работает, потому что у зла нет определенного места в нашей голове, которое можно было бы локализовать. Карсов выбрал другой путь. Воодушевленный исследованием савантов, он подвергал мозг пациента искусственной травме. Вызывая расстройство, которое было еще сильнее, чем уже имеющееся. Он называл это методом «минус-плюс». Потому что хотел использовать минус, то есть повреждение, для того чтобы вывести плюс.

Милан почувствовал покалывание в волосах, словно кожа его головы находилась под воздействием тока.

– Его теория звучала так: мозг психопата больше не будет обладать энергией для разработки и реализации агрессивных планов, если ему придется разрешать постоянный экзистенциальный конфликт.

– Что он сделал со мной? – спросил Милан, чей голос стал таким же слабым, как у отца.

– Не много.

Курт тяжело дышал и молчал, но Милан опасался нарушить паузу. Он знал, что отец уже готов. И лишь брал разбег для своей исповеди.

– Карсов пришел ко мне. Тебя прооперировали после пожара, но возникли осложнения. Кровотечение. Была необходима вторая операция. Он знал меня. И до него дошли слухи: что тебя чуть было не исключили из школы за жестокое обращение с животными. Что твоя толстовка стала причиной пожара. Он спросил меня, не мочишься ли ты по ночам в постель. Сообразительный ли ты, есть ли дислексия. Имелись ли случаи психических расстройств в семье. Примерно в то же время мать Ивонн начала распространять слух об изнасиловании.

Милан шатался как боксер в нокдауне. Каждая фраза, каждое слово попадало в новое чувствительное место.

Курт прервался, и Милан воспринял это как перерыв между раундами боя. С большим трудом он выдавил из себя вопрос, выделяя каждое слово:

– Что. Он. Сделал?

– Карсов сказал мне, что почти со стопроцентной вероятностью ты станешь убийцей. И что у нас очень ограниченное временное окно.

– Для чего?

– Чтобы его вызвать.

– Что?

– Кровоизлияние в мозг.

Не глядя, Милан сорвал пачку листков со стены и смял их, чтобы просто что-то сделать, а не тупо стоять и слушать жуткое признание своего отца.

– Кровоизлияние в мозг?

– Карсов сказал, что не может предсказать последствия вмешательства, но высоки шансы, что ты, например, ослепнешь. Если это случится, ты уже не будешь представлять опасность.

«Опасность? Для кого?..»

– Как я уже сказал, после первой операции возникло вторичное кровотечение в мозгу. Если подождать, оно, вероятно, осталось бы без последствий. Но Карсов специально ввел тебе кроворазжижающие препараты. Кровотечение усилилось и начало давить на ткани мозга, что привело к осложнениям. Когда ты очнулся от наркоза, часть твоих воспоминаний исчезла. Я не специалист, не знаю, правильно ли все понял. Ты не ослеп. Несмотря на повреждение, твой речевой центр функционировал нормально, просто он больше не был связан с твоим визуальным центром. Поэтому ты не можешь читать и писать.

– То есть вы меня искалечили?

Милан хотел закричать, но голос его не слушался.

– Мне очень жаль.

– Тебе жаль? Ну тогда мы все выяснили, без проблем. Что сегодня на обед?

Попытка изобразить саркастичную улыбку провалилась. Милан сам почувствовал, как уголки его губ сложились в гримасу.

– Сынок, не проходит дня, чтобы я не терзал себя за то, что причинил тебе. Поэтому я даже не прикасался к деньгам.

– Каким деньгам?

Милан не знал, вынесет ли что-то еще. Он мечтал о последнем, вечном перерыве между раундами, о том, чтобы удары ниже пояса прекратились, но его отец еще не закончил.

– За мое согласие на этот запрещенный эксперимент профессор хотел заплатить мне семьдесят пять тысяч евро. Во столько бы обошелся капитальный ремонт дома после пожара. Но я больше не хотел оставаться на Рюгене. И не хотел кровавых денег на моем счете.

– Но все равно они сейчас лезут изо всех щелей.

«162 366 евро и 42 цента».

– Карсов поместил их для меня на депозит, – объяснил Курт.

– Почему?

– Его тоже мучило чувство вины, потому что он зашел тогда слишком далеко.

Голос снова вернулся к Милану, и он закричал:

– ПОЧЕМУ ты молчал об этом столько лет?!

– Сынок, ты, как никто другой, должен понимать, каково это – задыхаться от горькой правды. Иногда неведение самый большой подарок на свете. Надеюсь, когда-нибудь ты это поймешь!

В три шага Милан оказался рядом с отцом, схватил его за воротник и рванул вверх, так что Курт приподнялся на цыпочки.

– Вы сделали из меня умственного калеку! – Он плюнул ему в лицо.

– Мы тебя вылечили.

– Что ты такое говоришь? Только что ты хотел извиниться, а теперь…

«Вылечили?»

– Я сказал, что очень сожалею. И корю себя. Но я никогда не утверждал, что хочу извиниться за это.

Милан дернул отца влево и прижал к стене, с которой отклеилось несколько листков.

– Теперь Карсов считает, что неправильно диагносцировал тебя тогда. Он думает, ты был ошибочным испытуемым.

– Почему? – крикнул Милан.

– Спроси у Андры. Она разыскала его. Видимо, чувство вины почти свело Карсова с ума. Он хочет все исправить. Поэтому купил для нас этот дом. Перевел мне свои оставшиеся сбережения. Чтобы мы вернулись.

Милан думал, что это уже невозможно, но он разозлился еще сильнее, потому что отец снова неправильно его понял.

– Мой вопрос в другом: почему Карсов верит в меня больше, чем собственный отец?

– И ты меня еще спрашиваешь? Всерьез?

Хотя Милан давил все сильнее и Курту все больше не хватало воздуха, отец нашел достаточно энергии, чтобы истерично рассмеяться.

– Да ты посмотри на себя! До знакомства с Андрой ты зарабатывал на жизнь грабежом и мошенничеством. – Во рту у Курта собралась слюна. – На свой страх и риск ты гонишься за преступниками и прячешь трупы в лесу. Ты избиваешь и пытаешь людей, даешь волю рукам со мной, твоим собственным отцом, в то время как в гараже твоя подруга сидит в машине со связанными руками!

Милан отпрянул от него, испуганный воздействием этих слов.

«Я его убью за это», – подумал он и направил оружие в голову своего отца.

Тот кивнул, словно только этого и ждал, и потер себе шею.

– И не говори мне, что ты не испытываешь приятного чувства, сынок. Сейчас, в этот момент. Тебе ведь нравится?

– Нет!

– Андра рассказала мне по телефону, что ты изменился. И знаешь с каких пор? С тех самых пор, как перестал каждую свободную секунду бороться с ветряными мельницами, которые запускает твоя неграмотность. Твои мысли сейчас свободны. И под этим давлением проявляется твое настоящее «Я». Какое еще доказательство теории Карсова тебе нужно? Я даже не хочу думать о том, что бы с тобой стало без этого твоего расстройства.

Милан почувствовал жжение в глазах. Это могло быть только от слез, но они не принесли облегчения, а, наоборот, лишь подстегнули его ярость.

– Я стал бы нормальным счастливым человеком, Курт.

– Чушь. Ну сложи же ты два и два, наконец. Мой отец, твой дедушка Вилли, был хрестоматийным психопатом. К счастью, я выиграл в генной лотерее, и сия чаша меня миновала. Но после того, как зло перепрыгнуло через поколение, эстафетная палочка перешла к тебе.

«Минус на минус дает плюс».

– Я не злой, – сказал Милан, борясь с желанием нажать на спусковой крючок.

– Именно поэтому ты сейчас целишься в меня из заряженного пистолета. Будь честным с самим собой. Ты ведь хочешь меня убить? Возможно, по этой причине я так долго молчал. Потому что боялся умереть, как только ты все узнаешь. Но когда Карсов хотел навестить меня вчера, я понял, что не могу больше утаивать правду. Я позвонил, чтобы пригласить тебя к себе. Я уже в Берлине хотел тебе все рассказать. Но ты пришел с этой историей о похищении. Ну, наконец-то пришло время, и даже хорошо, что все закончится на Рюгене – там, где и началось. Давай, сынок. Покажи твое настоящее лицо. Стреляй.

Курт слегка наклонился вперед, продемонстрировав ему темя.

Указательный палец Милана дрогнул, как и его правое веко, как и кровь под раной на голове, как и сотовый в кармане брюк.

Телефон трещал и вибрировал, посылая ему одновременно как минимум десять сообщений рингтонами, которые захлебывались и перебивали друг друга.

В последние секунды он не двигался, но сотовый каким-то образом уловил сеть в подвале и теперь сигнализировал ему о полдюжине звонков непринятых, пока он находился вне зоны действия.

– Стой здесь, – велел Милан, оттолкнул отца в сторону и побежал вверх по лестнице, чтобы выяснить, чего хотел от него убийца.

60

 

Яков

– Ну наконец-то, где ты был, идиот?

По трассе L29 они проехали мимо Бинца и направлялись на север в сторону Проры. Хотя ряды домов между дорогой и побережьем сдерживали ветер, Якобу приходилось держать руль «вольво» обеими руками – так сильно порывы ветра раскачивали машину и трейлер.

– У меня не было сети, – сказал Милан.

– Твоя халатность могла убить заложницу.

– Она еще жива?

– Деньги у тебя? – спросил Якоб и поймал на себе одобряющий взгляд Линн, которая слушала их разговор по громкой связи, полируя ногти палочкой.

«Никаких дискуссий. Никаких диалогов. Ты задаешь тон».

– Я теперь знаю, на каком счете они лежат, – сказал Милан.

– Хорошо.

Очень хорошо. Большой прогресс.

– У нас есть ноутбук, – объяснил Якоб. Они проехали мимо указателя на музей Национальной народной армии ГДР. – Принеси свою банковскую карточку и ПИН-код, тогда все будет хорошо.

От его дыхания запотела нижняя треть лобового стекла, даже работавший на полную мощь обдув не помогал.

– Как вы собираетесь провести такую сумму не попавшись?

– Твоя единственная забота – не опоздать. Сейчас нам незачем терять время. Встретимся самое позднее в шестнадцать часов в пляжном кемпинге.

– В котором? – спросил Милан, хотя и так знал.

Линн нажала на сенсорном экране приборной панели на значок «положить трубку» и удовлетворенно кивнула.

– Очень хорошо.

– Спасибо. – Якоб снял ногу с педали газа, так как ему навстречу ехал туристический автобус, который при обгоне слишком долго оставался на их полосе.

– А ведь Милан прав, – сказал он, когда перед Новым Мукраном они повернули направо и цель была уже почти видна.

– В чем? – спросила Линн. «Вольво» шатало от порывистого ветра на неровностях дороги, ведущей к побережью. Расположенный впереди кемпинг выглядел еще унылее, чем тот, из которого они уехали.

– Даже если у отца Милана нет ограничений на сумму перевода, зачем нам ПИН-код? Нам нужен по крайней мере список паролей для подтверждения транзакций или специальный прибор. А в этой жопе мира, посреди урагана, у нас вообще сеть есть?

– Это моя забота.

– Хорошо. А на какой счет должно упасть бабло? – Якоб посмотрел направо, на Линн чуть дольше, чем ему позволяла неровная дорога. – И не рассказывай мне про биткоины или номерные счета в Карибском регионе. Я не верю, что ты на такое способна.

– Думаю, ты многого от меня не ожидаешь. – Линн с улыбкой оглядела его. Открой она окно и впусти мокрый снег в салон, Якоб меньше бы испугался.

– Например? – спросил он, снова посмотрел вперед, и его чуть не передернуло.

Они как раз проехали мимо большого темного барака, который во время сезона использовался как умывальня, с открытыми душевыми и туалетами.

– Что все это время меня ни секунды не интересовали эти гребаные деньги.

– А что тогда?

– Семья, – сказала Линн и схватилась за руль. В другой руке у нее оказался нож, который только что торчал из глаза Сольвейг.

– С тобой было забавно, мой милый, – рассмеялась Линн и всадила нож Якобу в живот.

– Где мы? – спросила Андра и потерла запястья. Шнурки врезались ей в кожу, как кольцо в отекший палец. С тех пор как Милан отвязал ее и под дулом пистолета заставил спуститься из гаража в подвал, прошло всего несколько минут, за которые кровь начала медленно циркулировать, вызывая неприятное покалывание и пощипывание кожи.

– Раньше здесь была прачечная, – ответил Курт и указал на два блеклых квадратных пятна на плиточном полу, где раньше стояли стиральная и сушильная машины. Сейчас в небольшом помещении имелась только раковина, правда, без крана, и настолько же бесполезный короткий кусок трубы, который без объяснимого назначения свисал с потолка.

– Прачечная соединялась с котельной, но они почему-то заложили проход.

– Черт, да.

Андра, которая ударила кулаком по внутренней стене и убедилась в ее прочности, спросила отца Милана, существует ли другой выход из их тюрьмы.

– Вы имеете в виду, кроме того, который запер мой сын?

Очевидно, перед переездом Франц-Эберхард Энде оставил в каждой двери снаружи по ключу, а семья Карсов к ним не притрагивалась. Поэтому у Милана был свободный выбор, и он запихнул Андру к своему отцу в подвал.

«Старый», – была ее первая мысль, когда она увидела Куртика сидящим на полу. Он сильно сдал с тех пор, как они впервые встретились у него в доме престарелых в районе Николасзе. И выглядел намного старше, чем на фотографиях, которые сделал Гюнтер, когда следил за отцом Милана.

Уже тогда Курт Берг был бледным и немного дрожал. Сегодня же казалось, что его собственное тело стало ему на размер велико. Небритая шея складками свисала с подбородка, как мятая салфетка. И он боялся – она это ощущала. Некоторые люди реагировали на стресс, как собаки, и выделяли кисло-сладкий запах. Курт определенно был из их числа.

– Похоже, нам придется дождаться фрау Карсов, – сказал он.

– Когда она вернется?

– Сложно сказать. Если нам повезет, через полчаса. А если нет – то лишь завтра утром или еще позже. Когда я пришел, она как раз собиралась уходить и позволила мне войти в дом. Сказала, что и так терпеть его не может и не знает, выдержит ли здесь еще одну ночь.

– То есть в худшем случае мы умрем здесь от голода?

– В худшем случае мы будем не первыми, кто вскоре умрет.

«Отлично».

Андра поискала свой телефон – рефлективное движение, она отлично знала, что Милан забрал его у нее.

– Это слив? – Она указала на серую трубу пошире, которая уходила во внешнюю стену.

Курт кивнул.

– Да. Это путь наружу. Но, как вы видите, труба недостаточно широкая, чтобы там смогла спрятаться даже кошка. А у нас нет инструментов, кроме моей связки ключей. Если вы вдруг подумываете…

Андра застыла.

– Постойте, что вы только что сказали?

– У меня в кармане связка ключей.

– Нет, я о другом.

«Спрятаться!»

Курт был настолько сбит с толку, что не ответил ей, но это было и не нужно.

– Значит, раньше это была прачечная?

– Да.

Ее взгляд скользнул к потолку, затем на стену напротив входа. Из-за множества грязных пятен на каменной кладке Андра до этого не заметила, что в одном месте вдоль всей стены, которая отделяла котельную, шла небольшая трещина. Она приняла ее за паутину.

– Прачечная с шахтой для сброса белья, в которой Милан застрял ребенком?

– Он вам об этом рассказал? – подтвердил Курт, кивая.

«Ладно. Шанс не велик. Но он наш единственный».

Андра опустилась на колено и расшнуровала ботинки.

– Что вы собираетесь делать? – удивленно спросил Курт.

– А на что это похоже? – ответила она вопросом на вопрос и через голову стянула свитер. Затем расстегнула ремень брюк. – Я раздеваюсь. Мне очень жаль. Вам сейчас придется увидеть меня голой. Но в одежде нам ни за что отсюда не выбраться.

«Актуальное время 16:43».

Милан не без труда крутил педали по мокрому снегу, пока Сири озвучивала ему время.

«Проклятье».

Не сглупи он в состоянии возбуждения, мог бы взять машину Андры. Ну хоть телефон у нее забрал. А вот ключ от автомобиля забыл. Но было уже невозможно за ним вернуться, после того как он специально обломил ключ от двери в подвал. Поэтому теперь ему приходилось продираться сквозь непогоду на велосипеде. И наушники казались ему кусками льда, которые с каждой секундой становились все холоднее.

Тем временем снег усилился. Крупные хлопья, которые в детстве непременно ловишь языком, тем сильнее закрывали ему вид, чем быстрее он пытался продвинуться вперед.

«У вас сегодня больше нет встреч».

Ну, конечно.

Возможно, программисты Эппла, Гугла и прочих компаний думали, что с Алексой, Сири – и как их там еще зовут – создали искусственный интеллект, который знал своих пользователей лучше их самих. В случае с Миланом они сильно ошибались.

У него очень даже была еще одна встреча. Возможно, последняя в его жизни.

К тому же управляемый программным обеспечением женский голос у него в ухе ничего не знал о том, что он покинул зону центральноевропейского времени в тот момент, когда взял из гаража старый женский велосипед и запрыгнул на седло. С этой секунды календарь Милана работал по часам зулу.

Этим всемирно координированным временем пользовались военные во время боевых действий, чтобы избежать недоразумений. Находился ли ты в США, Ираке, России или Афганистане – на всей планете время зулу было одинаковым. И на Рюгене, где Милан отправлялся в бой с врагом, чьи намерения он понимал все меньше, чем больше с ним общался.

Пляжный кемпинг.

Это тоже не могло быть случайностью. Якоб сознательно выбрал это место для передачи денег.

Здесь, между Новым Мукраном и Пророй, он сблизился с Ивонн. Купался с ней в холодной, летом иногда бирюзовой воде, в первый раз поцеловал ее под душем на пляже. Покупал ей в киоске «У Фредди» колу, которую чуть разбавлял ромом, украденным из отцовского бара в гостиной. И здесь они уютно устраивались в плетеной пляжной кабине; старой, полусгнившей, на которую никто уже не претендовал, тем более весной, когда по вечерам было так прохладно, как в других регионах осенью. А для них было идеально – лицом к морю, завернувшись в покрывала, они читали книгу, которую Милан стащил из школьной библиотеки.

Г4A3С1С20A23С17, снова вспомнил он. Шифр для «Я люблю тебя».

Он сам это тогда расшифровал? После всего, что сказал его отец, было вполне возможно, что Карсов прав. Что действительно было время, когда он мог читать. Перед пожаром. Перед падением.

«Прежде чем меня искалечили».

Но как сильно Милан ни напрягался, он не мог вспомнить. Казалось, его мозг при этом работал интенсивнее, чем все мышцы тела, которые были необходимы, чтобы преодолеть дистанцию менее чем за полчаса.

Раньше, в хорошую погоду, это была бы не проблема. Ломе и Новый Мукран разделяли шестнадцать километров. Правда, он никогда не преодолевал их в снегопад и не тащил с собой багаж, как сейчас: уверенность, что его предали люди, которым он доверял больше всего.

Андра.

Его отец.

И – что хуже всего – возможно, он сам.

Может, он слишком рано сдался? Ему давно стоило вернуться сюда, чтобы во всем разобраться, вникнуть в суть?

«Почему я смирился со своей судьбой?»

Все эти годы он почему-то думал, что сам виноват в своей неграмотности. Слишком глупый, слишком ленивый, слишком не такой, как все «нормальные», которые не перепутают А и Б. Милан не успел упорядочить свои мысли, как свернул с шоссе на дорожку, которая раньше была финишной прямой к его самым большим надеждам.

Встречаться здесь на пляже с друзьями. Веселиться. Целовать девчонку.

Сегодня, четырнадцать лет спустя, этот ухабистый маршрут вел в тупик. И Милан, не сбавляя скорости, мчался туда, пусть только и в своих мыслях.

На самом деле он слез с велосипеда и небрежно отбросил его в сторону.

«Что здесь произошло?» – подумал он.

Это и правда напоминало военную сцену. Он приехал не в пляжный кемпинг, а на поле боя. «Вольво» перевернулся и лежал на боку, как подбитый танк. С распахнутой водительской дверью и открытым багажником он застрял на небольшой песчаной возвышенности. Его фары еще работали и освещали то, что когда-то находилось за тяговым автомобилем, а сейчас оказалось перед ним: трейлер. Он стоял на берегу вдоль линии моря. Кривовато, но на всех четырех колесах.

«Засада», – подумал Милан, и тут его взгляд упал на то, что окончательно превратило для него пляжный кемпинг в театр военных действий: раненые. На мокром песке, метрах в десяти от волн.

Правда, казалось, что помощь уже не нужна. Чем ближе Милан подходил к женскому телу, тем более безжизненным оно выглядело. Тот, кто еще дышит, не может так лежать. Тело перекручено, голова откинута на спину, ноги в немыслимой позе, когда бедро должно быть сломано в нескольких местах. И ни один живой не раскроет так широко единственный глаз, когда снежные и песчаные поземки шлифуют зрачок, словно наждачная бумага.

Милан наклонился к трупу, и его подозрение подтвердилось. Он знал эту женщину. Лишь утром встречался с ней. И хотя она ему не нравилась, хотя она презирала и оскорбляла его, ему было больно видеть ее здесь вот такой. Сольвейг!

«Видишь, папа. Я испытываю чувства. Я не злой. Не по своей природе».

Он услышал, как стукнула дверь трейлера. Наверное, от ветра хлопнула.

Хотя…

Разве она не была закрыта?

И разве он не заметил какую-то тень, когда наклонился к Сольвейг? Он решил, что это снежный заряд, от которого здесь на пляже стало еще темнее.

«Вероятно, он ошибся».

– Якоб? – Милан обернулся.

«Нет, – подумал он. – Не Якоб».

Не его тень скрылась в фургоне и хлопнула дверью.

Это просто не мог быть он.

Потому что Якоб стоял перед ним.

В мокрой одежде, пропитанной не снегом или дождем, а какой-то намного более темной густой жидкостью. Которая струями текла по лбу и щекам и по руке, державшей пистолет.

Из которого прогремел выстрел.

63

 

Линн

– Мама, пожалуйста, помоги мне.

Зои взмолилась шепотом. Так тихо, что ее было невозможно понять за шумом бьющихся о берег волн, который проникал сквозь тонкие стены трейлера. Но Линн, которая только что закрыла за собой дверь, считала это у нее с губ.

– Да что с тобой, плакса? Ты серьезно зовешь свою мать?

«Как отвратительно».

Невероятно, что она была ее плотью и кровью, или как там говорится. Нет, это было сложно представить.

Линн не хотела, чтобы кто-то в ее роду вел себя так, как Зои. В соплях и слезах сопротивлялся своему предназначению. Она происходила из семьи бойцов. Не проигравших, которые унижались перед лицом неминуемой смерти и, как Зои, дрожа всем телом, стояли на коленях. Складывая руки в молитве, словно Линн была спасителем, а не экзекутором.

– Вставай! – приказала она Зои.

В этот момент на территории кемпинга раздался выстрел. Зои, как раз пытавшаяся подняться, вздрогнула гораздо сильнее, чем Линн, которая рассчитывала на нечто подобное.

Якоб оказался крепким. Значит, он все-таки потерял недостаточно крови, которая капала с ее руки на ковер.

«Тоже хорошо».

Когда она вытащила нож из живота Якоба, кровь фонтаном брызнула на лобовое стекло. Вообще-то она думала, что он просто умрет, при этом убрав ногу с педали газа. Но в агонии он среагировал абсурдно и газанул как сумасшедший.

Они потеряли контроль над автомобилем и перевернулись. К счастью, трейлер отцепился еще раньше и, покатившись дальше по инерции, остановился всего в нескольких метрах от волн, бросавшихся на берег.

В фильме взорвалось бы все, а не только идиотские подушки безопасности, которые лишь усложнили выход через открытую пассажирскую дверь. При этой мысли Линн удовлетворенно улыбнулась – ведь в принципе все получилось неплохо. Потому что синяки и царапины были ей на руку. Потому что «вольво» не совсем вышел из строя и даже освещал ей фарами путь к трейлеру. К Зои.

И потому что на ее теле было столько крови Якоба, словно она в ней искупалась. Все шло по плану.

– Пожалуйста, пожалуйста, не делай этого, – в ужасе взмолилась Зои, когда увидела, что Линн принесла пневматический степлер. Ножа в заднем кармане брюк она еще не заметила.

– Якоб попал тебе справа или слева? – хотела знать Линн. – Я забыла его спросить, а сейчас, к сожалению, уже поздно, потому что он мертв.

– Он мертв?

– Да, – сказала Линн и увидела, что ошметки пластыря свисают с большого пальца на левой руке Зои. – Вообще-то не важно, справа или слева.

Линн сжала зубы и всадила себе скобу под ноготь левого большого пальца – так, как Якоб поступил с Зои.

Она почувствовала жжение, словно под кожу вошла раскаленная заноза; затем, после пережитого первого шока, по телу покатилась волна боли, от которой Линн громко вскрикнула.

«Черт, возможно, еще и в обморок упаду».

– Зачем ты это делаешь?! – крикнула Зои, все еще сидевшая на полу.

– Чтобы не выглядело так, будто Якоб пытал только тебя, – простосердечно ответила Линн. Ее зубы стучали, когда она говорила. Боль бушевала в ней, как лихорадка.

«Но ради семьи нужно приносить жертвы, разве нет?»

Она рассматривала свой большой палец и удивлялась, что он не такой огромный, каким ощущался – как минимум размером с медбол. Но нет, даже меньше шара для боулинга.

«Плевать».

Она ненадолго задержала воздух, затем попыталась «продышать боль», не совсем понимая, что это означает, а потом решила, что – мучайся не мучайся – у нее больше нет времени, и опустилась на корточки перед Зои.

– А теперь ты, – сказала Линн, отбросила степлер в сторону и вытащила из заднего кармана нож.

64

 

Яков

Он сумел их понять. Всех, кого раньше считал идиотами и лгунами.

Теперь он знал, что они имели в виду, рассказывая о том, как рассердились, когда их «вернули» обратно. Все эти обреченные на смерть реанимированные, которые уже видели яркий свет и поприветствовали своих умерших родственников, стоявших по обе стороны последнего пути.

Когда боль в животе неожиданно взорвалась ярким светом перед его закрытыми глазами и он больше ничего не чувствовал, кроме абсолютного мирного покоя, Якоб пережил опыт клинической смерти, который вернул его в одно из самых чудесных воспоминаний.

И вот уже все закончилось.

Теперь, когда он был снова вынужден терпеть холодное промозглое уродство жизни – снег в лицо, рука онемела от отдачи пистолета, – ему пришло в голову, что, возможно, ветер стал триггером для того, что в воображаемые последние секунды своей жизни он вспомнил именно эту поездку на скутере. Сольвейг, которая прижималась к нему, во время поездки поглаживала его бедра, ее рука была совсем рядом с тем местом, где штаны бугрились от эрекции. Они вместе ехали в Ломе. К ее дочери Ивонн. Которая так активно развлекалась с Миланом, что тот не подходил к телефону, и Сольвейг не могла сказать ей, что осталась без ключей.

«Какое счастье!»

Якоб посмотрел в сторону. На опрокинутый «вольво», на измазанные кровью, сработавшие подушки безопасности. Видимо, запах черного пороха, из-за которого они взорвались, вызвал воспоминание о дыме. И теперь фильм его клинической смерти перепрыгнул на ту секунду, когда Ивонн выбежала на улицу им навстречу.

– Останови-ка, милый, – попросила его Сольвейг, и слова ее звучали похотливо даже тогда, когда они поняли, что с ее дочерью что-то не так.

Ивонн не была голой, нет, но на ней не было блузки. Только бюстгальтер, что выглядело бы совсем неплохо при таких упругих грудях, если бы не было слишком холодно. К тому же она плакала.

Пока Сольвейг щебетала вокруг дочери: «Что такое, моя малышка? Что случилось? Он сделал тебе больно?» – и успокаивала ее, Якоб направился к дому, номер которого назвала ему Сольвейг.

Дом Курта и Ютты Берг.

В гостиной мерцал странный свет, а дверь была приоткрыта. Когда Якоб ступил в прихожую, там пахло горелым деревом, но дыма не было, по крайней мере в его воспоминании во время клинической смерти. Зато в дверях стоял Милан. Прыщавый, волосы намного длиннее, чем сегодня. Видимо, он хотел бежать вслед за Ивонн, босиком, в наспех натянутых джинсах.

– Кто ты? – спросил он Якоба. – Проваливай! – сказал он, когда Якоб не отреагировал.

Оскорбление, которого тот не мог стерпеть, поэтому ударил Милана кулаком в лицо.

А затем произошло самое лучшее: Милан упал назад. Не пытаясь ни за что ухватиться или защитить себя, он полетел через открытую дверь прямо в подвал этого чертовски маленького дома. С бесподобным хрустом, треском и скрежетом, за которыми последовал глухой удар, когда тело Милана приземлилось у подножия лестницы.

К сожалению, этот чудесный эпизод не крутился на повторе. И не переходил в другое воспоминание. Или в смерть.

Видимо, смерть еще не хотела забирать Якоба. Ветер, будто отхлестав мокрой тряпкой по щекам, снова привел его в чувство. Вернув боль, настолько невыносимую, что Якоб не представлял, как выдержать ее хотя бы секунду. Но еще меньше он мог представить себе жизнь в тюрьме.

Линн, эта алчная шлюха, хотела одна заполучить все деньги. О’кей. Но для этого ей нужно было сделать все правильно. Ударить его ножом два-три раза. А не так неумело поцарапать.

Останься он в машине, его найдут и, не дай бог, еще подлатают для тюрьмы.

«Ни за что».

Эта мысль придала ему сил, чтобы взять пример с Линн и выкарабкаться из «вольво».

А вид Милана, склонившегося над трупом Сольвейг, совершил чудо воскрешения. По крайней мере, на короткий момент и в том смысле, что Якоб действительно сумел выпрямиться, достать пистолет из кобуры на поясе и выстрелить Милану в грудь, едва тот обернулся к нему.

Неграмотного идиота отбросило назад, словно это была не пуля, а невидимый кулак, который схватил его, приподнял и швырнул на землю.

– Почему? – спросил Милан с искаженным от боли лицом, когда Якоб нагнулся к нему.

Он не понимал свою судьбу. Хотя бы этим Якоб мог довольствоваться.

– Потому что я не позволю Линн так со мной обращаться, – ответил Якоб и приставил Милану ко лбу пистолет. – Если я ничего не получу, то и она ничего не получит.

Он увидел вспышку до того, как нажал на спусковой крючок. И это была ошибка.

Такого не могло быть.

Якоб посмотрел сначала наверх, затем назад. Сделал шаг в сторону и понял, что вспышка была не электрическим разрядом.

Затем он улыбнулся.

Это началось снова. Клиническая смерть просто сделала небольшой перерыв. Хотя боль, исходившая из живота, продолжала бушевать с той же силой. Но он опять увидел свет.

Только в этот раз не он приближался к свету. А свет летел ему навстречу.

Быстро. Неумолимо. Со свистом.

И сейчас пути назад не было.

Потому что на этот раз свет был действительно смертельным.

Она врезалась в Якоба на полном ходу. Он стоял неподвижно. Как будто со свинцовыми ногами.

И свинцовыми манжетами на рукавах. Потому что даже не поднял руку, чтобы прицелиться в нее из пистолета. Или хотя бы выстрелить по колесам. Поэтому перед самым столкновением, в результате которого разбилось ее лобовое стекло, Андра раздумывала, не лучше ли ей вообще свернуть, объехать его или затормозить. Но она увидела, как он приставил пистолет Милану ко лбу.

«Это он. Убийца. Он хочет его убить».

Что бы ни помешало этому сумасшедшему с окровавленным лицом застрелить Милана сразу, это дало ей единственный шанс. Крохотное временное окно перед верным концом.

Не воспользоваться им означало бы подписать смертный приговор.

«Если не мне, то в любом случае Милану».

К тому же Якоб сделал ей одолжение и даже отступил на шаг в сторону – поэтому она действительно переехала только убийцу, но не своего друга.

Колени Якоба раздробились, его тело сложилось, как кукольное, а голова ударилась о лобовое стекло. И в то время как в салоне «мини» все незакрепленные предметы полетели вперед – дамская сумочка, пустая бутылка из-под воды, чертова книга, с помощью которой Милан расшифровал сообщения, – Якоб соскользнул под передние колеса.

– Милан?

Андра отстегнулась, распахнула дверь и снова и снова кричала его имя, сопротивляясь усиливающемуся ветру. На пути к нему она споткнулась о ноги. Ноги, которые не могли принадлежать Якобу, потому что он лежал под ее машиной.

«Господи, скольких же я переехала?»

На ногах были спортивные штаны, которые показались ей знакомыми, затем она узнала Сольвейг. Она тоже была мертва. Но Андра не могла сейчас отвлекаться на нее. Только не в этот момент. В который, возможно…

– МИЛАН?

Она бросилась перед ним на песок. Босиком, потому что в спешке надела лишь самое необходимое.

– Проклятье, не поступай так со мной.

Она посмотрела на огнестрельную рану в груди. Нет, скорее в плече, к тому же правом, что было хорошим знаком. Как и пульс, который она нащупала. Как и губы, которые пошевелились.

– Как?.. Откуда?.. – спросил Милан. Его веки дрожали.

«Как я выбралась из подвала? Откуда я знала, где найти тебя?»

– Потом. – Сейчас не было времени объяснять ему, что она вспомнила историю про шахту для сброса белья, в которой он, одиннадцатилетний, спрятался и вывихнул себе плечо. Труба была спрятана за тонкой гипсокартонной стеной. Курт расковырял ее из-под штукатурки. Для подъема вверх по шахте, которая соединяла этажи, Андра разделась до нижнего белья, чтобы не застрять, как Милан.

– Откуда?.. – снова начал Милан.

– Я заметила след от велосипеда в снегу перед гаражом, – все-таки ответила ему Андра, когда увидела, что вот-вот потеряет Милана. Нельзя было позволить ему заснуть. – Значит, место вашей встречи было недалеко. Я была уверена, что убийца направит тебя в место, которое для тебя что-то значит. Как и каждое из тех, где мы побывали за последние часы.

Курт назвал ей три места, которые были важны для Милана в детстве. И в одно из них при любой возможности он ездил на велосипеде.

– Здесь ты всегда встречался с Ивонн? – мягко спросила Андра.

Он кивнул и попытался подняться.

– Нет. Пожалуйста. Оставайся лежать. Я уже позвонила в полицию. Они со скорой помощью в любой момент…

Андра не договорила.

Как и Милан, она тоже услышала крик.

Пронзительный, захлебывающийся. Полный смертельного ужаса.

Крик юной девочки, который звучал бы намного громче и мучительнее, если бы его не заглушали стены трейлера, стоявшего на расстоянии десяти метров.

Андра вскрикнула при виде, который открылся им в трейлере.

«Проклятье, мы опоздали», – подумал Милан. Андра в шоке отступила обратно к двери, через которую он только что ввалился внутрь.

«Она этого не вынесет».

Милану тоже хотелось за ней. Прочь отсюда. Из трейлера. Из ада.

Кровь.

Даже на скотобойне не могло быть больше крови.

Милан видел тела, нож, волосы и кровь. Слишком много крови. Словно ее выплеснули из ведра на неподвижные фигуры, которые лежали друг на друге. Соединенные в смертельной схватке.

– Зои? – позвал он. Тихо, боязливо. Словно не хотел, чтобы она его услышала. Потому что, если бы закричал, а она ему не ответила, он бы понял, что надежды больше нет. Ни на спасение, ни на выяснение правды. Безумная одиссея завершилась необъяснимым кошмаром.

Но хотя он лишь прошептал, одна из фигур дернулась. Та, что лежала сверху. Она пошевелилась. Подняла голову и скатилась с другого тела, которое однозначно было трупом. В безжизненном теле, с левой стороны груди, по самую рукоятку торчал нож.

Милан невольно схватился за собственную рану. Сквозное ранение. Которое нуждалось в немедленной медицинской помощи, но в настоящий момент было кое-что поважнее. Человек, который еще шевелился. Дышал. Моргал. И смотрел на него.

– Зои?

Это была она. Однозначно. Несмотря на кровь. Несмотря на слезы и слюну на губах, несмотря на все муки, искажавшие ее лицо.

Милан с первого взгляда узнал бы ее среди тысяч.

Она выглядела точно так же, как на фотографии, которую он нашел рядом с телефоном в пустой вилле.

«Зои, лето на озере».

Конечно, она повзрослела; даже за сегодня постарела на несколько лет.

На вид тринадцать. А в душе – пережитые страдания, которых хватило бы на многие жизни.

Но в измученной оболочке все еще жила маленькая светловолосая девочка с меланхоличным взглядом и этим выражением в глазах, которое транслировало Милану душевное родство.

Эту общую связь, сотканную из психологических жестокостей.

Милан почувствовал ее в тот момент, когда увидел девочку в первый раз. Вчера. На заднем сиденье «вольво» на Гоцковском мосту. Не зная, что написано на листке, который она прижимала к стеклу, он прочел беду на ее лице. Но то, что она окажется такой большой, жестокой и безжалостной, он не мог предвидеть.

– Я здесь. Я здесь! – сказал он, склонился над ней, приподнял ее тело с пола и прижал к себе. Сильное сердцебиение в груди девочки приятно заглушило боль в его плече.

– Теперь все будет хорошо. – Он с удовольствием отказался бы от этих пустых фраз, но что еще мог сказать? Какие слова в этот момент могли уменьшить страдания, приглушить боль? Никакие.

– Господи, что он с вами сделал? Якоб? – Девочка плакала.

Он кивнул.

Этот подонок их всех убил.

Женщину в туалете для инвалидов на площадке для отдыха. Сольвейг. А под конец и…

– Это твоя мать? – спросил он и посмотрел на труп.

Она кивнула. И всхлипнула. И прокричала ему в плечо, выплескивая всю свою боль:

– Я… я…

– Ш-ш-ш, – попытался он ее успокоить. С тем же успехом он мог бы пригласить ее на танец. – Что ты? Что ты хочешь мне сказать?

Милан хотел выпустить ее из объятий, чтобы посмотреть, ранена ли Зои или на ней кровь ее матери.

Или его собственная.

– Я должна была… ножом…

Дыхание ее участилось, как после спринта. Или после марафона с психопатом.

– Что ты сделала ножом? Что ты хочешь мне сказать, Зои?

Девочка помотала головой.

А затем произнесла предложение, которое изменило все, только Милан в ту секунду этого не понял. Был даже не в состоянии понять.

– Меня зовут не Зои, – сказала она.

 

67

Милан моргнул. Его желудок сжался, на лбу выступил пот. Он списал эту реакцию тела на огнестрельную рану, которую больше не мог игнорировать.

– Меня зовут Линн.

«Как это возможно?»

На мгновение Милан подумал, что снова стоит перед неразрешимой загадкой, но в этот раз он сам нашел ответ.

Фотография! Они решили, что на оборотной стороне написано имя ребенка. Но зачем указывать то, что и так каждый может видеть? Поэтому почерк был таким детским. Девочка подписала на обратной стороне имя фотографа: своей матери Зои. Милан отстранился от девочки и отполз на коленях в сторону. К женскому телу на полу.

Взял труп за руку. Откинул окровавленные волосы с лица. Приподнял вуаль смерти и узнал ее.

«Нет!» – подумал он, не в состоянии закричать, настолько сильна была охватившая его скорбь.

Он не видел ее четырнадцать лет, и она изменилась за эти годы. Но несмотря на широко распахнутые мертвые глаза – удивленные, вопрошающие, кричащие, как и рот, – он ее узнал. Ивонн, его первая большая любовь. Девочка, позволявшая ему себя целовать, гладить и ласкать. Ивонн, которая отказалась от собственного имени и взяла себе новое. Зои – как героиня в книге. Подарившей им в юности любовный шифр, которым годы спустя она воспользовалась, чтобы позвать на помощь.

– Ивонн, – сказал он и снова притянул девочку к себе. – Я знал твою мать под другим именем.

– Я знаю, – всхлипнула Линн. – Она мне много о тебе рассказывала.

– О, милая! Линн, мне так жаль, – сказал Милан, полностью находящийся во власти своих чувств. Он мечтал закрыть глаза и отдаться обмороку, который все громче стучался в дверь его сознания. Но сейчас, когда он впервые назвал девочку ее настоящим именем, Линн не могла остановиться. Сначала сбивчиво, потом запинаясь и, наконец, с дикой злобой она сказала:

– Якоб нас пытал. Он отрезал моей матери палец, а мне вогнал скобу под ноготь. Вот. – Она подняла окровавленный большой палец. – Он злой, злой.

– Я знаю.

– Сегодня он заколол мою бабушку Сольвейг. И маму.

Линн хотела высвободиться из рук Милана, но тот не отпустил ее.

– Я должна была сидеть с ним впереди, – заплакала она. – Тут я нашла в машине нож и пырнула его в живот, поэтому мы перевернулись. Потом я искала маму и увидела, что она лежит здесь. Она мертва?

Девочка уперлась локтями ему в грудь. Боль в ране стала невыносимой, и Милану пришлось отпустить Линн.

– Мама умерла? – снова спросила она, разрывая ему сердце. – О боже, это я сделала? Я убила ее, потому что мы перевернулись?

– Нет, – ответил Милан. Он задумался. Следующие слова были бесконечно важны. Они должны прозвучать достоверно и убедительно, чтобы помочь справиться с неизбежной травмой.

Девочке была нужна надежда, что кто-то ей верит. Что она не виновата.

– Нет, Линн, – сказал он, различая приближающиеся сирены. Кавалерии спецслужб, которая опоздала. Битва уже завершилась. – Ты все правильно сделала.

Красно-голубые мигалки, озарившие кемпинг, заморгали через грязные окна трейлера. Стало светлее, когда дверь за ними распахнулась.

– Якоб убил твою мать, – успел произнести Милан, прежде чем почувствовал руку на своем плече. – К сожалению, она была уже мертва, когда ты нашла ее здесь в трейлере. Ты не виновата, – сумел добавить он. А затем потерял сознание.

68

 

Отправить