Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Кудрявая женщина-полицейский вошла в процедурный кабинет в сопровождении облака из свежего табачного дыма и влажного воздуха.
– Мне очень жаль, что приходится тебя беспокоить, Линн, – сказала она после того, как представилась двумя именами, последнее из которых, видимо, было все-таки фамилией. Аннегрет Фрауке. Следователь комиссии по расследованию убийств. Пока что все обращались с Линн очень бережно. Начиная с милых санитаров, которые сопровождали ее от машины до отделения скорой медицинской помощи, заканчивая полной женщиной-врачом с хриплым голосом, которая обработала ее большой палец и затем позволила ей смыть кровь с тела. Табачно-кудрявая Аннегрет тоже старалась начать допрос как можно осторожнее.
– Это займет не много времени, потом ты наконец сможешь поспать.
Очевидно, женщина сама почувствовала запах только что выкуренной сигареты, который впитался в ее кожаную куртку и волосы. Она откинула окно, в которое Линн еще ни разу не посмотрела. Снаружи все равно было темно, а она слишком отвлеклась на собственные мысли. Позитивные мысли, которые наполняли Линн счастьем.
– Можно?
Следователь придвинула стул, но затем поняла, что это была плохая идея. Линн сидела, болтая ногами и в одной ночнушке, на медицинской кушетке, и если бы Аннегрет села, то смотрела бы Линн на колени, а не в глаза. Поэтому она лишь повесила куртку на спинку стула и осталась стоять. С сострадательным выражением лица начала задавать осторожно сформулированные, но в принципе нелепые вопросы:
– Как у тебя дела?
«Хм, дай-ка подумаю. По официальной версии, я потеряла свою мать Зои и бабушку Сольвейг, которых жестоко убил мой дедушка-психопат Якоб. Что, по-твоему, я должна на это ответить?»
– Мы можем кому-то позвонить?
«Конечно, это свободная страна, звони, кому хочешь».
– У тебя есть родственники, которым мы могли бы сообщить о случившемся?
«О да. Но если я назову его имя, то могу сразу признаться вам, что это я убила свою мать. А не Якоб».
Само собой разумеется, Линн оставила ответы на эти вопросы следователя при себе, кроме одного:
– Ты знаешь, где мы можем найти твоего отца?
Здесь она не сдержалась. И грустно прошептала:
– Полагаю там, куда вы отправили все трупы.
Глаза женщины округлились, и она рассеянно начала теребить прядь волос над левым ухом. «Она была бы хорошенькой», – подумала Линн, если бы не портила себе курением кожу и зубы. Работа и стресс вряд ли могли так быстро повлиять на ее цвет лица. Линн была готова поспорить на что угодно – за всю свою полицейскую карьеру на острове у Аннегрет не было ни одного случая, который стоил бы ей столько нервов, как этот.
– Ты хочешь сказать, что…
– Якоб Энде – мой отец. Именно. Моя мать…
Линн пришлось прерваться на полуслове, чтобы не выдать себя хихиканьем. Следователь приняла ее трясущуюся нижнюю губу и дрожащий голос за признаки предстоящей истерики и взяла за руку, пытаясь успокоить.
– Моя мать мне это рассказала, – снова начала Линн. – Якоб ее тогда изнасиловал. Результат сидит перед вами.
Она шмыгнула носом и криво улыбнулась. Через откинутое окно дул холодный ветер, заставляя Линн дрожать. Это было хорошо, потому что соответствовало ее истории.
– Изнасилование Якобом и то, что было потом, я имею в виду, что ей пришлось жить с ним под одной крышей, окончательно добило ее. В какой-то момент мама просто сорвалась, во всяком случае, так мне сказала бабушка Сольвейг. Ни с того ни с сего она вдруг захотела, чтобы ее называли не Ивонн, а Зои. Думаю, это называется бегством от реальности, – не по годам рассудительно заключила она.
Следователь сделала глубокий выдох и наполнила воздух своим табачным дыханием. Затем извинилась и вышла из комнаты. Только дверь за ней закрылась, Линн начала хихикать и закусила ладонь, чтобы не вскрикнуть от ликования.
Невероятно, что ее план удался. С момента, когда в Берлине, сидя на заднем сиденье в «вольво», она прижала листок к стеклу, до мгновения, когда Милан сказал ей, что она не виновата. О’кей, один раз она немного перегнула палку и чуть все не испортила. В мотеле на автобане, когда позвонила Милану из ванной и разыграла перед ним бедную похищенную девочку. Чем довела Якоба до белого каления, но этому идиоту обязательно было подслушивать? Недаром говорят: ревность – это страсть находить себе новые страдания. Сам виноват, придурок.
В общем и целом – Линн должна была с удовлетворением это признать – она добилась всего, чего хотела.
Дверь открылась, и табачно-кудрявая фрау следователь вернулась. Вместе с доктором Паульсен, врачом, которая уже осматривала Линн – этакая заботливая мамочка с жирком на всех местах и двойным подбородком. Обе улыбались смущенной улыбкой обеспокоенных воспитателей, которые хотят уговорить своего подопечного на то, что в его интересах, но будет ему не по вкусу.
– Ты бы согласилась на тест на отцовство? – спросила следователь.
– Почему нет? – ответила Линн и снова подавила улыбку.
Вата во рту. Мазок взяли быстро и абсолютно безболезненно. Жаль.
В этом отношении Линн тоже отличалась от других, потому что ей ничего не стоило пожевать бумагу, вату или шерсть. Ей даже нравилось, когда у лора ее просили высунуть язык и врач деревянным шпателем вызывал рвотный рефлекс. Ей бы хотелось, чтобы доктор Паульсен поковырялась у нее в глотке ватной палочкой для сбора слюны.
– Результат теста будет готов через неделю, – сказала врач, вставляя палочку в пробирку. Линн пожала плечами.
– А что сейчас будет со мной? – спросила она, потому что решила, что от сироты ожидают такой вопрос.
Обе женщины, врач и следователь, грустно на нее посмотрели, и Линн снова пришлось взять себя в руки, чтобы громко не рассмеяться им в лицо. Вот бы посмотреть на их реакцию. Это испуганное непонимание, мелькнувшее в глазах Якоба, когда она воткнула ему нож в живот.
– Ах, моя малышка, – вздохнула доктор Паульсен и погладила ее по волосам. – Я даже представить себе не могу, что тебе пришлось пережить.
«В этом можешь быть уверена».
– И боюсь, это еще не конец, – добавила следователь.
«Очень надеюсь».
– Вероятно, сначала о тебе позаботится служба опеки. Мы ее уже проинформировали.
Линн кивнула. Внешне раздавленная горем, внутри она ликовала от радости.
Даже сейчас все продолжало идти по плану. Она не могла дождаться, когда сможет его завершить. Для этого нужно уже не так много, думала она, пока доктор Паульсен гладила ее по голове.
«Совсем не много».
Должен умереть всего один человек.
«Но что же, в сущности, объединяет мир?»
В своем сне Милан лежал с разбитым черепом у подножия лестницы в подвале, и ему снова было четырнадцать лет. Какая-то фигура склонилась над ним – в руках книга, которая выглядела как та, что он стащил из школьной библиотеки.
Но, как всякий раз в его сновидениях, Милана охватил страх при взгляде на серый переплет. Потому что сейчас, в бессознательном состоянии, у него получалось то, что было недоступно его мозгу в нормальной жизни. Он мог читать.
«Подарок, – было написано на обложке. – Приключенческий роман».
Он даже помнил заключительное предложение на задней сторонке книги, которое его отец, возможно, сам того не зная, процитировал во время их последнего разговора: «Иногда неведение самый большой подарок на свете». Об этом шла речь в книге. Поэтому дети и придумали секретный язык. Чтобы другие оставались в неведении и только они могли делиться тайнами, которые их связывали.
История заканчивалась грустно. Потому что последняя тайна, которую Зои узнала от своего лучшего друга, была той, что он смертельно болен и покинет ее. И неожиданно речь больше не шла о других. В конце она сама мечтала о таком подарке неведения.
«Милан?»
Женщина (фигура была однозначно женской) раскрыла книгу и сунула ему под нос. «Фауст, трагедия, часть первая», – прочитал Милан. При этом он слышал собственный голос, резкий и острый, как осколок стекла, царапающий его рассудок. «Зои не интересовал урок немецкого и до банальности простые вопросы, что же, в сущности, объединяет мир. „Это зло, – ответила бы она Гете, будь у нее такая возможность. – И наша борьба с ним, которая нас связывает“».
«Ивонн?» – спросил Милан, потому что лицо женщины приняло знакомые очертания. Как и он сам, его подруга снова была подростком. Она улыбнулась и помотала головой.
«Меня зовут Зои», – сказала она и захлопнула книгу с глухим стуком, вызвавшим раскат грома. Он усиливался подобно лавине, становился все громче и громче, вибрации сотрясали тело Милана, пока его голова и пулевое ранение не начали кричать от боли так же громко, как и сам Милан, которого разбудил собственный вопль.
– Господин Берг?
Весь в поту, он открыл глаза. Над ним склонялось незнакомое лицо. Затем оно исчезло из поля зрения, и Милану пришлось закрыть глаза, потому что прямо над ним возникла лампа, которую до этого закрывала голова посетителя.
– Где я?
Он чувствовал, что лежит на кровати и под одеялом на нем нет ничего, кроме ночной рубашки. Даже при малейшем движении казалось, что кто-то срывает повязку у него с груди и льет кислоту на рану.
– В клинике «Сана». Вас прооперировали. Все прошло хорошо.
– Вы врач? – недоверчиво спросил Милан, потому что высокий мужчина с седыми, слегка вьющимися волосами был в дорогом, сшитом на заказ костюме в тонкую полоску. Его отполированные запонки – наверняка из платины, а не из презренного серебра – блестели. От него пахло парфюмом с древесными нотками, и лишь благодаря морщинам на лбу он не выглядел как прилизанный хлыщ, несмотря на ногти со свежим маникюром. К тому же под глазами темнели почти депрессивные синяки.
– Меня зовут Роберт Штерн. Я защитник по уголовным делам.
– Я не просил.
И судя по внешнему виду защитника, Милан абсолютно точно не мог его себе позволить.
– Меня нанял ваш работодатель. Харальд Ламперт.
«Халк?»
Милан закрыл глаза и задумался.
Он думал о своих отпечатках пальцев на женском трупе, который перевез в багажнике ее машины в Бранденбургский лес. О свидетелях, которые могли видеть его у Сольвейг, прежде чем она была убита. Об Андре, которая вряд ли будет лучшим свидетелем его защиты после того, как он связал ее, угрожал и вместе со своим отцом запер в подвале. Он думал о крови на своей одежде. И, конечно, о Якобе, который стрелял в него.
– Насколько я увяз в этом дерьме? – спросил он адвоката.
– Не настолько, чтобы я не сумел вас вытащить. У меня бывали и не такие клиенты.
«Выждать», – подумал Милан. Он прижал подбородок к груди – единственное более или менее терпимое движение – и убедился, что он в одноместной палате. Взгляд в окно ничего не прояснил. Стекло было черным, как выключенный телевизор. В это время года сейчас могло быть раннее утро, вечер или поздняя ночь.
– Послушайте, я сам еще не все понимаю, – сказал он.
– Может, будет лучше, если вы сначала ответите на вопросы, прежде чем я опишу вам свою версию.
– Что вы хотите знать?
Адвокат придвинул стул и открыл кожаный портфель.
– Кто такой Якоб?
«Кто тот садист, который сделал меня игрушкой в своих извращенных играх?»
– Я впервые увидел этого мужчину, когда он неожиданно появился передо мной и выстрелил в меня.
Штерн вытащил коричневую папку-скоросшиватель из сумки, заглянул туда, но доклад сделал по памяти.
– После смерти матери Якоб Энде в возрасте семнадцати лет переехал вместе с отцом из Берлина на Рюген – незадолго до того, как вы, наоборот, покинули остров. После пожара отец Якоба Франц-Эберхард Энде купил и отремонтировал ваш родительский дом, что является первой связью между вами. Собственным капиталом для финансирования послужила страховая выплата после смерти его жены.
– Какая еще связь имеется?
– Двенадцать лет назад Якоб Энде женился на Сольвейг Шлютер, что дало почву для разговоров. Во-первых, потому, что Сольвейг развелась ради этого со своим мужем, которого в городе очень любили, но прежде всего из-за разницы в возрасте. Всю свою жизнь Якоб был поденщиком. С трудом сводил концы с концами. Алкоголь и наркотики привели к тому, что вся семья скатилась на социальное дно. Сольвейг бросила работу на полставки в супермаркете и, став домохозяйкой, заботилась о своей беременной дочери Зои, которую вы знаете.
– Ее звали Ивонн, – задумчиво прошептал Милан.
– Согласно свидетельству о рождении, да. Но никто ее так больше не называл. Якобы после рождения своей дочери Линн она настаивала на том, чтобы к ней обращались по имени Зои. В пятнадцать ее поймали на краже подгузников, между прочим, ее первый и последний привод в полицию. Во время допроса она дала показания, что только отец ее дочери поймет настоящую причину, почему она стала называть себя Зои.
«Зои. Героиня библиотечной книги. На древнегреческом – простое проявление жизни, которое присуще всем живым существам».
Штерну пришлось заглянуть в папку, чтобы освежить свои воспоминания.
– Сначала они какое-то время жили в Заснице, но после развода с первым мужем Сольвейг была вынуждена переехать. В итоге социальное падение привело к жизни в кемпинге. Якоб, Сольвейг, ее дочь Ивонн, или Зои, с собственной дочерью Линн. Органам опеки были известны жалкие условия существования, но, очевидно, ситуация не была настолько плоха, чтобы забирать детей.
В коридоре заскрипели колеса какого-то прибора, который перевозили из одного отделения в другое. Может, аппарат вентиляции легких, передвижной установки ЭКГ или же просто стол-тележка.
– Судя по всему, с годами Якоб окончательно скатился по наклонной плоскости, – продолжил Штерн. – Я знаю одного следователя в полиции, и он по секрету сообщил мне актуальный статус расследования.
– И какой же он?
Еще один взгляд в папку.
– Якоб Энде заставил Зои и Линн участвовать в его плане по вымогательству у вас, господин Берг, абсурдной суммы денег. Чтобы заставить вас сотрудничать, он должен был доказать, что не шутит. И он начал поочередно пытать своих заложниц. Зои он ампутировал палец. Линн и Зои проколол пневматическим степлером ногти больших пальцев.
Милан в ярости сжал зубы. Один раз он даже был вынужден это слушать.
– Отрезанный палец он спрятал для вас на площадке для отдыха, где ему пришлось убрать свидетельницу. План выманить вас на Рюген сработал, но передача денег сорвалась в последний момент. Когда Якоб захотел расправиться со своими жертвами, между Линн и ее отчимом началась борьба. Девочка сумела нанести Якобу болезненное, но не смертельное ранение. Преступник потерял контроль над автомобилем. Из последних сил девочка добралась до трейлера, но раны ее матери были слишком тяжелыми. Она умерла на руках своей дочери.
Милан сжал правый кулак.
– Малышка прошла через ад, – сказал он с яростью и грустью одновременно.
– Наверняка. Помимо многих детальных вопросов, по которым вас скоро будет допрашивать следователь, один выделяется особенно.
– Какой же?
– У вас есть предположение, почему Якоб Энде выбрал именно вас?
– Да. Есть. К сожалению. Сольвейг думала, что я отец Линн, – ответил Милан.
Штерн сохранил свое адвокатское покерное лицо.
– Не только Сольвейг. В моей конторе заняты и частные детективы, господин Берг. Пока вас оперировали, мы не теряли времени даром и навели справки. В окрестностях еще живут некоторые люди, кто помнит пожар. Например, ваш бывший соученик Мартин Споковски.
«Слюнява. О да, – саркастично подумал Милан. – После моей ночевки в „Штубенкруге“ он даст обо мне лучшие показания».
– Он говорит, что ходили слухи. Ивонн, то есть Зои, утверждала, что вы изнасиловали ее в день пожара.
Милан попытался приподняться на локте. Вызванная этим волна боли не улучшила его настроение.
– Я в это не верю. Есть официальные документы? Я имею в виду, Ивонн обращалась в полицию?
– Нет. И расследования тоже не было. За исключением пожара. Поступила анонимная информация, что вы могли быть ответственны за возгорание и тем самым за смерть вашей матери. Экспертиза установила, что причиной пожара стала ваша толстовка. Но кто – и намеренно ли – бросил ее в камин, к тому же так, чтобы один рукав свисал из огня наружу, выяснить не удалось.
«Неудивительно».
– Это был несчастный случай, – сказал Милан. – На мне нет вины за смерть моей матери. И абсолютно точно я не отец ребенка.
– Очень хорошо.
Штерн сунул папку в портфель и поднялся.
– Да что во всем этом хорошего?
– Что часть ваших показаний совпадает с показаниями профессора Карсова.
– Карсова?
Милан удивленно наблюдал, как Штерн направился к выходу из палаты.
– Что сказал этот сумасшедший?! – крикнул он ему вслед.
Штерн подошел к двери, открыл ее и кивнул кому-то в коридоре.
– Входите, пожалуйста, – пригласил он и снова повернулся к Милану: – Профессор Карсов очень хотел сказать вам это лично.
Старик опирался на руку Штерна. Он выглядел таким слабым, что было удивительно, как врачи вообще позволили ему подняться с постели.
Он не успел произнести ни слова, а Милану было уже ясно, что его слабость – результат не только попытки суицида. Что-то съедало его изнутри. Ленточный червь по имени Вина сжирал все, что когда-то придавало этому человеку сил и укрепляло дух и волю.
Логично, что первым предложением, с которым он опустился на стул рядом с кроватью, было «Мне очень жаль». Штерн встал в стороне и прислонился к двери в туалет.
– Какого черта вам здесь нужно? – выдавил из себя Милан.
– Я совершил ошибку. Мне очень жаль. Бесконечно жаль.
– Вы сделали из меня калеку. – Он понял, что давно уже не испытывает той злобы, с которой говорит. А только изнеможение и усталость.
– Да, я был ослеплен, одурманен собственными теориями.
В этом проблема людей, подумал Милан. Они не знали, зачем вообще рождались на этот свет, но были уверены, что жизнь должна иметь смысл. И чтобы сохранить эту, как они надеялись, осмысленную жизнь, они разрушали жизнь других. Не злонамеренно, но методично. Потому что дорога в ад вымощена не только добрыми намерениями, но и ошибочными поступками тех, кто их реализует – причиняя страдания из лучших побуждений.
– Я действительно думал, что вы были подходящим кандидатом.
Зоосадизм.
Энурез.
Пиромания.
– Я сложил два и два, и у меня получилось пять.
Карсов дышал, но свитер, который он надел на ночную рубашку, не шевелился. Он был велик ему на несколько размеров. Как и жизнь, которой он больше не соответствовал.
– Я знаю, это было неэтично. И ничто никогда не оправдает моего поступка. То, что я усилил кровоизлияние в мозг… – Он не нашел подходящих слов и начал заново: – Я действительно верил, что помогу вам, господин Берг. Что нарушение, которое я вызову, компенсирует другое. Я хотел предотвратить плохое, а сделал еще хуже.
«Минус на минус все-таки не дает плюс».
– Почему вы изменили ваше мнение обо мне? – спросил Милан.
«В отличие от моего отца».
Мобильный Штерна запищал, но он отключил звук и проигнорировал звонок.
Карсов продолжал:
– В начале августа ко мне пришла Зои. В мой частный медицинский кабинет. Она страдала от головокружения и проблем с вестибулярным аппаратом, ничего драматичного. Сейчас я предполагаю, что это был только предлог.
– Для чего?
– К тому моменту она поняла, что Якоб хочет воспользоваться мнимым изнасилованием, чтобы получить деньги. Она сказала мне, что он собирается подать на алименты. А если это не сработает, то он найдет другой способ. Видимо, это послужило для нее толчком, чтобы наконец-то расставить все точки над «i». Мне кажется, за все эти годы она не смогла вас забыть, господин Берг.
«Да и как тут забудешь», – горько подумал Милан. Один только вид дочери Линн день за днем напоминал ей о ее лжи.
– Чувство вины мучило ее тогда, как сегодня мучает меня. Она сказала мне то, что я уже подозревал, но отогнал от себя. Она призналась, что солгала. Ивонн, как ее вообще-то звали, выдумала то изнасилование. – Карсов облизал сухие, потрескавшиеся губы. – Я был как громом пораженный, ведь при тех обстоятельствах заявление, что вы вступили с ней в половую связь против ее воли, стало толчком и для моих действий. Она сказала мне это лично. И вот я узнаю, что все было выдумано.
Милан повернул голову вправо и влево, чтобы ослабить напряжение в шее. От этого боль под повязкой снова усилилась.
– Почему Ивонн вам солгала? – спросил он.
Он всегда считал, что она больше не хотела общаться с ним после той ссоры в их последний вечер. Но ведь ссора была не такой сильной, чтобы Ивонн оклеветала его на весь остров?
В глазах у Карсова блеснули слезы.
– Она солгала не только мне. Но и своему отцу, своей матери. Всем. Ее любовь к вам переродилась в злобу. Ивонн была импульсивной и вспыльчивой. Сказала, что ссора произошла, потому что вы решили, будто она смеется над вами. Но все было не так. Ивонн разозлилась на себя за то, что своим глупым смехом испортила романтическую ситуацию, и в ярости выбежала из дома.
– Швырнув перед этим толстовку в камин, – произнес Милан. Как утверждение. Не вопрос.
Карсов кивнул:
– Она боялась, что все выяснится. В принципе, это она виновата в смерти вашей матери.
– И прежде чем ее уличили, она решила обвинить меня?
Профессор пожал плечами.
– Ее к этому подтолкнули. Когда месячные не пришли, мать Ивонн, Сольвейг, заставила ее свалить «позор», как она это назвала, на вас, господин Берг. Это было наверняка не желание самой Ивонн. Она вас любила. Любовь переросла в отчаяние. Сначала из-за самой себя, потом из-за вас, потому что вы переехали.
«С Рюгена в Берлин».
– Оглядываясь сегодня назад, я понимаю, что должен был разглядеть эти признаки. После вашего переезда, вероятно, в приступе самоотречения она отдалась первому встречному. Ивонн всегда считала себя виноватой. Не только в вашей ссоре, но и в смерти вашей матери. Потому что без ссоры ничего бы не случилось.
Нижняя губа Карсова дрожала. Он пытался совладать не со словами, а с самим собой.
Как и Милан.
– Беременность усилила ее депрессию, и она поддалась давлению матери. Полагаю, она сделала это, чтобы наказать и саму себя.
Милан заморгал.
– Не понимаю.
– Тем самым она отрезала путь к вам. Но благодаря лжи все-таки сохраняла связь.
Милан всегда считал смерть матери и последовавший переезд с Рюгена самым тяжелым событием в своей жизни. Он осознавал, что вместе с Ивонн и детством там осталось нечто важное. Но никогда не думал, что это была его собственная личность.
Он сжал кулаки и почувствовал, как мучившие его сомнения искали выход наружу и нашли его в злости на Карсова.
– А что за история с таблетками в Берлине? – спросил он врача, который оглядывался на Штерна. Очевидно, считал разговор завершенным.
– Вам следует их принимать, – ответил Карсов более уверенным голосом. Теперь, когда разговор зашел на медицинскую тему, он почувствовал себя увереннее. – Правда. Исследования стволовых клеток, которые раньше были направлены на лечение парализованных пациентов, показали, что смесь из протеинов может обновить разрушенную мозговую ткань. И у меня есть надежда, что в вашем случае задетые зоны мозга могут восстановиться.
«Если будете принимать эти таблетки, господин Берг, возможно, вы опять сможете читать».
– Это соломинка, за которую я хватаюсь. Помимо финансовой компенсации, которую я хотел предложить вам и вашему отцу, я также искал возможность исправить свою медицинскую ошибку.
«Протеины?»
Милан чуть было не рассмеялся. Исправить – это тоже прием, который выдумали люди, чтобы не лишиться рассудка. Это невозможно. Никогда. Нет такого способа, чтобы повернуть вспять изнасилование, травму или убийство.
– Прошу прощения, я чувствую слабость и хотел бы пойти, – сказал Карсов и поднялся.
Своим вопросом «Какое отношение ко всему этому имеет Андра?» Милан заставил его снова опуститься на стул.
– Эта девушка – дар божий, – ответил он и даже улыбнулся.
– Потому что тайком подсунула мне ваши таблетки?
– Судя по тому, что я услышал, она спасла вам жизнь на пляже, – возразил Карсов и тихо добавил: – В определенном смысле и мне тоже.
– Что вы имеете в виду?
– Я перестал принимать антидепрессанты. Когда ни ваш отец, ни вы не захотели принять мою компенсацию, я не видел смысла жить дальше.
Карсов посмотрел на свою руку, словно только сейчас заметил, что она у него есть. Неуверенным движением провел по волосам, снова облизнул губы и продолжил говорить:
– Ваша подруга посетила меня здесь в больнице. Она еще раз хотела убедиться, что я действительно уверен в вашей невиновности. И засунула мне в рот циталопрам. Для врачей она оставила упаковку таблеток с запиской, что я принимаю медикамент уже много лет и его нельзя отменять.
Он вытянул губы, как будто собирался свистеть, но по дрожанию в уголках глаз Милан заметил, что он напряг мышцы лица, чтобы сдержать подступившие слезы.
– Откуда вы друг друга знаете? Так хорошо, что она в курсе ваших медикаментов?
Карсов махнул рукой.
– О, мы встретились. Поговорили. Она умеет слушать. Из нее вышел бы великолепный психолог. Я рассказал ей много такого, чем обычно не делятся с незнакомцем, и разговор с ней пошел мне на пользу.
– Но как вы познакомились?
Он мягко улыбнулся.
– Мне жаль, но этого я вам сказать не могу. Мне нельзя. Я обещал Андре и не хочу снова злоупотреблять доверием человека. В этом смысле мой счет ошибок и так переполнен.
Профессор поднялся, и, хотя у Милана был еще миллион вопросов, он просто молча смотрел, как старик, поддерживаемый Штерном, покинул палату.
– И что будет дальше? – спросил Милан адвоката, когда тот закрыл дверь за профессором.
Штерн подошел к кровати.
– Карсов должен будет дать показания, и против него начнется уголовный процесс по делу о нанесении тяжких телесных повреждений.
– Я имею в виду, со мной.
– Мы дадим вам еще один день, затем полицейские вас допросят, больше откладывать не получится, господин Берг.
Он положил на ночной столик визитную карточку с благородным серебряным тиснением и пояснил Милану, что тот может звонить в любое время суток.
– Ах, вот еще что, – сказал он, уже взявшись за дверную ручку. – Для сопоставления у трупа Якоба Энде взяли материал на анализ ДНК. Вы могли бы тоже предоставить полиции образец слюны? Чтобы мы были абсолютно уверены, кто отец Линн.
В это чудесное зимнее утро солнце светило в большие окна старинного дома в районе Моабит и заполняло помещение частного кабинета с высокими потолками теплым ярким светом. Оно заставляло светиться большинство предметов обстановки – красные кресла, на которых сидели он и Андра, бронзовую женскую скульптуру рядом с дверью, ламинированные обложки книг на стеллаже, – но на Генриетту Розенфельз производило обратный эффект. Психотерапевт была белая как мел. С недоверчивым лицом она уже полчаса слушала повествование самых необычных пациентов, какие у нее когда-либо были. Как и на первом сеансе, у нее не получалось сохранять профессиональное бесстрастное выражение лица.
– Позвольте мне резюмировать, – сказала она в конце длинного монолога Милана. – Вы неграмотный и много лет скрывали это от вашей подруги. Как и она, – ее взгляд переместился на Андру, – скрывала от вас, что состоит в обществе, которое называется – как вы сказали?
– «Виноватый ангел», – ответила Андра. – Мы пытаемся искупить вину.
Милан улыбнулся. Наверное, он выглядел таким же ошарашенным, как и психотерапевт сейчас, когда Андра ему это объяснила.
Пять с половиной недель назад. Они встретились в кафе на площади Людвигкирхплатц, чтобы спокойно побеседовать, уединившись в нише. Долгое время молчали, затем – ее кофе уже остыл, пенка в его латте макиато осела – Андра взяла его за руку.
– Я ведь тебе объясняла, почему никогда больше не сяду в такси.
– Однажды ты перехватила такси у беременной, и ей пришлось самой сесть за руль. Из-за начавшихся схваток она спровоцировала аварию и погибла.
– Верно. Это объясняет, почему я чувствую себя виноватой в ее смерти. Но я не рассказала тебе, чья это была жена.
«О господи!»
Андра попыталась еще сильнее сжать его руку, но Милан вдруг понял, что она хотела ему сказать, и непроизвольно вздрогнул.
– Халка?
– Поэтому Ламперт каждую пятницу ходит на кладбище.
Казалось, все звуки в кафе смолкли.
Они с Андрой как будто сидели под невидимым куполом, который поглощал бормотание других гостей, визг кофемолки и звон посуды.
– Он ведь меня отыскал. Но не для того, чтобы накричать, избить или пригрозить судом. А чтобы дать возможность все исправить.
Она объяснила ему, что Ламперт сделал свое состояние на недвижимости и ресторанах.
– С помощью своих денег он хочет помочь людям, попавшим в беду не по своей вине. Но так, чтобы они ничего не узнали. И в этом ему должны посодействовать те, кто каким-то образом провинились. Не обязательно в юридическом, но в моральном смысле. Поэтому он называет нас своими виноватыми ангелами.
– Нас? – Милан задал первый из бесконечного ряда вопросов, которые у него возникли.
– У большинства сотрудников его ресторанов есть предыстория. Он нас нанял. Но моя работа официанткой, например, только предлог для налогового ведомства. На самом деле он платит мне за то, что я проверяю кандидатов. Я ищу души, которые заслужили, чтобы мы их спасли.
– Таких людей, как я?
Звуки кафе медленно возвращались, а с ними и осознание, что он был для Андры просто заданием. Не партнером, а жертвой.
– Честно говоря, Халк думал, скорее, о жертвах сталкинга или беззакония. Людях, которые подвергаются домашнему насилию. Несчастных, которые не могут постоять за себя. В общем, о людях, попавших в беду не по своей воле, которые время от времени заглядывают и в его рестораны. Абсолютно легально, через главный вход. А не как ты с балаклавой на голове.
Милан нащупал свой стакан, взял в руку, но не сделал ни глотка.
– Если мы считаем, что нашли нуждающегося в помощи, честного и достойного кандидата, мы его прощупываем. Гюнтер проверяет его прошлое так, чтобы тот ничего не заподозрил.
Гюнтер. Вот, значит, какая его настоящая специальность. Частный детектив, который ищет в людях не плохое, а хорошее.
– И если мы выясняем, что они действительно не виноваты в своем бедственном положении, то помогаем им. Но так, чтобы они этого не заметили.
– Значит, ты отработала на мне свою вину за смерть жены и нерожденного ребенка Халка?
Хотя Милан снова чувствовал себя обманутым Андрой, он не мог отрицать, что от ее рассказа исходило определенное обаяние. Все-таки, если она говорила правду, ее мотивы были бескорыстными и добрыми.
– Нет. По крайней мере, в начале это не было моей целью. Ты мне нравился. И я очень удивлялась, почему такой креативный человек бездарно растрачивает свой интеллект и становится уголовником. Когда я попросила Ламперта взять тебя на работу, он возражал. Все-таки ты был грабителем и противоположностью тех, кого мы обычно считаем подходящими кандидатами.
– Вы называете таких людей, как я, кандидатами? Как в телевизионной игре?
– Слово «жертва» тебе больше нравится?
«Нет», – подумал Милан и задался вопросом, с каких пор «жертва» воспринимается как ругательство, а «преступник» превратился в сериал на Neflix.
– Ламперт подверг тебя рутинной проверке, как и каждого своего сотрудника. Ею занимались мы с Гюнтером, и поиски несколько раз приводили нас на Рюген. К профессору Карсову и к твоему прошлому. Я встречалась с ним, последний раз летом. И да, благодаря нашему расследованию мы узнали, что ты тоже жертва. И помогли тебе.
Это были последние слова Андры, после которых Милан вскочил и оставил ее сидеть в кафе. Два часа он бесцельно блуждал по Шарлоттенбургу, в итоге оказался единственным посетителем в пустом кинотеатре, где показывали испанский фильм – как назло в оригинале с субтитрами, – но содержание Милана все равно не интересовало.
Ему потребовалось две недели, прежде чем он объявился у Андры, чтобы задать дополнительные вопросы. И еще десять дней, чтобы понять, что он по-прежнему испытывает к ней чувства и не готов разорвать отношения, не дав им еще один шанс. Вернувшись к парной терапии, он отлично осознавал, что их случай вряд ли по зубам доктору Розенфельз. Если быть честным, он согласился на эти сеансы отчасти и для того, чтобы увидеть реакцию психотерапевта собственными глазами. Пока что она держалась на удивление хорошо, не считая красных пятен на шее и дрожащего голоса.
– И ваши клиенты, как вы их называете, не замечают, что вы им помогаете? – спросила она Андру.
– Совершенно верно.
– В моем случае Андра обеспечила мне приличную работу и менее приличный секс, – сказал Милан. Последнее, однако, не осталось незамеченным.
– Говнюк. Из-за секса тебя чуть было не вычеркнули из списка. У Ламперта есть неписаное правило: никаких отношений между ангелом и клиентом.
Она показала пальцем на грудь Милана – примерно в то место, куда попала пуля Якоба. Рана хорошо зажила и болела, только когда он одновременно нес слишком много пакетов.
– Если хочешь знать точно, мы помогли тебе с работой, а твоему отцу с местом в доме престарелых.
– Что?
– Только не смотри на меня, как какающий павиан. Ты действительно думал, что фешенебельное заведение у парка «Косулий луг» предоставляет скидки бывшим сотрудникам больниц? Все это оплачивает Ламперт.
В комнате повисла гробовая тишина.
У Милана горели щеки, он чувствовал себя так, будто ему влепили оплеуху.
– Хм. Даже не решаюсь спросить, – сказала доктор Розенфельз, но все равно спросила: – У вас есть еще тайны друг от друга?
– Нет, – ответила Андра и примирительно подняла руки.
– Нет, – ответил и Милан, но потом смущенно кашлянул. – Наверное, за исключением результата ДНК-теста, который я уже несколько дней таскаю с собой.
«Закрытое мероприятие» – гласила табличка на входе в дайнер, и это несмотря на субботу и то, что трое мужчин за столиком номер 19 ни за что не смогут компенсировать потери оборота, которые понесет сегодня Халк из-за раннего закрытия ресторана. К тому же двое из гостей были его собственные сотрудники.
Милан пришел последним и даже хотел развернуться, как только увидел, кого Ламперт пригласил третьим на разговор.
– Садись! – прикрикнул на него директор и указал на свое место на скамье. – Занимай место. Я оставлю вас одних.
Непривычное для Халка красноречие не допускало возражений, и Милан сделал так, как велел шеф. Хотя ему не хотелось участвовать в этом разговоре.
Раны были еще слишком свежи. Не в плече, а прежде всего в его душе.
– Я даже не знаю, что хуже, – сказал Милан, когда его отец поднял голову и посмотрел ему в глаза. – Что ты позволил Карсову сделать это со мной. Или что ты по-прежнему считаешь, что был прав.
Курт потер руками лицо, как ребенок, умывающийся перед сном. Он выглядел еще более уставшим, чем Милан себя чувствовал.
– Да я так больше и не считаю. Сынок, возможно, я глупец. Но я не идиот.
– Как я?
Отец шумно втянул воздух.
– Не говори так. Никогда так не говори. – Курт посмотрел по сторонам, но если он хотел заказать напиток, то ему не повезло. Халк спустился к себе в кабинет. Милан знал, что Гюнтер курит снаружи, но тот скорее будет пить кофе прямо из-под кофе-машины, чем предстанет в роли официанта.
– Андра мне позвонила, – сказал Курт.
– Похоже, вы всегда были дружны.
Губы его отца дрогнули. Из уголка глаза скатилась слеза.
– Она рассказала мне о тесте на отцовство. Мне очень жаль.
– Тебе жаль, что я не отец Линн?
Никакого процента совпадения. Тест был отрицательным. В отличие от Якоба. Линн была его дочерью. Адвокат Роберт Штерн сообщил это Милану. Мерзавец сделал ребенка своей собственной падчерице. Возможно, даже изнасиловал ее.
– Мне очень жаль, что все эти годы я сомневался в тебе. Я действительно думал, что ты…
Грудь его отца содрогнулась, а последовавшие за этим громкие всхлипывания не позволили ему продолжить.
– Договаривай. Ты думал, что твой собственный сын насильник и поджигатель. Что он мучает животных. И мочится в постель. Психопат, которому лучше выколоть глаза, чтобы он не видел своих жертв. А если это не получится, тогда давайте сделаем его неграмотным. Можно считать, мне повезло, что у меня проблемы только с буквами. Ведь я мог остаться парализованным.
Собственный голос звучал в ушах Милана тем громче, чем дольше длилась тишина, наступившая после его слов. Обычно из музыкального автомата на входе раздавались хиты шестидесятых и семидесятых, но Халк выключил даже его.
– Я пришел не для того, чтобы ссориться.
– Тогда для чего?
– Чтобы отдать тебе подарок. Завтра Рождество, сынок.
То же место. Даже тот самый стол.
И снова старый мужчина хотел вручить ему что-то, о чем он не просил.
– Айпад? – спросил Милан. Отец все это время держал его рядом с собой на скамье, а сейчас положил на стол.
– Его ты тоже можешь оставить себе. Но вообще-то это только упаковка. Я снял это сам. Помнишь, той камерой, которую Ютта подарила мне на день рождения. Хотел вас удивить. Подшутить. Типа съемки скрытой камерой.
Куртик, приколист, который ради шутки перейдет границы приличия и хорошего вкуса. Милан помнил то время, когда отец не выходил из дома без своей камеры. Потому что ему нужно было собирать материал для «веселых» видео-вечеров. Неловкие съемки матери за мытьем волос или видео, как он утром сдергивает с Милана одеяло.
Под предлогом, что ему нужно в туалет, Курт поднялся из-за стола. Милан проводил его взглядом, затем коснулся сенсорного экрана – в середине появилась стрелка.
Play.
Милан выдержал секунд десять, потом нажал на значок проигрывателя.
В начале фильма камера дергалась, светлое пятно передвигалось по экрану, как огонь, сжирающий фотографию. Затем стало понятно, где стоит камера и что снимает. И Милана затошнило.
Его колени задрожали под столом, как и руки, которые не смогли больше держать планшет, и Милан положил его перед собой на стол.
«Надо же!»
Фильм был снят не менее четырнадцати лет назад. Ивонн выглядела как в последний день их юношеских отношений. На ней была блузка в горошек. Та самая, которую через несколько дней она сменит на его толстовку. Милан сидел рядом с ней, обняв одной рукой, в старой плетеной кабинке пляжного кемпинга.
Видимо, Курт надеялся подловить их за поцелуями. И наверное, был разочарован, когда увидел только раскрытую книгу на коленях у Ивонн. Никаких нежностей или поцелуев он не заснял, один лишь – на фоне тихого шума прибоя и криков чаек – юношеский голос Милана.
«…И с этим знанием она почувствовала себя счастливой и свободной», – сказал он на видео. Запинаясь, несколько неуверенно и без правильной интонации, как человек с дислексией. Невероятно. Милан делал то, от чего сегодня, четырнадцать лет спустя, его бросало в холодную дрожь. На глазах выступали слезы, а изнутри вырывался мучительный стон.
«Как такое возможно, что я этого не помню?»
В этом видео он не беседовал с Ивонн. Не высказывал собственных мыслей, и камера не поймала ни одного обрывка разговора. Только половину предложения, которое Милан прочитал.
«Карсов был прав», – подумал Милан.
Действительно, было время, когда он умел читать.
– Папа?
Он поднял глаза, но отец еще не вернулся. Вместо него от барной стойки отделился Гюнтер. Вместе с ним и запах недавно выкуренных им снаружи сигарет. Сунув руки в карманы своего сшитого на заказ спортивного костюма, он так близко подошел к столу, что Милану захотелось отодвинуться.
– Твой отец не в туалете.
Милан кивнул. Он так и думал.
Отец ушел.
Милан настолько погрузился в фильм, что не заметил ни ухода Курта, ни возвращения Гюнтера.
– Хочешь об этом поговорить? – Гюнтер показал на планшет. На мгновение Милан задумался, не цитирует ли тот строчку из какой-нибудь попсовой песни, но, видимо, даже Гюнтер понял, что Милану сейчас не до музыкальных загадок.
Милан помотал головой.
«Нет. Я не хочу ни с кем говорить».
– О’кей, нет так нет. С Рождеством.
Милан почти забыл, о чем попросил Гюнтера на прошлой неделе. Но когда тот положил перед ним на стол маленький сверток, снова вспомнил.
– Для Линн?
– Вы ведь завтра празднуете вместе? – спросил Гюнтер.
– Такой был план.
– Тогда все в порядке. Я достал тебе для нее подарок. Как ты просил.
Когда после больницы Милан вернулся домой и прокручивал в голове ужасы тех дней на Рюгене, ему в голову пришла мысль. На которую его натолкнула одна фраза Якоба.
– Ты уверен, что Линн пригодится этот подарок? – спросил Гюнтер.
– Не знаю, – ответил Милан и поднялся. – Я решу завтра по ситуации, буду ли ей его дарить.
У них была даже елка. Впервые. Милан предложил купить пластиковую, но Андра сухо возразила:
– Тогда празднуй с надувной куклой, а не со мной.
Поэтому в двухэтажной квартире Андры еще долго после раздачи подарков пахло еловыми иглами и свежей смолой, хотя голубая ель, которую они выбрали, была не очень большая. Между красной звездой на ее макушке и лепным потолком модернизированной квартиры девятнадцатого века легко поместился бы чемодан, который Милан получил в подарок от Андры.
– На случай нормальной поездки, – сказала она, удовлетворенно наблюдая, как девочки распаковывали под елкой подарки.
Хотя в детском приюте, куда отправили Линн, сказали, что это исключение, но ответственная за нее сотрудница не заставила себя долго уговаривать. Несмотря на то, что тяжело травмированная девочка попала к ним всего несколько недель назад, в принципе ничто не препятствовало тому, чтобы она провела Рождество с людьми, которые ее спасли.
Даже наоборот. Детский приют трещал по швам, и именно в праздники нужно было рассчитывать на всплеск семейных кризисов. То есть на еще большее количество малолетних детей, которых придется забрать из семей. Поэтому каждая свободная кровать была на счету.
И каждый, кто наблюдал бы за Линн во время обмена подарками и последующего праздничного ужина, пришел бы к тому же выводу, что и Андра: «Она счастлива с нами. Она даже ладит с Луизой».
Вначале Андра переживала, что ее дочь будет видеть в Линн конкурентку. Посторонний элемент в семье, куда даже Милан не сразу интегрировался. Но оба подростка смеялись, дурачились, показывали друг другу подарки и разделили последний кусок стейка, который Милан поджарил на гриле.
Погода в сочельник была такой мягкой, что он установил на балконе мангал на древесном угле. Милан все еще чувствовал пряный запах в носу, но сегодня ему не нужно было думать о пожаре. Во всякой случае, не в первую очередь.
После совместно выбранного фильма («Стражи Галактики») девочки задремали на диване. Поэтому было логично, чтобы обе переночевали в комнате Луизы. Даже в одной кровати.
Милан тоже собирался скоро наверх, к Андре, которая уже прилегла с легкой головной болью от непривычно большого количества вина.
Он хотел еще немного побыть один, наедине с собой и своими мыслями. И с подарком отца, который он снова достал, после того как его маленькая семья перенеслась в мир сновидений.
«…Иногда неведение самый большой подарок», – услышал он собственный, протянутый через время голос.
Он встал, подошел к книжному стеллажу, где Андра расставила авторов в алфавитном порядке, но не сумел ничего разобрать, как это было ему доступно четырнадцать лет назад.
«Я мог читать. Когда-то. В другой жизни».
Таблетки Карсова он, конечно, больше не принимал. Они были несбыточной фантазией. Бесполезной выдумкой. Отчаянной последней надеждой, за которую хватался Карсов. С тем же успехом можно принимать водоросли против рака. «Но даже если, – подумал он, – даже если они так активируют кровообращение, что мой мозг снова заработает правильно, – хочу ли я этого?»
Он взял в руки книгу, которая занимала почетное место на стеллаже рядом с их с Андрой совместной фотографией.
Единственная книга, которая для него что-то значила. Тогда, как и сегодня, она была ключом к правде.
Милан обожал ее запах. Хотя это было не то издание, которое он украл из библиотеки, книга пахла как раньше. Бумагой, углеродом, пылью и школой.
Между страницами был заложен маленький листок, и Милан не смог сдержать улыбку. Он узнал почерк Андры. Видимо, она предполагала, что он снова возьмет книгу в руки и спрятала для него сообщение.
Г20A8С1-2Г52A8С14-15Г59A13С5-6
К счастью, полиция вернула ему книгу, сначала конфискованную со всеми вещами из «мини» Андры, на котором она сбила Якоба. В трейлере нашли и экземпляр Зои, но тот был так сильно измазан кровью, что страницы склеились намертво.
Г20A8С1-2Г52A8С14-15Г59A13С5-6
Он расшифрует послание позже.
– Тебе тоже не спится?
Он так испугался, что нечаянно захлопнул книгу с листком внутри.
– Линн.
– Прости, я не хотела тебя напугать.
На девочке была шелковая пижама, которую она одолжила у Луизы. Ее светлые расчесанные волосы локонами ложились на плечи.
– У меня есть для тебя подарок. Я не хотела класть его под елку. – Она босиком пошлепала к нему, улыбаясь и пряча руки за спиной. Милан остался стоять у стеллажа.
– Что это? – спросил он, когда она протянула левую руку.
– Палочка. Не та самая палочка, но ты понимаешь символику.
Она посмотрела на елку справа от себя, на которой все еще горела электрическая гирлянда.
– Я не хотела, чтобы ты распаковывал это при всех.
– Что?
Линн улыбалась. Она казалась нежной и хрупкой, была дружелюбной и вежливой, но все это как-то не вязалось. Она сделала еще один шаг вперед и оказалась всего в полутора метрах от Милана.
– В клинике «Сана» они взяли у тебя образец слюны. Для теста на отцовство.
– И что?
– И у меня тоже, – сказала она. – Логично, им ведь нужно было сравнить.
– Я не понимаю, что ты мне хочешь сказать.
Милан чувствовал себя загнанным в угол. За спиной стеллаж, слева елка, перед ним Линн, которая, несмотря на свою хрупкую фигуру, вдруг стала выглядеть угрожающе. И то, что она сказала, усилило желание Милана обогнуть ее справа и выйти из гостиной. Через дверь. На лестницу. Наверх, чтобы…
– Они оставили меня одну с пробами, и я их подменила.
Каждое отдельное слово было как укол. И последний задел один из нервов Милана. Тот, который отвечал за чувство страха.
– Ты лжешь.
Линн улыбнулась:
– Радуйся, папа. Твоя проба была пробой Якоба. И наоборот.
Милан одновременно хотел сделать шаг вперед и максимально отдалиться от Линн. Но девочка стояла так, что могла без труда перегородить ему путь, стоило Милану пошевелиться.
– Ты мой отец, Милан. Я знала это с самого начала. Только поэтому пошла на все это.
– Что – все? – спросил он, не желая знать ответа.
Она засмеялась.
– Не прикидывайся дураком. Это был мой план. Якоб стал лишь инструментом. Это была моя идея прижать листок к стеклу. Я указывала Якобу, когда он должен тебе звонить и что говорить. Он думал, что все это ради денег. Но я всегда хотела только к тебе.
«Глупец. У тебя была надежда. Когда ты смотрел на нее сегодня. Такую милую с Луизой. За столом. На диване. Ты думал…»
– Мы семья. Мама так много мне о тебе рассказывала. Я должна была найти путь от всех избавиться.
От всех. Якоба. Сольвейг. Ивонн.
Внутри у него все сжалось. Он был потрясен шокирующей правдой.
«Господи, она действительно убила собственную мать».
– Чтобы мы были вместе. Как отец и дочь.
– Ты сумасшедшая.
Милан сказал это, но так не думал. Тот, кто настолько уверенно и хладнокровно просчитывал свои поступки, умел манипулировать и быть убедительным, тот различал Добро и Зло, Хорошее и Плохое.
– Я такая же, как ты, – ответила Линн. – Мы оба из одного теста, ведь так говорят? Нас никто не понимает. Не знает, как мы чувствуем.
Милан все еще держал в руке книгу, но она стала такой тяжелой, что ему пришлось ее отложить.
– Я не верю ни одному твоему слову.
– Я так и думала. Поэтому давай сделаем тест.
Он непонимающе заморгал, и она, должно быть, это увидела.
– Тест на отцовство. Здесь и сейчас.
– Каким образом? – спросил Милан, словно оглушенный осознанием того, что стоит перед убийцей своей первой большой любви.
Вместе с тем он недоумевал, почему Линн все это время продолжала держать правую руку за спиной.
– Я все устроила, – сказала она. – Это мой подарок тебе. Кстати, еще раз спасибо за шарф. Мой сюрприз для тебя намного более личный. Так сказать, сделанный своими руками. – Она подошла к столу. – Иди сюда.
Милан поразмыслил, не воспользоваться ли шансом и просто оставить ее стоять, но у Линн был план. Не имело смысла убегать от нее, пока он не знал, где расставлены ловушки.
– Ничего не замечаешь? – спросила она.
Теперь она стояла к нему спиной, правая рука перед собой, и смотрела через открытую дверь на балкон.
– Что?
– Когда ты был в ванной, а все другие уже наверху, я спустилась и забрала его.
Милан подошел к ней и встал рядом.
«Проклятье. Нет…»
Его бросило в жар, хотя балконная дверь была распахнута и в квартиру врывался поток холодного воздуха.
– Где он? – Милан повернулся к ней.
Куда она перенесла гриль?
– Он стоит в комнате Луизы. И нет!..
Милану, который бросился было к лестнице, пришлось остановиться, потому что Линн направила на него оружие.
Она больше не прятала правую руку.
– Спасибо, что открыто хранишь пистолет в ночном столике, – сказала она. – Это очень облегчило мне задачу.
– Чего ты хочешь? – спросил он, стоя всего в двух шагах от нее.
– Сделать тест. Я же сказала.
Она целилась Милану то в лоб, то в грудь. И не в состоянии повлиять на это, он чувствовал, как его шрамы на голове и плече поочередно давали о себе знать, в зависимости от того, куда был направлен пистолет.
– Дай-ка подумаю, – сказала Линн с дерзкой улыбкой на губах. – Гриль, который я снова разожгла, уже десять минут стоит в комнате Луизы. Думаю, у нее остается максимум час, прежде чем она умрет от отравления угарным газом. Как когда-то твоя дорогая мама.
«Боже!» Милан искал выход, но не находил.
– Линн, ты ведь не хочешь остаться сиротой. Если я действительно твой отец, ты же не застрелишь и меня тоже.
Она кивнула:
– Тебя нет. Нет. Это и есть тест. И он работает так.
Она приставила пистолет себе к подбородку и спокойно продолжила:
– Я выстрелю в себя, как только ты сделаешь шаг в мою сторону. Это твой тест. Давай выясним, на чьей ты стороне.
– Что еще за чертов тест?! – закричал Милан в надежде, что кто-нибудь наверху проснется и вызовет полицию.
– Кого ты выберешь, Милан? Меня, твою родную дочь, или Луизу, чужого ребенка?
Линн больше не улыбалась. Она стала серьезной. Серьезнее, чем должен быть четырнадцатилетний подросток.
– Будь честным, в глубине души ты знаешь ответ. Мы принадлежим друг другу. Ты, не раздумывая, бросился мне на помощь. Ты ведь почувствовал связь между нами? С того момента, как ты увидел меня в первый раз. Когда я прижимала листок к стеклу. Ты почувствовал это, как и я. Мы должны быть вместе.
– Да, – сказал Милан, потому что не видел другой возможности.
– Ты ведь это знаешь?
Он кивнул.
«Да». Он не был уверен. Не на сто процентов. Но догадывался.
Якоб сам ему это раскрыл. Уже несколько недель назад.
«Потому что я не позволю Линн так со мной обращаться», – сказал он, когда хотел его убить.
Он сказал Линн. Не Зои!
«Если я ничего не получу, то и она ничего не получит».
– Мы с тобой из одного теста, – сказал Милан, и на лице Линн снова появилась улыбка. Искренняя, открытая и облегченная.
Как выяснится, ее последняя улыбка.
Линн нажала на спусковой крючок, когда увидела, как Милан метнулся в ее сторону.
– То есть ты ее убил?
Голос Зевса эхом отдавался от кафеля тюремной прачечной.
Он выглядел потрясенным.
– Я столько времени слушаю эту историю из тысячи и одного кошмара, чтобы в конце узнать, что ты действительно виновен, убийца ребенка?
– Она сама выстрелила.
– И я должен в это поверить?
Зевс позвал Катка и крикнул, чтобы тот не забыл свой утюг, но Милан не услышал никакого движения за дверью.
Зато Зевс подошел ближе.
Боже, как же ему надоели все эти старики. Отец, Карсов, а теперь и этот жалкий тюремный мафиози.
Милан решил, что напоследок собьет очки с этого самодовольного шута. Хотя бы это, прежде чем его снова изобьют или изнасилуют, а может, даже прикончат.
– Знаешь, что я думаю? – спросил Зевс. Его дыхание было затхлым, голос звучал хрипло, хотя все это время говорил только Милан.
– Я думаю, ты рассказываешь одну большую херню, которая стоила мне целой ночи. И сейчас Каток разорвет тебе за это задницу. «ГДЕ ТЕБЯ НОСИТ?»
Со словами «Ну наконец-то» он повернулся к открывшейся двери прачечной. И фыркнул на охранника с пивным животом, который неожиданно для него возник в дверном проеме:
– Ты почему уже здесь? Я забронировал помещение еще на два часа.
Охранник взялся за дубинку – настолько часто практикуемый ритуал проявления готовности к насилию, что он сам этого даже не осознавал.
– Его адвокат здесь, – сказал он и прищурился.
Похоже, то, что он увидел – окровавленное полотенце, на котором сидел Милан, и очевидные телесные повреждения, – ему не понравилось.
– Насрать на адвоката, чего он хочет?
– У него с собой документы. Видимо, Роберт Штерн серьезный парень, если сумел добиться освобождения в такую рань.
Охранник подал Милану знак, чтобы он поднялся, но Зевс покрутил пальцем у виска.
– Я слышал слово «освобождение»?
– Правильно. Девочка вышла из комы. Очевидно, она подтвердила версию этого типа.
«Линн».
В своих снах Милан видел снова и снова, как он в последний момент успевает и пуля задевает только нижнюю челюсть. К сожалению, действительность была намного более жестокой, чем его кошмарные ночные видения. В реальности он сумел отвести пистолет от ее подбородка, но лишь настолько, что ствол оказался чуть выше виска, когда произошел выстрел. Врачи сказали, что она не выживет. Очевидно, они ошиблись.
– Но его отпечатки пальцев! – запротестовал Зевс. – Это было его оружие.
– Откуда мне знать? – Обращаясь к Милану, пивной живот крикнул: – Встать!
Когда Милан с трудом поднялся, у него было ощущение, что кто-то играет с его кишками в перетягивание каната.
– Давайте, быстрее, Берг! – Охранник бросил ему тюремный комбинезон. – Или вы хотите еще побыть здесь внизу? Как вы вообще сюда зашли? – лицемерно спросил он.
Боль была сильная, но Милан все равно как-то натянул на себя комбинезон. Он натирал в паху и вообще везде, когда Милан прохромал мимо Зевса и охранника, босиком, балансируя как на горячих углях. Тюремщик шепнул ему:
– Мои люди искали вас всю ночь, Берг. Не буду подставлять вас и обвинять в попытке побега, если мы забудем случившееся здесь. Мы друг друга поняли?
Не было другого места, где он стал бы их искать. И более подходящего для первой вылазки после его освобождения из тюрьмы. Все-таки он только что плюнул смерти в лицо; а где как не на кладбище одновременно осознаешь человеческое бытие и тленность?
Даже если Зевс с приспешниками не расправились бы с ним сегодня, это был лишь вопрос времени. У детоубийц в тюрьме нет шансов. Не важно, виновны они или нет.
Было пасмурно и холодно. После Рождества Берлин оказался под влиянием циклона, и температуры в порядке исключения снова соответствовали времени года. Милан приехал на такси и, подняв воротник, направился к входу на кладбище.
Он понятия не имел, где находилась могила семьи Лампертов, но найти ее оказалось не проблемой. Гюнтер, постоянный сопровождающий Халка, уже издалека привлекал внимание, возвышаясь монолитом в троице, которая собралась под плакучей ивой вокруг темного надгробного камня. Издали Гюнтер напоминал носильщика гроба, который отослал напарника домой, потому что и один мог справиться с работой.
Рядом с ним Андра и Ламперт выглядели почти коротышками.
Милан держался на расстоянии, метрах в десяти прислонился к стволу березы; но, похоже, инстинкты Гюнтера реагировали даже на взгляды, направленные ему в спину. Он отделился от группы и пошел к Милану. Его свирепое лицо подходило серому небу и кладбищенской обстановке. И оно не прояснилось даже тогда, когда Гюнтер встал прямо перед ним.
– Ich will leben bis zum letzten Atemzug, – прошептал Гюнтер.
«Почему люди разговаривают на кладбище шепотом? Боятся разбудить мертвых?»
– Тим Бенджко. «Ich bin doch keine Maschine», Сони Мьюзик, 2016, – ответил Милан. – Тебя раздражает текст, потому что каждый человек живет до последнего вздоха. Хочет он этого или нет.
– Хм, – удовлетворенно хмыкнул Гюнтер. И показал на могилу, от которой пришел. – Ламперт не хочет, чтобы его здесь беспокоили.
Милан помотал головой.
– Я не к нему. Я к тебе.
– Зачем?
Если Гюнтер и удивился, то его выдала лишь слегка дрогнувшая бровь.
– Хочу еще раз поблагодарить тебя за подарок, который ты организовал для меня.
– Я думал, пистолет предназначался для Линн?
Милан заметил, что Андра смотрела в их сторону. На расстоянии показалось, что она что-то шепнула Ламперту – видимо, на прощание, потому что затем она направилась в их сторону.
– Не уверен, что сделал тебе одолжение, – сказал Гюнтер и пошел обратно к боссу.
Это выглядело как смена караула. Взгляды Андры и Гюнтера на секунду встретились, когда они проходили мимо друг друга по гравийной дорожке.
– Привет, – сказала Андра, подойдя достаточно близко, чтобы взять Милана за руку. Ее рука была теплее, чем его, хотя Андра гораздо дольше простояла на морозе.
– Я бы тебя забрала, но мне никто не сказал, когда…
– Все хорошо, все хорошо. У тебя есть минутка?
– Конечно.
Они прошли пару шагов вглубь кладбища. Мимо в основном ухоженных могил, лишь изредка Милану встречались замерзшие цветы или побуревшие вечнозеленые растения, которые изобличали лживость своего названия. Он с удовольствием почитал надписи на надгробиях На его будет стоять «Так и должно было случиться» – давно уже решил он в шутку. Сейчас ему даже казалось, что это вполне серьезно.
– Как дела у Линн? – спросила Андра. Дыхание застыло плотным облачком перед ее узким лицом. На ней была сероголубая шапка, натянутая на уши и по цвету подходившая к ее волосам. Кольцо в носу блестело, как льдинка, и, вероятно, было таким же на ощупь.
– Она выживет, говорит Штерн. Но навсегда останется слепой.
– О господи.
Андра остановилась и взглянула на Милана.
– Я даже не знаю, что сказать. Похоже, она убила собственную мать. – Андра с растерянным видом покачала головой. Гравий хрустел под ее ботинками, и казалось, что она давит ногами орехи. – Но все равно она ребенок.
– Она злая по натуре, – ответил Милан.
– Не говори так. Таких людей не бывает.
«Еще как бывает. Если бы ты знала».
Он остановился и взял Андру за вторую руку. Они стояли друг перед другом, как неуверенные школьники на первом уроке танца.
– Я это знал.
– Что?
– Что Линн мне солгала.
«Мне. Врачам. Полиции. У нее почти получилось».
Андра ничего не сказала. Дала Милану необходимое время, чтобы он объяснил, как осознанно подверг их жизни опасности.
– Знаешь, на Рюгене, когда Якоб хотел меня убить… Он уже приставил мне ко лбу пистолет. Если бы ты не приехала…
Он выпустил ее руки и пошел дальше.
– Тогда Якоб мне это сказал. Смысл был в том, что Линн обвела его вокруг пальца и поэтому не получит ничего из тех денег. Я не придал этому значения. Да я в тот момент вообще думать не мог. Но позже слова Якоба не шли у меня из головы.
– Почему ты мне не сказал?
Андра была возмущена. И это понятно. Она задержала его за руку, и даже это легкое прикосновение обожгло его плечо как клеймо.
– Господи, ты впустил ее в наш дом. В мою квартиру.
– Я обо всем позаботился.
– Как? – Ее нижняя губа дрожала. Андра не злилась, она была скорее сбита с толку.
Она всего этого не понимала, потому что не хотела понимать. «Это любовь», – подумал Милан. Она заставляет нас видеть лишь то, что мы хотим видеть. И отрицать правду, пока это возможно. А потом, как правило, уже слишком поздно.
– Гюнтер достал для меня оружие. С холостыми патронами. Я позаботился о том, чтобы Линн видела, как я прятал его в ночном столике.
– Ты шутишь.
Милан помотал головой.
– Я не был уверен. Я должен был ввести ее в искушение.
– Значит, поэтому она выжила, – сказала Андра. – Пистолет не был заряжен боевыми патронами.
У Милана разрывалось сердце от того, как Андра даже сейчас пыталась увидеть хорошее в его поступках. Как все-таки любовь могла ослеплять.
– Нет, он был правильно заряжен, Андра. Знаешь, я мог бы попросить Гюнтера вставить в него абсолютно безобидные пистоны. Но я хотел…
«…Я хотел, чтобы она ранила себя. Не насмерть, но так, чтобы травма сказалась на ее жизни. Настолько, что она уже никогда не смогла бы причинить зло другому человеку, потому что все ее силы будут направлены на компенсацию собственного увечья, которое по своей тяжести перевесит ее склонность к злу».
Таким образом, минус на минус все-таки дал плюс.
Но Милан всего этого не сказал, потому что одно дело – думать об этой ужасной правде, и совсем другое – делиться ею с человеком, которого любишь. Несмотря ни на что.
Поэтому он только произнес:
– Я хотел, чтобы она стала такой, как я.
– Я не понимаю, – со слезами на глазах сказала Андра. – Ты чудесный, любящий, добрый, отзывчивый человек.
– Нет. Я полная противоположность.
«Мой отец был прав. Все это время».
– Посмотри на меня. Ты знаешь меня как обманщика, бандита, того, кто прячет трупы, пытает людей. И да, это не прошло для меня бесследно.
Он посмотрел назад на плакучую иву и могилу, у которой уже никто не стоял. Халк и Гюнтер ушли.
– Ни один нормальный человек не ввязался бы в это безумие. Я мог бы проигнорировать ситуацию или обратиться в полицию, но случилось именно то, что Карсов хотел предотвратить. Как только моя голова освободилась и я перестал бороться с самим собой, Зло во мне отвоевало свое исконное место. Я стал вспыльчивым, мне захотелось драться, безосновательно избивать людей и…
– Перестать. Перестань! – почти закричала Андра. Дрожа и всхлипывая, она сказала: – Я люблю тебя, Милан. И ничто не может этого изменить.
Она упала в его объятия.
– Я люблю тебя.
Милан стянул с нее шапку, небрежно бросил на землю и поцеловал Андру в ухо.
– А что, если я тебе докажу? – прошептал он.
– Что?
– Зло существует и передается по наследству.
– Нет.
Она отстранилась от Милана и ударила его в грудь. Раз. Второй.
– Нет!
– Ты не можешь это отрицать. Мой дед был психопатом, и у меня его гены.
Третий удар.
– А если и так? Человек свободен в своей воле. Он может бороться. Даже с самыми большими трудностями. И с собой тоже. И ты это постоянно доказывал. Или ты смирился со своей неграмотностью? Нет. Она подтолкнула тебя к невероятным достижениям.
В последний раз Андра ударила его кулаком в грудь, затем утерла себе рукавом нос. Она больше не плакала. Она была просто без сил, как и Милан.
– Что, если я не смогу? Если проиграю в этой борьбе с самим собой? – спросил он ее.
– Значит, такова жизнь.
Три слова, такие лаконичные и простые, обезоружили его. Милан упал в объятия Андры и ощутил боль от всех бывших ран в своем теле одновременно. Плечо, вывихнутое в шахте для сброса белья, многократно проломленный череп, зарубцевавшаяся огнестрельная рана в груди и свежая резь в кишках от недавнего изнасилования. Симфония из разных видов боли, которая не позволила ему ни на миллиметр передвинуть руку. С лопатки Андры к своему карману брюк, где лежало письмо, которое он собирался ей вручить.
На прощание.
Он сам всего час назад достал его из почтового ящика. Сфотографировал и озвучил результат с помощью приложения-сканера в телефоне.
Формуляр состоял из большого количества предложений с непонятными терминами, но в итоге было важно одноединственное слово. В самом конце, в последнем абзаце.
– Я люблю тебя, – повторила Андра наверняка уже в десятый раз, не зная, кого прижимает к себе.
Милан не стал возражать. И не сказал ей правду.
Ни на кладбище, ни по дороге к машине, ни по пути домой, где их ждала Луиза. Перед телевизором, вместо того чтобы делать уроки.
А потом они вместе ужинали и говорили о школе, планах на отпуск и новом курсе для взрослых, задачей которого было помочь неграмотным людям. И Милан кивал и смеялся и пытался убедить себя, что у них все получится.
И пока свечи на столе медленно оплавлялись и вечер переходил в ночь, Милан принял решение.
Он извинился, оставил женщин сидеть на диване и направился в туалет. Там он разорвал письмо, которое хотел передать Андре сегодня днем на кладбище и содержимое которого сейчас смыло водой в берлинскую канализацию.
Положительный.
Он отправил две пробы. Свой волос и волос Линн, который он еще в сочельник тайком снял с ее расчески.
Результат теста: положительный.
Он не мог себе представить, что это слово когда-либо будет иметь такое негативное значение в его жизни.
Вероятность отцовства составляет 98,7 %.
Так что если будете биться об заклад, что забеременеть от разового секса и капли предэякулята нельзя, помните, что шансы столь же высоки.
Милан вымыл руки, посмотрел на свое усталое, изнуренное лицо и с мыслью, что в жизни у него бывали шансы и похуже, чем 1,3 %, вернулся в гостиную, погладил Андру по волосам, улыбнулся ей и Луизе и сделал вид, будто они семья.
Словно у них действительно был шанс.
Я не веду статистику, но один из самых часто задаваемых вопросов – сколько времени я трачу на поиск информации. (Разумеется, после вопросов, все ли у меня в порядке с головой и как моя жена по ночам вообще может спать рядом. На последний вопрос отвечаю – «как ребенок». С учетом того, что недавно у нас в ванной стояла канистра искусственной крови, которая была нужна Сандре, чтобы завершить ее образ для похода на рок-концерт, то скорее, это я, прежде чем заснуть, должен с вытаращенными глазами ждать, пока на другой половине кровати дыхание станет более ровным и глубоким… но я опять отвлекаюсь.)
Поиск информации (по крайней мере, у меня) не подчиняется какому-то стандартизированному рабочему процессу. Я даже заметил, что большая часть моей исследовательской работы происходит тогда, когда я занят чем-то другим. Например, однажды мой хороший друг и фитнес-мучитель Карл-Хайнц Рашке пригласил меня на боксерский поединок, где его сын Лерой (которого тренировал Калле) участвовал в профессиональном бое. Я хорошо знаю тренера и по блату получил место в первом ряду, где сидел по соседству с обильно татуированными мужчинами. Как любой писатель, я ужасно любопытный, поэтому спросил у них, что занесло их в потсдамский боксерский зал и чем они зарабатывают на жизнь. Они с улыбкой посмотрели на меня и пробормотали что-то типа «татуировками и всяким разным». Я тут же переключился в режим сбора информации и уточнил: «Я слышал, что нельзя просто так открыть тату-салон, а если и откроешь, то в Берлине-Бранденбурге нужно много платить за „крышу". Вы тоже платите?» Они посмотрели на меня, будто я спросил их, известно ли им уже о новом крутом тренде в татуировках под названием «оленьи рога». И, помотав головой, дали отрицательный ответ.
В перерыве между двумя боями я встретил своего приятеля Фрути (прообраз Дизеля в романе «23-й пассажир»), который похлопал меня по плечу и сказал: «Ну ты сел прямо с самыми психами в первом ряду». Я спросил, что он имеет в виду, и Фрути добавил: «А разве ты не понял по татуировкам? Это же Hells Angels».
И я подумал: «Мать честная, ты действительно спросил Hells Angels, чем они занимаются профессионально? И платят ли сами себе за „крышу“»?
К чему я это все? Думал, что пойду на боксерский турнир и выясню что-нибудь про боксерскую среду, а на деле ушел домой с контактами рокеров, потому что парней так развеселил писатель-дурачок, сидевший рядом с ним, что они сунули мне свои визитки на случай, если понадобится информация об их «среде». Ну или татуировка «оленьи рога».
То же самое произошло на Франкфуртской книжной ярмарке в 2017 году. Я думал, что встречу коллег-авторов и сотрудников издательств, и прежде всего вас, дорогие читатели. А вот на что я не рассчитывал, так это вступить в контакт с людьми, которые не умеют читать и писать, и все это на стенде общества взаимопомощи Alfa. Неграмотные на книжной ярмарке? То, что сначала казалось противоречием, стало интересным опытом, который в прямом смысле слова открыл мне глаза.
По последним данным, в Германии живет более 6,2 миллиона человек с «недостаточной письменной традицией», которых также называют функциональными неграмотными. (Между прочим, их больше, чем тех, кто раз в неделю берет в руки книгу!) Это взрослые, у которых не хватает навыков чтения и письма, чтобы принимать участие в общественной и профессиональной жизни так, как привыкли мы. Потому что они не могут прочитать указания на билетном автомате, формуляр для регистрации при смене места жительства или меню в ресторане. Не говоря уже об аннотациях к лекарствам, инструкциях, газетных статьях, книгах, письмах, электронных сообщениях или постах в соцсетях. Мы, умеющие читать, с трудом можем представить себе трудности, с которыми эти люди сталкиваются в нашем письменном мире.
Трудности, с которыми они справляются самыми креативными способами – все-таки 62,3 % неграмотных работают.
Методы, которыми Милан в романе «Подарок» пытается выполнять свою работу официанта и не быть раскрытым, взяты из реальной жизни. Хотя здесь я должен подчеркнуть, что такая тяжелая форма неграмотности – полная алексия – скорее исключение. Очень немногие люди не в состоянии прочесть ни одного предложения, как Милан. Но большинство не справились бы уже и с этим абзацем.
И как Милан, они живут в стыде и постоянном страхе, что их раскроют и будут считать сумасшедшими, идиотами, больными или недостойными. При этом неграмотность не болезнь, у нее нет какой-то одной причины, и она ни в коем случае не указывает на недостаток интеллекта.
И Тим-Тило Фельмер лучшее тому доказательство. Как и многим, школа ему ничего не дала. Несправляющиеся воспитатели, слишком большие классы, нехватка учителей. Если проблемы, возникшие в начальной школе, устраняются слишком поздно, то в более старших классах упущенного уже не нагнать. Хотя спустя одиннадцать лет Тим-Тило и получил аттестат об окончании школы, он все еще плохо читал и писал. Сегодня, пройдя длинный мучительный путь, он с огромным трудом этому научился. И стал не только автором, но даже издателем. Я познакомился с этим заслуживающим восхищения человеком, чья жизнь кажется голливудской сказкой, на Франкфуртской книжной ярмарке, где он, когда-то сам столкнувшийся с этими трудностями, хотел привлечь внимание к проблеме неграмотности в Германии.
Я сразу понял три истины. Во-первых: неграмотный человек – идеальный главный герой для романа. Я редко встречал более героических людей, чем у стенда общества взаимопомощи Alfa. Им приходится проявлять чудеса интеллекта, чтобы утвердиться в мире читающих. Во-вторых: я хочу поддержать волонтеров и очень рад, что мне позволили стать куратором общества Alfa, которое помимо всего прочего оказывает поддержку неграмотным людям и активно борется за их право на образование и доступ к различным курсам. И в-третьих… э-э-э… забыл.
Если вы интересуетесь этой темой, располагаете информацией или хотите поддержать работу общества, вы найдете подробные материалы и номер счета для пожертвований на моей странице .
И вот наконец по старой доброй традиции мы добрались до выражения благодарности, и в первую очередь – тоже по традиции – я хочу склонить свою бренную голову с залысинами перед вами. От имени всех читателей я должен еще раз поблагодарить Тима-Тило Фельмера, который прочитал первую версию манускрипта и существенно улучшил его ценными ремарками и советами из личного опыта. Как хорошо, что мы познакомились, Тим, и что своими орфографическими ошибками в мейлах я сумел тебя рассмешить.
Думаю, на этот раз достаточно традиционных благодарностей. «Подарок» – особая для меня книга, потому что показала мне, автору, как сильно любимый мною мир букв выглядит совсем с другого ракурса. Поэтому само собой напрашивается дальнейшее перечисление благодарностей в духе этого триллера. То есть в зашифрованном непонятном виде. Зато в алфавитном порядке! Ну, удачи вам с этими иероглифами. Я благодарю.
Г39Л6С1Г40Л4С3Б2 Г3Л2С11Б1С2Б6Б4С7Б3Г48Л16С22Б3-6 Г36Л2С8Б5-6Л1С13Б8-9
Г50Л5С30Б2-5Б8Г51Л5С25Б1-3С27Б2-3 Г3Л2С15Б8-10Л3С26Б1-2 Г7Л7С34Б1С15Б3-5 Г1Л2С3Б1-2Л3С4Б4Г13Л37С11Б11-14 Г5Л3С20Л9С58Б3-6 Г20Л7С2Б1С22Б5-9 Г5Л6С27Б1-2Л3С37Б3-4Б16Б15 Г4Л1С4Б4С5Б9-10С39Б5-6 Г5Л6С27Б1-2Л3С37Б3-4Б16Б15
Г21А4С6Б1С5Б1-5 Г5А6С27Б1-2А3С37Б3-4Б16Б15 Г3А2С13Б1-2А1С3Б3С11Б2-4А5С1Б3 Г9А3С91Б1-3С102Б5-6С1Б5 Г20А3С8Б7-10Г47А5С13Б2-4 Г51А1С13Б1-4Г54А1С51 Г28А2С10 Г19А13С24А6С2Б4Г34А2С28Б4-7 Г9А3С46Б8-12 Г42А1С34Б8-13А3С9Б7-8А4С3Б2-4 Г64А3С10Б1-3Г5А2С1Б4-6
Г35А69С15Б3-8А67С6Г23А23С18Б3-5Б9 Г3А2С11Б1-3Б1-2А1С8Б3-4 Г70А2С22Б1-4А1С3 Г69А4С8Б10-14 Г68А1С6Б3А1С2Б2-5 Г32А1С10Б5С37Б1-3С41Б3-5 Г32А9С10 Г13А14С10Б3-11 Г19А13С15Б1-2С24Б4-6А9С3Б1-2А11С6Б1-2 Г19А3С14Б2-3А12С1Б3-5 Г12А11С31Б8-10 Г18А1С10Б1-3А2С4Б5 Г16А4С3А1С1Б2 Г18А1С10Б1-3А2С4Б5 Г35А3С3Б1-3А1С27Б6-7 Г2А2С1А7С17Б3-4А5С3Б4-6 Г5А4С17Б1-3А3С16Б10 Г2А3С5Б9А5С1Б4А7С8Б1-2 Г2А1С3Б3-4А3С5Б11-13Г6А1С9Б3-4 Г47А1С8Б1-3Г60А7С2Б4-6 Г67А1С4Б1А7С24Б10-13 Г1А3С16Б12-15А4С1Б2Г3А1С17Б5-6А3С1Б4-5 Г9А3С1Б1А1С1Б2-3А2С1Б2-3
Г9А2С28Б3-5С13Б2-4С2Б1 Г9А3С1Б1А1С1Б2-3А2С1Б2-3 Г47А1С8Б1-3Г60А7С2Б4-6 Г56А3С2Г73А3С5Б5-7А4С2Б1 Г24А1С2Б1-3Г8А2С12Б5-7 Г10А2С1Б3-5Г67А7С20Б3-6 Г44А2С10Б1-2С13Б4Г12А4С8Б4-6Г20А7С11Б4-5 Г54А2С21Б6-9С23Б4С25Б21-2С27Б2 – Г11А7С2Б2-4Г12А9С33Б8 Г54А5С10Б1-3А1С9Б3-4
Г1А5С1Б1А4С3Б1Г62А8С23Б6-10Г16А1С1Б1С2 Г1А3С16Б3-4А6С19Б1-3А1С3Б1-2 Г75А5С8Б2-4Г7А2С40Б6-7 Г7А5С37Г61А2С25Б4-6С26Б2 Г33А6С5Б5-9С20Б4-5 Г7А2С11Б7-9Г18А4С7Б4-5 Г33А6С5Б5-9С20Б4-5 Г61А6С12Б1-5 Г62А8С15Б4-5А3С1Б1-3 Г72А7С2А1С2Б4-5 Г54А2С1Б6-8С23Б4-5 Г56А4С18Б2-4Б8 Г4А2С6Б1А4С14Б2-4А1С6Б1 Г15А3С1Б4А4С14Б3А8С23Б4-6 Г39А2С28Б5-9 Г65А4С7Б8-12А8С37Б4-5 Г68А1С1С3Б8Г3А5С16Б4-6 Г7А4С7Б1-8С2Б2 Г19А11С2Б1-3Г9А3С30Б2-5 Г71А1С3Б1-2А4С1Б7-11С6Б2-3 Г64А5С26Б3-6Г8А1С16Б2-3
Г76А14С29Б1-3Г74А12С38-40Г51А3Г13Г1А2С11Г23А2С15Б1-5 Г20А10С13Б7-9А6С7Б9-12Г48А22С3Б1-8А1С25Б4-9С19Б9-10 Г11А7С5С6Б2Б5С19Б1 Г8А2С29Б6-9А1С2Б3Г9А3С1Б5-7 Г71А2С33Б1-3С47Б2-4 Г32А26С22Б3-6С23Б1-2А29С2Б2-3 Г59А12С41Б1-3С19Б1-2С9Б1 Г16А7С45Б1-3С27Б4-5С32 Г34А23С6 Г43А4С6Б1-3Г2А10С31Б4-7
Думаю, на этом все. Если я кого-то забыл, тоже не страшно. Какой сумасшедший будет перепроверять этот салат из букв и цифр, чтобы узнать, действительно ли он там указан? А вот это действительно важно, поэтому открытым текстом: конечно, я, как всегда, благодарю сотрудников книжных магазинов, библиотек и всех других организаций, которые на ярмарках, фестивалях и литературных чтениях делают все для того, чтобы свести людей с самым прекрасным средством информации в мире.
До свидания, вы всегда можете написать мне на адрес [email protected]
Ваш Себастьян Фитцек
Берлин, начало мая, температура 4 °C.
Как хорошо, что вчера я поменял резину на зимнюю.
Крупнейший торговый центр, один из символов Западного Берлина.
Прозвище жителей ГДР до объединения Германии.
Когда все наконец-то будет верно? Когда это будет иметь смысл?
«Я + Я», немецкая поп-группа.
«Так все должно остаться».
«Врачи» – немецкая панк-рок-группа. Имеется в виду их песня «Zu spat» («Слишком поздно»).
Немецкий актер.
Система регистрации нарушений правил дорожного движения в Германии, в г. Фленсбург расположено главное управление.
Серия соревнований по триатлону на длинную дистанцию.
Хассель Михаэль фон – современный немецкий фотограф и художник.
Энде (Ende) – конец (нем.).
От глагола laufen (бегать), но слово laufig означает «находящийся в состоянии течки» (о самках).
Кто не рискует, тот не пьет шампанского (англ.).
С видом на залив.
Zulu time – время в формате UTC (всемирно координированное время).
Я хочу жить до последнего вздоха (нем.).
Я ведь не машина (нем.).
Войти с помощью соц. сетей: