31

 

Она нажала на дверную ручку. Тяжелая противопожарная дверь в щитовую открылась без проблем. Китти сняла туфли и одну из них засунула под дверь, чтобы она не могла захлопнуться.

Босиком она прошлепала по комнате, вдруг ощутив себя гораздо более уязвимой.

— Дождись моего знака, — услышала она голос матери.

Он звучал еще тише, чем на кухне. Ее слова поглощались вентиляционным устройством технического помещения, благодаря которому во всей щитовой гудело, как в самолете.

— Я уже здесь, — ответила Китти. Она стояла у мешка с трупом, который лежал совсем близко от входа, прямо у первой полки.

— Нет! Подожди… не хочу… отвлечь.

— Слишком поздно. Сейчас или никогда. Рация уже садится.

Китти наклонилась, совершенно не уверенная в том, что мать вообще смогла услышать ее последние слова.

Она открыла застежку-молнию, и возникший при этом звук прозвучал в ее ушах так громко, как шум машины, убирающей листву, на полном ходу. Этот акустический феномен был присущ Китти еще с детства. Чем больше стараешься не шуметь, тем громче становятся звуки вокруг тебя. Когда она ночью хотела ускользнуть из дома на вечеринку, половицы при каждом ее шаге скрипели громче, чем в любое другое время суток.

Китти открыла мешок, показалась голова, и девушка взглянула на нее.

Он мертв? Или только спит? Не зная, что делать теперь, девушка скользнула взглядом по завернутому телу. Мешок для трупов показался ей похожим на гроб из мятого искусственного материала. Она посмотрела на середину груди и резко вскрикнула. Коротко. Не очень громко. Однако в ее ушах раздалось эхо, как будто она стояла в церкви.

Проклятье! Надеюсь, Ян Май этого не слышал.

— Что… с то… слу… тти?

Она не обратила внимания на обрывки слов матери. Сначала надо было проверить свои подозрения. Пошевелилось ли тело в мешке? Ее рука дрожала, когда она коснулась бледных губ. Никакой реакции. Где пульс прощупывается лучше всего? Она потрогала шею. Кожа как кожа. Плохо выбритая. Неприятная на ощупь. Как потрепанная тряпка для мытья посуды. Ее пальцы были невероятно холодными и почти не гнулись от волнения. Как будто ей только что пришлось без перчаток соскребать снег с лобового стекла.

«Этот холод исходит от меня или его излучает мертвое тело?»

Вдруг Китти снова вскрикнула. Не очень громко. Даже немного тише, чем в первый раз. Но теперь ее испуганная реакция была однозначно обоснованной. Это необходимо рассказать матери. Она включила рацию.

— Мама, мне кажется, он…

— Что?

Китти отняла палец от кнопки переговоров и собрала все силы. Лишь спустя две секунды ей удалось медленно повернуться. Так и есть. Она это подозревала: не только она сделала открытие. Ян Май тоже.

Он теперь был не в студии, а стоял позади нее.

 

32

 

С каждым гудком телефонная трубка в ее руке становилась тяжелее на килограмм.

«Нет, пожалуйста!»

Это закричал ее ребенок. Потом связь оборвалась. А теперь Ян тоже не подходит к студийному телефону.

Что случилось? Что Китти хотела ей сказать? И почему она вскрикнула?

У Иры дрожала левая нога. Но она обращала на это так же мало внимания, как и на пот, который заливал ей глаза, мешаясь со слезами. Одна ее половина умоляла, чтобы Ян наконец снял трубку. Другая хотела положить телефон, потому что Ира очень боялась ужасной правды.

Что с Китти?

Наконец на восьмом гудке трубку сняли. Сперва она слышала лишь шуршание. Потом прозвучали первые слова.

— Алло?

Никогда еще Ира не испытывала столь противоречивых чувств одновременно: счастье и тоску, радость и ужас, облегчение и панику, которые возникли от одного-единственного нерешительного слова ее дочери. Она переживала их одновременно. Ян позволил Китти подойти к телефону. Значит, она еще жива. И тем не менее никогда она не была ближе к смерти, чем сейчас.

— Все хорошо, милая?

— Это твоя вина, мама, — всхлипывала Китти. Она была совершенно не в себе. — Мне было так надежно в моем укрытии, но ты….

— …злоупотребила моим доверием, — закончил фразу Ян, отобрав у Китти трубку. — Могу спросить, что это означает? Вы что, уже свою собственную дочь послали шпионить?

— А нам обязательно говорить об этом по радио? — спросила Ира, которая вдруг осознала, что этот разговор тоже звучит в эфире.

— Отчего же нет? В правилах ничего не изменилось. Все, что мы обсуждаем, может слышать каждый. Итак, Ира, что все это означает? И не говорите мне, что это случайность.

— Но это так. Я до сегодняшнего дня не знала, что моя дочь работает стажером на радио. Она, незамеченная вами, спряталась на кухне.

Ян еще не произнес ни слова, но Ира почувствовала, что он отдаляется от нее. И она решилась на ответную атаку, пока еще было время. Сейчас придет Штойер и отстранит ее.

— А почему я вообще должна засылать к вам Китти? И как бы я могла это сделать? Нет, она лишь по чистой случайности оказалась не в то время не в том месте. Так же, как водитель UPS. Я права?

Если даже она и заставила его нервничать, он этого не показал.

— Вы слишком много говорите, — проворчал он.

— Дайте-ка мне мою дочь еще раз.

— Я полагаю, Ира, вы сейчас не в том положении, чтобы выставлять требования.

— Пожалуйста.

Следующие слова Яна она едва могла понять. Его голос доносился издалека. Должно быть, он убрал от себя микрофон.

— Она не хочет с вами разговаривать, — объяснил он.

— Китти, если ты слышишь меня…

— И она больше не может вас слышать. — Голос Яна звучал теперь ясно и отчетливо. — Я выключил громкоговоритель в студии, и наушники теперь только у меня. Вам же ясно одно, Ира: это будет наш последний телефонный разговор. Мы оба это знаем.

Рука Иры судорожно сжалась в правом кармане брюк. В приступе паники она рванула заклепку большого наружного кармана на бедре и сунула туда кулак. Хотя в той буре, что бушевала в ней, это тоже ничем не помогло бы.

— Прошло лишь несколько часов, а вы уже многого добились: никто больше не хочет вашего присутствия здесь. Руководитель операции сейчас отстранит вас от переговоров, поскольку вы вовлечены в ситуацию лично. Я тоже чувствую себя обманутым. Никто больше не хочет с вами разговаривать. Даже ваша собственная дочь яростно трясет головой, когда я хочу дать ей телефонную трубку. Можете со мной поделиться, Ира, как вам это удалось?

Ира вздрогнула: дверь центра переговоров распахнулась. Оттуда, тяжело шагая, появился Штойер в сопровождении двоих служащих в форме. Его мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Пока он ничего не говорил, будучи не настолько глупым, чтобы арестовать ее перед включенными микрофонами. Но он уже был готов к этому. Если Ира и могла еще что-то предпринять, чтобы помочь своей дочери, то ей оставался лишь этот последний телефонный разговор.

— Послушайте, Ян, вы же психолог и понимаете, что должны отпустить мою дочь.

— А как одно связано с другим?

— Моя дочь еще не преодолела травму от самоубийства Сары. С тех пор она больше со мной не разговаривает.

— Это я заметил. Виноваты в этом вы?

— Боюсь, что да.

— Почему?

Ира закрыла глаза. Обрывки фраз из последнего разговора с Сарой снова всплыли в ее памяти.

«Ты ведь не будешь принимать никаких таблеток?»

«Нет, мамочка».

— Я ведь уже рассказывала, как Сара мне позвонила. Незадолго до своей смерти.

— Да. Вы ехали в поезде. Связь была плохая. Но я вообще-то не думаю, что мне захочется выслушивать это еще раз.

— И все же подождите. Вы можете, конечно, сразу бросить трубку, но вам следует знать, что происходит среди заложников. Китти лабильна. Она может создать вам проблемы.

— Что ж, прекрасно. А как это связано с последним телефонным разговором?

— Я совершила самую грубую ошибку, какую только может совершить переговорщик. — Ира подыскивала правильные слова и не находила их. Не было ничего, что могло бы смягчить следующие слова. — Тогда я задавала неправильные вопросы. И по-настоящему не слушала.

 

33

 

«Ты ведь не пойдешь туда», — думал Дизель, через несколько минут стоя у очередной незапертой двери.

Марта Домковиц не расслышала его многократных звонков, что его не слишком удивило, учитывая громкие звуки рэпа. В данный момент диджей из Бруклина желал своей жене заполучить все заразные болезни мира.

— Ты, должно быть, рехнулся, — сказал Дизель самому себе, переступая наконец порог квартиры.

Позже он будет отрицать, что чувствовал что-то иное, кроме любопытства, которое шаг за шагом влекло его дальше по коридору. На самом деле страх в глубине его существа заглушал даже речитатив, который становился громче с каждым метром, приближавшим его к гостиной старой дамы. В противоположность совершенно пустой квартире Леони это помещение отличалось уютом. Ковровое покрытие кремового цвета с высоким ворсом простиралось от стены до стены и приглушало каждый шаг. Ему бросились в глаза два небольших комода в стиле бидермайер из ореха с прожилками. Мария Домковиц, кажется, весьма заботилась о качестве своей мебели. Дизель в этом не разбирался, но оценил то, что отполированные до блеска старинные вещи были настоящими. И дорогими.

Он остолбенел.

И его страх усилился.

В конце длинного холла старой постройки на полу лежало нечто, столь же мало подходящее к общей картине, как и оглушительная музыка в стиле хип-хоп. Приблизившись, он убедился, что ему не почудилось. Перед ним лежала вставная челюсть. А рядом пачка новеньких банкнот по пятьсот евро.

Дизель присел на корточки и оглядел находку. «Не дотрагиваться!» — одернул он себя. Он вовсе не хотел, чтобы в чужой квартире обнаружили отпечатки его пальцев на пачке купюр.

А это что такое?

Если б он не присел, то никогда не обнаружил бы всего остального. Дизель обернул вокруг руки носовой платок и извлек из-под шкафа разорванную на куски картонную обувную коробку. Коробка выглядела так, словно кто-то взорвал в ней петарду. Крышка отсутствовала, бока были разодраны, содержимое перемешалось и рассыпалось по полу, едва он потянул коробку к себе. Среди прочих документов ему бросились в глаза удостоверения личности. Дизель снял резинку, которая скрепляла вместе два документа. В ту же секунду музыка смолкла. Увы, лишь на несколько секунд. Потом зазвучала новая песня. На этот раз еще громче. Хор на подпевке скорее стонал, чем пел.

Дизель открыл первый паспорт. Он вызывал подозрения уже из-за непонятной надписи на потертой обложке. Его владелица была гражданкой Украины. И, судя по фотографии, звалась она… Леони Грегор.

«Что бы это значило?» — пронеслось у него в голове. — Автокатастрофа Леони оказалась фальсификацией, захват заложников в студии — инсценировкой, а сама она — из Восточного блока?

Или из Германии! Он открыл второй загранпаспорт. Тот выглядел таким же подлинным, как и первый, только был оформлен в Берлине.

Дизель подобрал два письма, которые лежали как раз у его правого сапога. На первом стояло «Папе», на другом — «Яну». Он открыл второе и пробежал первые строчки:

 

Мой любимый, если ты сейчас это читаешь, значит, мир для тебя должен измениться. Ты можешь подумать, что я все время тебе лгала. Возможно, ты уже слышал о самых ужасных вещах, о преступлениях, которые…

 

Он прервал чтение. Ему показалось, что здесь, в гостиной, кто-то есть. Дизель встал и осторожно обследовал углы. Пусто. Еще одно собрание старинных вещей, гарнитур с кожаной кушеткой и кресло с подголовником, развернутое спинкой к нему. Но никаких следов Марты Домковиц.

Справа, у двери в гостиную, Дизель обнаружил современную штепсельную розетку. Он наступил ногой на красную промышленную лампу и мгновенно услышал треск. Дизель снова обернулся и посмотрел на вход в квартиру. Мозг главного редактора пытался составить из событий последних минут логичную историю. Для этого он вел внутренний диалог сам с собой, медленно отступая к двери.

«Ну хорошо, предположим, что Леони жила двойной жизнью минимум в двух лицах. Даже своему будущему жениху она ничего не рассказывала. Почему?»

Ни малейшего представления.

«Она исходила из того, что ее квартиру могут обыскать».

Значит, у нее рыльце в пуху?

«Возможно! Она пишет об „ужасных вещах“. Даже может быть, что она сама убрала квартиру, прежде чем исчезнуть».

Но куда?

Ни малейшего предположения. Именно это Ян и хочет выяснить.

Или ее убили, улики уничтожили на месте и что-то проглядели? Но что же?

«Конечно, старая дама здесь, внизу, идиот ты этакий! Она была такой любезной с чужими. Даже тебе, лоботрясу, улыбнулась».

Значит, Леони хранила свои ценности не у себя, а доверила их Марте Домковиц. Деньги, паспорта?..

«Да, но почему это коробка разорвана? Почему деньги лежали на ковре?»

Может быть, ответ в письме?

«Да, конечно. Письмо, простофиля. Читай дальше».

Но ему не пришлось заняться этим. Мысли Дизеля были внезапно прерваны новым звуком. Точнее, он присутствовал здесь все время. Стонал не хор. Это был кто-то другой.

Дизель устремился обратно в гостиную. Кинулся к креслу с подголовником. Обошел его. И с отвращением скривился.

Марта Домковиц сидела в кресле с открытым, как у рыбы, ртом. Вид ее залитого кровью лица трудно было бы вынести даже привычному зрителю фильмов ужасов, каким был Дизель: из правого глаза Марты торчала шариковая ручка.

«Дерьмо, дерьмо, дерьмо…» Дизель не представлял, стоит ли вынуть ручку или от этого будет только хуже. Он схватился за свой мобильник, чтобы вызвать помощь. Но не успел даже открыть его, как Марта Домковиц свалилась с кресла и осталась лежать без движения на персидском ковре. Он перевернул ее на спину и пощупал пульс. Мертва!

«Проклятье! И что теперь делать?»

Он смутно припоминал курс по оказанию первой помощи в своей школе вождения. Массаж сердца! Он положил руки на ее грудную клетку и нажал. Раз, два, три, четыре…

Теперь дыхание. Он зажал ей нос, открыл рот и прижался губами к нему. Про себя он еще отметил, что пожилая дама подготовилась к посещению: подкрасила губы светло-красной помадой.

Пять, шесть, семь, восемь…

Теперь снова дыхание.

На «семнадцать» Марта задрожала. На «восемнадцать» закашлялась. На «девятнадцать» Дизель прекратил искусственное дыхание. Он сделал это. Марта жила!

Даже если длилось это всего три секунды.

— Неплохо.

Дизель резко обернулся и увидел лицо, которое слишком хорошо знал.

— Но, к сожалению, совершенно напрасно.

Пуля почти беззвучно попала прямо в лоб старой даме.

Потом резкую боль ощутил и Дизель. А следом избавляющую темноту.

 

34

 

Человек ко всему привыкает. Даже когда речь идет о собственном самоубийстве. Как показывал Ирин опыт, большинство хватались за те средства, с которыми были лучше всего знакомы. Полицейские разбираются в оружии, врачи и аптекари — в медикаментах. Самоубийцы, проживающие поблизости от вокзалов, чаще бросаются под поезд, чем те, кто живет у моря. У последних же, в свою очередь, страх утонуть не так велик, как у тех душевнобольных, которые в последние годы своей жизни прозябали в какой-нибудь безликой высотке. Такие личности, как правило, выбирают для последнего путешествия прыжок с крыши.

В школе полиции Ире довелось узнать и о половых различиях в методах самоубийства. В то время как мужчины предпочитают так называемые «более жесткие» методы — вешаются или стреляются, женщины склоняются к мнимо «более мягким» средствам.

Сара любила цветы. Даже в этом она поступила согласно статистическому образцу, лишив себя жизни с помощью желтого олеандра.

Ира описывала Яну ее последние минуты:

— Я слышала, как в ванну льется вода. Ее голос был совершенно спокойным. И абсолютно ясным. Я спросила Сару: «Ты ведь не собираешься ничего над собой делать, малыш?» Она ответила: «Нет, мамочка». «Ты хочешь вскрыть себе вены?» Она ответила отрицательно и на этот вопрос. Вместо этого сказала, что мне не стоит беспокоиться. И что она любит меня и я ничего плохого не сделала. Я обещала ей вернуться домой как можно скорее. Она жила с одним старым школьным другом, Марком, в чем-то вроде общежития, в маленькой, но очень красивой двухкомнатной квартире в Шпандау. Ванная находилась наверху, на втором этаже квартиры. Мне было ясно одно: если она что-то затевает, у меня нет никаких шансов. Одна лишь поездка на такси от вокзала Лертер до Шпандау займет полчаса, а мой поезд выехал из Ганновера лишь пятьдесят минут назад.

— А где был ее друг, этот Марк? — спросил Ян.

— Работал. На похоронах я немного поговорила с ним. Он, кажется, очень винил себя и был так же парализован горем, как и я. До сих пор не имею ясного представления об их отношениях. Вы же знаете, какой была Сара. Марка я всегда считала асексуальным. Иначе просто не могу себе представить, как он целый год делил квартиру с ней и, возможно, со всеми остальными мужчинами.

— И Сара солгала, когда сказала, что не будет ничего над собой делать?

— Нет. Она сказала правду. Ошибалась я. Вам знаком случай из учебника об одном утомленном жизнью человеке на оконном карнизе?

Это случилось на самом деле. Полицейский целый час переговаривался с одним желающим спрыгнуть вниз и добился большого доверия. Но затем он совершил ошибку, сказав: «Что ж, прекрасно, тогда давайте закончим с этим. Я хочу, чтобы вы сейчас спустились ко мне». Самоубийца и спустился. Он упал на тротуар прямо к ногам полицейского.

— Я не выбирала слова. Опасаясь ужасного ответа, я формулировала вопросы расплывчато: «Ты ведь не будешь вскрывать себе вены?», «Ты ведь не будешь принимать таблетки?» Нет, этого она не сделала бы. В тот момент. Ведь все уже было сделано. Когда я заметила, что ее голос стал напряженным и она вдруг неспокойно задышала, я поняла, что уже слишком поздно. Она убила себя. С помощью самых обыкновенных семян, которые есть в каждом цветочном магазине.

— Дигоксин, — проговорил Ян.

— Точно, семена желтого олеандра получили печальную известность среди самоубийц, с тех пор как две девочки из Шри-Ланка случайно съели ядовитые коробочки. Одно семя содержит стократную дозу высокоэффективного лекарственного средства от сердечных болезней. Всего одна коробочка со стопроцентной гарантией ведет к смерти, при которой сердце начинает биться все медленнее до полной остановки. То, что Сара к тому же еще перерезала себе вены, было лишь дополнительным подтверждением ее твердого намерения уйти из жизни.

Ира поразилась своему самообладанию. Ее правая нога слегка дрожала, как будто кто-то приложил электроды к трехглавой мышце голени. Но ей нельзя было плакать или кричать. Когда она одна в своей квартире думала о последнем разговоре с Сарой, душевная боль, как правило, лишала ее способности двигаться. Она валялась на кровати, парализованная, застывала, как вкопанная, у открытого холодильника или часами лежала в ванне, пока вода не становилась совсем ледяной. Но и тогда она казалась ей теплой, поскольку внутренний холод был куда сильнее. Теперь, когда она в первый раз заговорила об этом, ей даже удавалось одновременно держать трубку, рыться рукой в кармане брюк и глядеть на Штойера, который с неожиданным сочувствием смотрел на нее.

— Минутку, — услышала она голос Яна.

Потом он ушел. В студии что-то происходило. Ира отметила внезапно возникший шум голосов. Она не была в этом уверена, но, похоже, голос принадлежал Тимберу, который с некоторого удаления кричал в микрофон что-то непонятное, сопровождавшееся согласными криками остальных заложников. Внезапно знаменитый ведущий вдруг замолк посреди слова, а вместе с ним пропали и остальные шумы. Должно быть, Ян отключил звук. Ира была уверена в том, что никогда еще перерыв в передачах на «101 и 5» не слушали с таким вниманием столько слушателей.

Она попыталась встать и снова поразилась тому, как легко ей это удалось. Она смахнула волосы со лба и протянула обе руки Штойеру.

— Не думаю, что имеет смысл спрашивать, дадите ли вы мне еще минутку поговорить с ним.

Он энергично затряс головой. Весь его мясистый торс при этом колыхался в такт.

— Пять, — пророкотал он, к ее изумлению. — Продержите его на связи еще минимум пять минут. Он не должен двигаться с точки. И ни в коем случае по направлению к «Зоне происшествий».

Ира опустила руки. Это могло означать лишь одно и объясняло также то, почему Гетца не было здесь, наверху. Он обсуждал операцию со своими людьми: они готовились к штурму.

— А что если я не сделаю этого?

— Тогда у вашей дочери исчезнут все шансы спастись, а вы немедленно отправитесь с этими двумя господами. — Он мотнул головой в направлении двух служащих.

— А что со мной будет, если я продолжу переговоры?

— Это полностью зависит от того…

— От чего?

— Как пройдет операция. Что мы обнаружим в студии. Возможно, вы получите дисциплинарное взыскание.

— Теперь нам надо заканчивать.

Ира взглянула на телефонную трубку на письменном столе Дизеля, из которой уже слышался голос Яна. Она быстро взяла ее и приложила к уху.

— Хорошо, при одном условии, — шепнула она Штойеру.

— Каком?

— Мне надо чего-нибудь выпить.

Он быстро оглядел ее сверху донизу и остановил взгляд на мелких каплях пота у нее на лбу.

— Вижу.

— Нет. Я говорю о кока-коле. Лучше всего кола-лайт с лимоном.

Штойер взглянул на нее так, словно она потребовала привести стриптизера.

— Две бутылки, — добавила она вслед.

«Одну сейчас. Другую домой. Для оставшихся коробочек олеандра, которые я нашла в пакете у ванны Сары. И которые теперь лежат у меня в холодильнике».

Она отняла руку от телефонной трубки, лихорадочно думая над тем, как можно продержать Яна еще пять минут на телефоне. Тем более что он как раз собирался положить трубку.

 

35

 

Гетц опустил забрало своего шлема. В зависимости от операции он выбирал разное маскировочное обмундирование. «Немнущееся» было не только защитой его жизни, но и его талисманом. И чем опаснее, тем темнее. Сегодня он был в черном.

Гетц встал на бетонный карниз, опоясывавший крышу здания МСВ, ухватился за лебедку крана устройства для мытья окон и посмотрел вниз. Где-то далеко внизу, под ним, болталась люлька, в которой сегодня вообще-то должны были находиться двое из службы уборки, чтобы отдраить окна северного фасада. И Потсдамер Платц, обычно такая забитая транспортом, была пуста. Кроме нескольких машин спецкоманды и трех автомобилей прессы, никто не пересекал заграждений опасной зоны. Штойер распорядился отбуксировать отсюда даже припаркованные машины жильцов.

«Ну что ж», — сам себе сказал Гетц и защелкнул крючки карабинов на поясе, плотно застегнутом под защитным жилетом. Потом встал спиной к пропасти. И прыгнул.

Через несколько метров Гетц сжал оба рычага маленького черного металлического прибора, через который был протянут желто-зеленый шнур из искусственного материала. На нем уже повис шеф группы спецназа. Шнур сразу же натянулся, и Гетц уперся ступнями в наружную стену между двадцать вторым и двадцать третьим этажами. Он опустился еще на несколько сантиметров, спина его была почти параллельно улице. Затем Гетц ослабил хватку и медленно начал двигаться вниз по стене. Швейцарский прибор был меньше конверта и стоил лишь несколько франков. Однако Гетц не испытывал страха, доверяя ему свою жизнь. Даже если в этой позиции его подстрелят или он потеряет сознание, то благодаря устройству прибора это не приведет к катастрофе. Гетц доверял гарантии поставщика, согласно которой действие троса немедленно останавливается, как только прибор отпускают.

— Мы на исходной позиции, — громко и отчетливо услышал он голос Онассиса во встроенных наушниках.

— Хорошо. А что вертолет?

— Готов к вылету.

Группой А командовал Онассис, которому предстояло вторично за этот день лезть в шахту вентиляции. Группа Б с тараном и ослепляющими гранатами расположилась прямо перед студией, а группа В ждала сигнала на земле, у автомобилей. Все три группы должны сейчас сработать слаженно и не допустить ошибок. От этого зависела жизнь Гетца.

«Я вытащу Китти», — отправил он сообщение на Ирин компьютер. Для прощания больше не осталось времени. Ира не могла прервать своих переговоров ни на секунду. И ему приходилось спешить. Если Ян Май закончит беседу раньше времени, то момент внезапности им не поможет.

Гетц спустил трос пониже. Его пульс слегка участился, но все же был гораздо реже, чем у нетренированного среднего жителя. При этом его жизнь буквально висела на нескольких тонких витых нитях.

Собственно, его участие в задании не предусматривалось. Поэтому теперь ему приходилось действовать без подготовки. В одиночку, ведь остальные были задействованы в официальном плане. К счастью, он мог положиться на Онассиса и других ребят. Они прикроют его.

— Включите мне радиопрограмму у левого уха, — потребовал он по своей микротелефонной гарнитуре, спускаясь при этом еще на один этаж. Теперь он находился на высоте двадцать первого этажа. Лишь несколько метров отделяло его от террасы студии. Она нависала бессмысленным архитектурным довеском между восемнадцатым и девятнадцатым этажами. Дизель объяснил ему, что там еще никто никогда не сидел просто потому, что это было запрещено стройнадзором. Но в настоящий момент у Гетца больше не оставалось времени размышлять над идиотскими ошибками проектировщиков. Ему надо было сосредоточиться на следующем этапе. Техники командного пункта наконец отреагировали и включили ему в наушниках радиопрограмму. Гетц успокоился, услышав, что Ян и Ира все еще разговаривают. Впрочем, террорист казался раздраженным, как никогда. В студии разгоралась ссора. На заднем плане царило возбуждение, как в классе. Одновременно спорили как минимум трое.

«Совсем нехорошо», — подумал Гетц.

Захват заложников затянулся. Ян становился все более непредсказуемым.

— У вас есть его позиция?

— Да, — услышал он ответ Онассиса в правом наушнике.

Руководство операцией после первых тренировок на седьмом этаже решило не вести штурм снизу. Если они не хотели привлечь внимание террориста продолжительными вибрациями пола, надо было долбить железобетонные блоки ручными инструментами, что могло затянуться надолго. Так что они вновь попытались проникнуть через вентиляционную шахту. Онассис снова был на позиции, взяв другую камеру. Ту, которая использовалась при первой операции, Ян заметил и вывел из строя.

— Все ясно, — сказал Гетц и поставил обе ноги на неухоженный газон студийной террасы.

Он отцепил крючки карабина и, пригнувшись, пробежал к винтовой лестнице, которая вела на пол-этажа вверх, ко входу. Мысленно еще раз повторил всю последовательность действий. Когда он даст команду, должен стартовать вертолет. Ему останется всего полминуты на то, чтобы взломать дверь и приготовиться к захвату. Как только он выяснит положение, команда Б взломает входную дверь и бросит в студию ослепляющую гранату.

Добравшись наверх, Гетц прикрепил взрывчатку у замка металлической двери в «Зону происшествий», а затем проверил свое оружие. Оно было оснащено освещением для надежной стрельбы на тот случай, если в студии почему-либо погаснет свет.

— Хорошо, — произнес он, хотя совершенно не думал так. Затем взглянул на свои наручные часы и засек время. «Что ж, будем надеяться, что Штойер был прав и Ян только симулирует». Он отогнал все сомнения в дальний угол сознания и отдал свой первый приказ: — Команда В, приступить к действиям!

— Понял, — услышал он в ответ.

Вскоре после этого послышался рокот вертолетных винтов. Теперь пути назад не было. Началось. Вертолет стартовал.

 

36

 

Ян не желал больше разговаривать с Ирой. Да он и не мог больше этого делать. Положение постепенно выходило из-под контроля. В своей жизни он не раз проводил сеансы групповой терапии. В том числе и такие, когда множество людей кричали одновременно. Но никогда раньше объектом нападения не был он сам, как в этот момент. И было очевидно, что взбунтовавшуюся свору недолго удастся сдерживать при помощи лишь словесных атак.

— Ян, идиот, довольно! Шоу закончилось. Сдавайся!

— Или по крайней мере выпусти нас!

— Твой план не сработал. Ты больше не владеешь ситуацией.

Он выслушал истерические выкрики без комментариев. Трубка у левого уха. «Глок» в правой руке все еще направлен на Китти, которая стоит прямо перед ним. Она была единственной, кто стоял по его сторону микшерного пульта. Все остальные стояли у «стойки» напротив.

— Ян, послушай. Ты сказал, через два часа мы будем на свободе. Без насилия. Никто не будет ранен, кроме, может быть, этого ничтожества Тимбера. А теперь посмотри… — попытался вмешаться Теодор Вильденау. Продюсер Флумми растерянно уставился на него. В противоположность Тимберу до него все начало доходить только сейчас.

— Алло, Ян? Вы еще здесь?

Теперь еще Ира подала голос.

— Да. Но нам больше нечего обсуждать.

— Что там у вас за шум?

— Ничего особенного. — Он оттолкнул ее прочь и прорычал: — Оставьте наконец эту чертову болтовню! — Его голос становился громче с каждым словом, и это принесло желаемый эффект: «заложники» умолкли. — Здесь я решаю, когда будет конец, как все пойдет дальше. Это в ваших головах умещается? — Его голос стал тихим. — Если мы сдадимся сейчас, то потеряем все. Все!!! Вам это ясно? Как раз в этом и состоит их тактика. Они хотят измотать нас. Они хотят, чтобы все так и случилось. Вы полагаете, что сможете просто так выйти отсюда и сказать: «Первое апреля — никому не верь! Это всего лишь шутка»? Вы совершенно ничего не понимаете! Если мы сейчас покинем эту студию без доказательств, то они всех вас посадят. Тогда можете попрощаться со своими карьерами. Со своим будущим! Тогда вас будут считать не кем иным, как чокнутыми простофилями, которые вместе с сумасшедшим захватили радиостудию. — Он покачал головой. — Нет, нам сейчас нельзя сдаваться. Мы должны продержаться. Лишь в том случае, если мы докажем общественности, что Леони еще жива, если мы вскроем заговор и его подоплеку, лишь тогда у нас будет шанс.

— А что, если доказательств вообще не существует? — поинтересовалась Сандра Марвински.

Она прислонилась к стене студии и вынула из-под своей блузки каучуковую накладку. Занавес опустился. Ее выход в роли беременной больше не требовался. Сегодня ей уже не надо рассказывать об Антоне. Фотографию больного ребенка, которая лежала у нее в портмоне, она скачала из Интернета.

— Ты думаешь, что я действительно рехнулся? Что Леони в самом деле мертва?

Ян чувствовал, как его силы тают. Психическое напряжение истощило его. Кроме того, он в течение многих часов ничего не ел. Его желудок как будто сжался до размеров монетки, а мышцы правой руки горели, как в огне. В конце концов, он не привык так долго держать кого-то на прицеле.

— Хорошо. Я сделаю вам одно предложение. Признаю, сегодня не все прошло так, как мы репетировали. Я ошибся. Но будем честными. Никто из нас ведь всерьез не думал, что после первой казни они не выложат сразу же карты на стол.

— Потому что они этого никак не могут сделать! — вставил Тимбер.

Ян не обратил на него внимания.

— Я ожидал, что все произойдет гораздо быстрее. Но почему там, снаружи, фокусничают? Почему ставят на кон ваши жизни? Они же не знают, что мы знакомы. Несмотря на это, они врут и посылают в шахту снайпера. Они не хотят договариваться. Они даже не посвящают в свои планы переговорщицу. Вместо этого они переключают звонки. — Он слегка тронул плечо Китти оружием. — Они хотят что-то скрыть. Но правда не должна выйти на свет. Понимаете? Они хотят заставить меня замолчать. Но почему? Так что это еще вопрос, что случилось с Леони.

— Она мертва! — крикнул Тимбер.

Ян отмахнулся и поочередно посмотрел в глаза своим сообщникам.

— Сандра, Майк, Синди, Теодор! Послушайте меня. Вы знаете факты. До сих пор вы помогали мне. Теперь я прошу вас о последнем одолжении: дайте мне еще час. Еще один Casch Call. Если они дадут мне возможность продолжать, а я не смогу предоставить вам убедительных доказательств того, что Леони жива, тогда вы все можете уходить.

— Но это же бессмыслица какая-то! — Майк стукнул ладонью по стойке. Его «подружка» Синди, которая в нормальной жизни предпочитала женщин, молча согласилась с ним. — Почему эти ищейки должны изменить свою тактику? Чем этот час будет отличаться от остальных?

— Все различие — в этой девушке! — Ян снова подтолкнул Китти. — Это касается Иры Замин лично. Если мы сыграем следующий Casch Call с Китти, они приведут в движение все рычаги, чтобы найти Леони. Ничего нет сильнее, чем сила матери, и ничего…

Что это?

Ян прервал фразу и взглянул на противопожарные жалюзи перед окнами. Что там происходит?

Сначала он почувствовал вибрацию под ногами. Потом задребезжали диски на полке у двери в студию. Наконец всю студию заполнили нарастающие волны звука. Теперь он не мог говорить дальше, даже если бы хотел. Рокот вертолета там, снаружи, был настолько громким, что вызывал дискомфорт. Нет, хуже. Он причинял боль! И интенсивность звука все нарастала.

Яну казалось, что он чувствует у себя в ушах потоки воздуха, которые напрягают его барабанные перепонки. Он вскрикнул, выпустил оружие и схватился за уши. Обернувшись, понял, что остальные сделали то же самое. Никто не пытался схватить пистолет. Никто не пытался бежать. Все испытывали адские мучения. Ян был уверен: вынь он сейчас пальцы из ушей, к которым он как раз прижимал их со всей силы, они наверняка оказались бы в крови. Слишком уж сильной была боль.

 

37

 

Первые двадцать секунд все шло как по маслу, но затем приняло такой оборот, который в полицейских рапортах позже был обозначен как «трагедия».

Как раз в тот момент, когда вертолет направил на студию акустическую пушку, Гетц с помощью взрывчатки открыл дверь в «Зону происшествий». Он ворвался в маленькую студийную кухню. Несмотря на шлем с защитой слуха, он ощущал такое давление в ушах, как будто на рок-концерте стоял возле динамиков. Эта пушка — что-то невообразимое! Похожим прибором было оснащено круизное судно «Королева Мэри-2», чтобы отгонять современных морских пиратов, которые орудовали у побережья Африки. Модификация, установленная в вертолете, была на порядок меньше размером, но и такую громкость можно было вынести, лишь находясь позади источника звука. Гетц открыл мини-компьютер, который был прикреплен на его пуленепробиваемом жилете. По монитору он мог следить за действиями команды А на втором этаже.

— Проверяю щитовую, — прокричал он в компьютер.

В этом шуме акустическая связь была выключена, но его голос передавался голосовым компьютером другим отрядам и на командный пункт в виде текстового файла.

В два шага он достиг технического помещения. Собственно, лишь для того, чтобы убедиться, что опасности оттуда ожидать не приходится. Через две секунды Онассис должен удалить потолочную плитку и с камерой проникнуть в студию. Полутора секундами позже Гетц, переключив экран монитора на положение в студии и позицию Яна, должен надеть свой противогаз и отдать команду группе Б.

Как только взорвется ослепляющая граната, он должен одолеть Яна, пока Онассис будет прикрывать его огнем, если кто-то из заложников окажется опасным. Если потребуется, Гетц может кастетом раздробить Яну позвоночник между позвонками С2 и С3, не повредив при этом спинной мозг. Таким образом тот был бы парализован и не смог бы активировать взрывчатку. Впрочем, ни у кого не было уверенности, что он действительно носит ее на себе. Ни у кого, кроме Гетца.

Глядя на цифровое табло своего шлема, он определил, что прошло только четыре секунды. Через десять секунд, самое позднее, первый шок уже пройдет. Как только Ян осознает, что здесь происходит, он может преодолеть боль и предпринять контрмеры.

Но ситуация с каждой секундой все больше выходила из-под контроля. Первым потрясением стала новость о курьере UPS. Гетц информировал руководство скупыми словами, сознавая, какой парализующий ужас он тем самым вызывает:

— Мертв. Штук мертв.

А это могло означать лишь одно: что Ян все же опасен. И что он подготовился к этой ситуации.

— Операцию сворачиваем, — пророкотал Гетц в свой микрофон. — Объект опасен. Повторяю…

Вдруг шум в щитовой стал громче, при этом вертолет не менял направление своей акустической пушки. А это могло происходить лишь по одной причине, которую Гетц также установил с одного взгляда в монитор: перед дверью в «Зону происшествий» стоял Ян.

«Не может быть! — внутренне воскликнул Гетц. — Как парень все это выдерживает?»

На мониторе все было четко видно. Ян Май шел на него. Без наушников, без защиты под оглушающим звуком. Он, должно быть, испытывал адские мучения. Но его гнало мужество безнадежности.

Гетц теперь видел лишь мизерный шанс покинуть щитовую живым. Неважно, в каком направлении он двинется. Если он и в самом деле хочет отсюда выбраться, ему придется пройти мимо Яна, который в эту секунду поднял левый кулак, сжимавший маленький поблескивающий прибор. Он что-то сказал, но Гетц, конечно, не понял ни слова.

— Выключите. Немедленно остановите пушку, — прорычал он в свою телефонную гарнитуру. Мгновением позже все внезапно стихло. Слыша, как шумит кровь в ушах, Гетц деактивировал электронную слуховую защиту своего шлема. Это было вынужденным звуковым фоном к взволнованным угрозам Яна.

— Вы сами этого хотели. Теперь я отправлю всех нас на тот свет! — громко прокричал террорист.

Было совершенно очевидно, что он пытался перекричать нарастающий шум в ушах после этой акустической атаки. Май остался стоять возле раковины и теперь находился лишь в трех шагах от входа в щитовую.

Совершенно обезумевший.

Настал последний шанс Гетца. Он поднял тело курьера UPS, держа его перед собой, как щит, и покинул помещение вместе с ним.

— Не стрелять! — при этом крикнул он в направлении Яна, который, казалось, совсем не удивился, увидев его.

Он продолжал невозмутимо стоять и лишь повторял свою угрозу:

— Я предупреждал вас. Если я нажму на эту кнопку, всех нас разорвет. Надеюсь, вы к этому готовы!

Бросив быстрый взгляд на монитор, Гетц увидел, как Онассис собирается пробраться в студию. Он уже удалил потолочную плиту. Очевидно, надеялся помочь Гетцу, пока Ян был в кухне студии и повернулся к нему спиной.

— Я пришел лишь для того, чтобы забрать отсюда человека, — сказал Гетц так же спокойно, как Ян.

Он пятился при этом к двери, за которой находилась винтовая лестница на террасу. Голову и руки курьера UPS он положил себе на плечи. Спина Штука служила дополнительной защитой. Однако даже это не поможет ему, если террорист не шутит и взорвет заряд.

— Этот останется здесь, — требовательно произнес Ян. — Так же, как и вы. Потому что все мы сейчас переживем совершенно особый фейерверк…

Террорист поднял кулак. Только теперь Гетц заметил в другой его руке пистолет.

И тут все начало происходить стремительно. Гетц увидел на мониторе красную стрелку. Онассис схватил Яна сзади. На нем не было шлема, чтобы он мог протиснуть голову и руку с оружием через узкую щель в потолке. Одновременно рука Яна сжала устройство, которым он собирался произвести взрыв. Онассису теперь можно было ждать максимум полсекунды, затем должен был последовать парализующий выстрел.

«Но он не сработает, — подумал Гетц. — Оружие Онассиса имеет слишком сильную пробивную силу».

На таком расстоянии Ян точно умрет. И тогда им останется лишь восемь секунд…

— Онассис, нет! — заорал Гетц и тем самым отвел смерть от всех людей, находившихся в эту секунду на девятнадцатом и двадцатом этажах.

За одним исключением.

Ян Май обернулся. Поднял свое оружие. Прицелился в полицейского. Выстрел раздался лишь мгновением позже. Он пришелся в незащищенный висок спецназовца. Последний взгляд Онассиса был удивленным. Затем его слабеющее тело было втянуто обратно в вентиляционную шахту.

Одну ужасную секунду Ян Май оставался стоять посреди кухни, недоверчиво тараща глаза на то место в потолке, откуда только что выглядывал сотрудник спецназа. Потом он осмотрелся вокруг и уставился на оружие в своей руке, как будто сам не мог поверить в то, что сделал.

Этой секундой и воспользовался Гетц, со всей возможной быстротой кинувшись к выходу с водителем UPS на плечах. Через взорванную дверь побежал вниз, по винтовой лестнице, и достиг внешнего края зеленой террасы.

В ожидании взрыва на студии он все поставил на карту и прыгнул вниз.

 

38

 

«Известная радиостанция „101 и 5“ сегодня, возможно, добилась самого высокого рейтинга за все пятнадцать лет своего существования. Однако ни у кого здесь нет оснований радоваться. С сегодняшнего утра, примерно с начала восьмого, террорист, очевидно душевнобольной, удерживает шестерых заложников, одного из которых уже убил перед включенным микрофоном. Сейчас до нас дошли и другие шокирующие новости из студии. Попытка штурма, осуществленная спецподразделением, потонула в крови. По подтвержденным на данное время свидетельствам, дело дошло до перестрелки в А-студии, во время которой был убит боец спецназа. Другой полицейский, руководитель подразделения, совершил отчаянный прыжок с террасы двадцатого этажа, из зоны опасности. Его падение чудом остановила люлька для мойки окон, находившаяся двумя этажами ниже. Заложнику, освобожденному в ходе операции, к сожалению, повезло меньше. Он был уже мертв: застрелен рукой радиокиллера, на счету которого уже две человеческие жизни. Вся Германия спрашивает, сколько еще продлится это безумие…»

 

— И вы спокойно на это смотрите! — заорал Штойер, приближаясь. Он в бешенстве махнул своей толстой рукой в направлении телевизора. Ира стояла в холле здания МСВ, не отводя глаз от большого настенного монитора прямо над стойкой приема. Обычно здесь непрерывным потоком шли короткие рекламные фильмы единственного арендатора. По понятной причине портье переключил его на двадцатичетырехчасовую программу новостей. Теперь по первому этажу гулко разносился многозначительный голос дикторши, а ее суровый взгляд сверкал на шестнадцати плоских телеэкранах одновременно.

— Это все ваша вина, — кричал Штойер. Его массивное тело нависло перед Ирой и закрыло от нее телевизоры. — Вы хоть сознаете, как глубоко вы сейчас сидите в дерьме, Ира? По сравнению с тем, что вы учинили сегодня, Чернобыль — детская шалость!

— Я была категорически против штурма! — Разговаривая с ним, Ира смотрела мимо.

Не потому, что боялась его. Она боялась себя. Беспокойство о Китти заглушило все ее чувства. Возможно, и ее самообладание. Она боялась, что ударит Штойера кулаком в его жирное лицо, если взглянет ему в глаза хоть на долю секунды.

— Вы ведь утверждали, что все это блеф. И Ян неопасен.

— А вы имели свидетельницу, которая могла доказать обратное, — заорал Штойер в ответ. — Вы ничего мне не сказали и тем самым осознанно позволили моим людям попасть в катастрофу.

«Я тоже не была уверена», — подумала Ира. Вторым скверным чувством в этот момент было осознание того, что он прав. Она обманула его и рисковала жизнями остальных заложников ради жизни своей дочери. Гаже этого была лишь мысль, что все оказалось напрасным.

— Стойте! — прорычал Штойер, обращаясь на этот раз к группе санитаров, которые как раз выкатывали к выходу две пары носилок. Сделав два шага, он оказался рядом с ними и отдернул простыню. — Вот. Смотрите. Это лучше, чем по телевизору, Ира. Этот человек вот здесь… — он указал на лицо мертвого Онассиса, — имел семью и детей. А вот этот… — он ринулся к другим носилкам, — собирался сегодня вечером в боулинг со своей подругой. Теперь я могу позвонить их родным и сказать им, что оба сегодня не вернутся домой. И завтра тоже. Никогда. Потому что одной опустившейся алкоголичке приспичило вести игру по своим правилам. — Он сплюнул на пол и кивком подал знак двум полицейским, дежурившим у входа, подойти к нему. — Уберите от меня эту личность, чтобы я ее больше не видел, и отведите ее в участок.

Мужчины с готовностью кивнули, и Ира не удивилась бы, если бы они вдобавок щелкнули каблуками. Вместо этого она услышала звук как у застежки-молнии. Затем на ее запястьях защелкнулись наручники и ее увели.

 

39

 

Черные широкопрофильные шины взвизгивали, как новые кроссовки на свеженатертом линолеуме, когда тяжелый «мерседес-комби» шелестел, проезжая вверх по узким виткам многоэтажной автостоянки. Ира сидела сзади, устало прислонившись к тонированному стеклу. Она покидала место происшествия в том же состоянии, как и прибыла сюда: изнуренная, измученная отсутствием алкоголя и со скованными руками. Штойер был по меньшей мере осторожен и не показал ее прессе. Возможно, боялся громких заголовков. Если руководительницу переговоров выводят из здания МСВ как опасную преступницу, наверняка это бросит тень и на командира спецназа. Чтобы избежать тягостных объяснений, он приказал доставить ее в ближайший полицейский участок через задний выход.

— А здесь нет ничего выпить? — спросила она молодого сотрудника криминальной полиции, который вел машину. Ее ремень безопасности натянулся, когда она хотела наклониться вперед.

— Это же не Limo, — ответил он совсем невраждебно. — Здесь, к сожалению, нет бара.

Садясь в машину, она не обратила внимания на его внешность и сейчас могла видеть в заднее зеркало лишь карие глаза и пару бровей. Слишком мало данных, по которым можно оценить характер.

— Может быть, мы могли бы сделать где-нибудь короткую остановку? — непринужденно спросила она. — В участке ведь не будет автомата с колой-лайт.

Ира снова откинулась назад, когда водитель резко свернул направо. Если ей не изменила способность ориентироваться, сейчас они ехали по Лейпцигерштрассе на восток.

«Просто возьми вправо на ближайшем светофоре, тогда через десять минут я буду дома, — подумала она. — Тогда моя проблема решится сама собой. Я просто приму коробочки семян. С водой».

Ира не строила иллюзий. Даже если бы ей удалось с помощью полбутылки водки слегка уменьшить головную боль, в остальном она была бессильна. Она оказалась вне игры. Ее отправил на скамью штрафников лично Штойер. Она больше ничем не могла помочь Китти.

Ира видела, как справа медленно проплывает мимо величественное здание бундесрата. Стрелка спидометра показывала постоянную скорость в 90 км. Непривычная скорость для Лейпцигерштрассе в это время дня. Без оцепления машина стояла бы с остальными в пробке.

Когда «комби» резко свернула налево, на Фридрихштрассе, Иру захлестнула волна тошноты. Но тут служащий уголовной полиции внезапно нажал на тормоза и резко повернул направо, ко въезду в подземные гаражи.

— Что это? — слабым голосом спросила она, услышав клацанье автоматического запора дверей.

Машина с погашенными фарами повернула к извилистому съезду плохо освещенных гаражей! Лишь на четвертом подземном этаже она остановилась.

— Где это мы?

Но Ира снова не получила ответа. Она подняла скованные руки и вытерла влажный лоб. При этом и сама не была уверена, вызван пот страхом или отстранением от должности. То же относилось к дрожанию пальцев, которыми она хотела открыть дверь. «Где бы мы ни находились, это явно не ближайший участок», — подумала она. В то же время она была удивительно спокойна, когда дверцу машины открыли снаружи. Служащий, который уже вышел из машины, не запер, а, напротив, открыл ее. Мгновением позже Ира уже видела причину этого. Она стояла через две машины от нее, прямо под светло-зеленым указателем аварийного выхода.

— Спасибо, молодец! — сказал крупный мужчина служащему криминальной полиции и хлопнул его по плечу. — Это ты здорово проделал.

Потом он положил ему руку на плечо и вместе с ним повернулся к темно-зеленой бетонной стене гаража. Ира не могла слышать, о чем они шептались, только видела, как он сунул водителю что-то размером напоминающее конверт и еще раз хлопнул его по плечу. Потом подошел к ней.

— Я все устроил, Ира. Выходи. У нас мало времени.

Она подняла брови, помотала головой и в полной растерянности посмотрела на него.

— Что ты задумал, Гетц?

 

40

 

Вскоре после того, как диктор закончила читать текст, началось нечто невообразимое. Ян был единственным, кто еще не отводил взгляда от телевизора под потолком студии. Остальные загомонили, перебивая друг друга. Тимбер даже покинул свое место: он хотел, по возможности незамеченным, подобраться как можно ближе к «Зоне происшествий».

— Не сходи с места! — заорал Ян и направил на него дуло. Тимбер инстинктивно поднял вверх руки. — И вы, остальные… — Ян заглянул в глаза каждому, — слушайте меня!

Его крик на короткое время произвел желаемый эффект. Даже Теодор Вильденау, который теперь стал выразителем интересов группы, прервал свой словесный поток.

— Я стрелял в воздух, — выкрикнул Ян. Он казался оратором на митинге перед враждебно настроенной публикой. — Я никого не убивал. Ни водителя UPS, ни полицейского.

— Ян, ты что, считаешь нас совсем глупыми? — крикнул в ответ Теодор. Его лицо было искажено яростью. Теперь ничто в нем не напоминало добродушного остряка, каким он казался сегодня утром. — Мы все видели, как ты поднял оружие. Потом раздался выстрел. Теперь по телевизору как раз показывают два трупа. Ты всерьез думаешь, что мы не способны сосчитать, сколько будет один плюс один?

— Что я еще должен вам говорить? Все это заранее продуманная игра. Никто не умер. Они хотят стравить нас между собой, и, кажется, им это очень хорошо удалось!

— Мне кажется, ты уже не совсем адекватен, — подала голос Сандра Марвински. — Мне вообще-то было совершенно безразлично, жива твоя подружка или нет. Я лишь хотела заработать немного денег и с удовольствием сыграла беременную. Но я не позволю втянуть себя в двойное убийство. — Она слезла с барного табурета у стойки и вынула из внутреннего кармана своей джинсовой куртки мобильник. — Я ухожу. Если ты не захочешь открыть мне дверь, не проблема. Я пойду тем же путем, как и тот парень, который унес сотрудника UPS. Через кухню на террасу. — Она взмахнула телефоном. — А оттуда позвоню с просьбой о помощи.

— Ты не сделаешь этого, Сандра.

— Нет, сделает! — яростно прошипел Тимбер. Теодор, Майк и Синди кивнули. Лишь Китти с жалким видом стояла прямо у громкоговорителя в человеческий рост и следила за происходящим испуганно распахнутыми глазами. — Если это тебе не по вкусу, можешь стрелять нам в спину.

Группа пришла в движение. Даже робкий Флумми, казалось, больше не испытывал страха. Он протиснулся мимо Яна и поспешил к уже распахнутой двери студийной кухни.

Ян беспомощно поднял руки, сжал ладонями пульсирующие виски, лихорадочно размышляя.

«Что мне делать? Как удержать их?»

Тимбер уже был в дверном проеме. Никто из группы не обращал внимания на Яна.

«Но если я не верну их, все потеряно». — И Ян принял решение. Он должен действовать. Ему придется прибегнуть к крайнему средству.

Раздался выстрел. Все остановились там, где находились в этот момент. Теодор был первым, кто отважился снова взглянуть Яну прямо в лицо.

— В следующий раз я влеплю ей пулю прямо в голову, — сказал тот. При этом он держал Китти за шею. Ее била дрожь, но она не издала ни звука. — Возможно, ваша жизнь вам больше не дорога. Но сможете ли вы жить с тем, что по вашей вине погибнет эта малышка?

— Ты не сделаешь этого, свинья! — Сандра первая вновь обрела голос.

— Почему бы и нет? Вы же сами видели, на что я способен.

— И все же… — Все краски отхлынули с широкого лица Теодора.

— Да, вы правы, — подтвердил Ян. — Признаю, я убил их. Обоих. Полицейского и курьера. Я злой. Так и было с самого начала, а вы все мне поверили. И хотите узнать, что будет дальше? — Он оглядел их сухими глазами. — Я сегодня еще убью как минимум одного человека. Или вы действительно поверили в то, что я делаю все это от того, что так люблю Леони? — Он сплюнул. — Эта шлюха заслужила смерть. Как только она попадется мне в руки, она умрет.

 

41

 

Гетц медленно шел на нее, держа нож с зазубренным лезвием. Ира подняла руки к голове в бессмысленном жесте защиты.

— Стой спокойно, — пробормотал он и разрезал ее наручники.

Она растерла запястья. Пластиковые наручники были явно лучше прежних металлических. Только ее руки не привыкли к тому, чтобы их сковывали дважды за день.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она и огляделась.

В маленькой квартире почти ничего не изменилось. Она все еще выглядела как витрина мебельного магазина. Практичная, чистая, но полностью лишенная индивидуальности. Впрочем, обстановка квартиры Гетца и раньше была совершенно безразлична Ире. Гораздо больше времени она тогда проводила на верхнем этаже этой двухуровневой квартиры. Там, где находились ванная и спальня. Для нее Гетц был не более чем якорем в том море сменяющихся мужчин на одну ночь, в котором она бесцельно моталась после своего неудавшегося замужества. Он же явно видел в их отношениях нечто большее, и это становилось ей все яснее сегодня, после всего, что он для нее сделал.

— Полицейский, который тебя привез… — начал Гетц, — вляпался. Сильно. Его уровень остаточного алкоголя был около одной целых и восьми десятых промилей, когда коллеги остановили его. А его самой большой мечтой было со временем вступить в спецназ. С приказом о наложении взыскания в личном деле ему вряд ли удалось бы устроиться и водителем такси.

— А ты удалил эту запись из компьютера?

— Да, конечно. В качестве встречного хода он привез тебя сюда. Ко мне.

— Но почему?

— Возможно, потому, что я терпеть не могу Штойера. Потому что я не хочу, чтобы ты билась в судорогах в камере вытрезвителя. Или потому, что я ищу способ, чтобы ты снова смогла приступить к переговорам, чтобы спасти Китти. — Он пожал своими широкими плечами. — Уж разберись в этом сама.

Ира сняла потертую кожаную куртку и небрежно позволила ей скользнуть на ковровое покрытие кремового цвета. Больше всего ей хотелось опуститься на колени, чтобы, обвив руками щиколотки Гетца, тотчас же заснуть.

— Мне надо чего-нибудь выпить, — объявила она. — Чего-нибудь крепкого.

— Стоит наверху, у кровати. Поднимись, прими ванну или постой под душем. Ты же здесь все знаешь, — ответил он и повел ее к слегка изогнутой деревянной лестнице.

Ира поднималась, крепко держась руками за перила. Гетц поддерживал ее, вплотную двигаясь сзади. Его подбородок лежал на ее затылке. Она могла чувствовать у своего уха его теплое дыхание.

Когда она взглянула на первую ступеньку, на нее хлынули воспоминания.

Записки. От Сары. По одной на каждой ступеньке.

— Что такое? — прошептал Гетц, и она содрогнулась. — Думаешь сейчас о том, как было раньше? Что могло бы быть?

— Да. — Она освободилась из его объятий, и ее глаза наполнились слезами. — Но при этом я думаю не о нас.

— О ком же тогда? — Он убрал ей волосы с лица и нежно поцеловал в губы.

Она позволила это.

— О Саре, — ответила она после некоторой паузы и села на первую ступеньку. — Я рассказывала тебе когда-нибудь о том, как я ее нашла?

— Да. В ванной.

— Нет, я имею в виду, что случилось до этого?

Гетц отрицательно покачал головой и опустился перед ней на колени.

— Она жила в Шпандау. В двухуровневой квартире-мезонетт, такой, как вот эта. Только меньше. — Ира подняла голову. — Когда я наконец добралась до нее, входная дверь была открыта, и я поняла, что уже слишком поздно. Я бросилась туда, и первое, что я увидела, была записка.

— Ее прощальное письмо?

— Нет. — Ира яростно замотала головой. — Или да, что-то в этом роде, возможно.

— И что же там было?

— «Мама, не ходи дальше!» — Ира посмотрела вверх, на Гетца, который, хотя и стоял на коленях, все же был на полголовы выше ее.

— На каждой ступеньке лестницы лежало по записке: «Дальше не ходить!», «Вызови „скорую!“», «Избавь себя от зрелища!» Я собирала все эти листочки, поднимаясь ступенька за ступенькой. Медленно, как в трансе. Но я не выполнила последнюю волю Сары. — Сейчас по лицу Иры катились крупные слезы. — На предпоследней площадке ноги больше не слушались меня. «Я люблю тебя, мама!» было написано на листке. И потом, на последней ступеньке…

— Что там было? — Гетц поцелуем стер ее слезинку, наклонился вперед и прижал ее дрожащее тело к себе.

— Ничего, — плакала Ира. — Совсем ничего. Я бросилась в ванную, но, разумеется, было уже слишком поздно. Я не могла ничего больше сделать для Сары. Но теперь, когда я думаю об этом, мне не дает покоя эта последняя ступенька. Неважно, сплю я или погружаюсь в воспоминания среди бела дня. Меня не отпускает чувство, что там отсутствует одна записка. Моя дочь хотела сказать мне еще что-то, но я никогда не смогу прочесть последний листок!

 

42

 

Ян пистолетом подал знак растерянной группе вернуться в студию. Они повиновались. Террорист дернул голову Китти вверх и оттолкнул девушку от себя. Затем велел Тимберу и Флумми подвинуть металлическую полку с архивными дисками к входу в «Зону происшествий», чтобы и этот путь к отступлению пока оставался закрытым.

«Боже, что я здесь делаю?» — спросил себя Ян, снова подходя к микшерному пульту. Теперь он знал, где находится координатный курсор к микрофону. Он прервал хит Билли Айдола начала восьмидесятых и начал вести передачу:

— Это «Сто один и пять», и я должен огласить новое изменение правил.

Он едва мог понять самого себя: в его ушах еще громко раздавался звон, вызванный акустической пушкой. Он чувствовал себя очень усталым и измотанным. Пот непрерывными потоками тек по шее.

«Долго я этого не выдержу».

Он коротко кашлянул, прежде чем продолжать.

— Судя по развитию последних событий, все выглядит так, будто вы там, снаружи, желаете последнего раунда. Вы хотели убить меня и штурмовать студию? Что ж, прекрасно. Если вы желаете играть в игру в обострившихся обстоятельствах, то можете с удовольствием сделать это. — Он снова закашлялся, на этот раз перед включенным микрофоном. — В следующий раз будет все или ничего. Я опять позвоню по какому-нибудь номеру. Неважно, мобильному или стационарному. На фирму или в квартиру. Мы играем не только с повышенным риском, но и с повышенными ставками. Если кто-то назовет правильный пароль, я выпущу всех заложников. — Ян осмотрел круг. — Но если нет, то я убью всех. — Он взглянул на кроваво-красные светящиеся цифры студийных часов. — Следующий час — следующий раунд!

 

43

 

Ира чувствовала себя виноватой, потому что жадно влила в себя прозрачную жидкость из тяжелого водочного стакана с ночного столика Гетца, потому что сейчас расстегивала свою белую блузку, чтобы принять ванну, в то время как ее дочь всего в нескольких сотнях метров отсюда подвергалась смертельной опасности. Но больше всего она чувствовала себя виноватой в том, что была близка с Гетцем. Не физически, а разговором о последнем пути Сары, что было куда серьезнее.

Она подержала руку под горячей струей, которая лилась в большую ванну из дугообразного стального крана. В дверь постучали.

— Минуточку. — Она запахнула блузку и пошла, шлепая босыми ногами по холодным плиткам. — Забыл что-нибудь? Тебе повезло, что я еще не разделась.

Она опоздала на полсекунды. Когда она хотела захлопнуть дверь ванной, та натолкнулась на сапог парашютиста. Сразу после этого мужчина в маске изо всех сил ударил ее по лицу, врываясь в помещение. Падая, она в замешательстве схватилась за полку для полотенец и обрушила ее на пол вместе со всем содержимым.

Последнее, что она почувствовала, была инъекция в шею, а следом за этим — нарастающее онемение. Оно ощущалось как местное обезболивание у зубного врача, только это сейчас распространялось по всему телу. Потом все стало черным.

Она была уже без сознания, когда киллер, тихо напевая, разложил ее на полу ванной комнаты. Напевая мелодию I did it my way, он застегнул ее блузку, снова надел на медленно холодеющие ноги спортивные туфли, которые она до этого небрежно бросила у туалета, и завернул ее в толстый белый махровый купальный халат. Теперь ему оставалось только вынести этот сверток.

 

 

Часть III

 

I don't wont to start any blasphemous rumors

But I think that God's got a sick sense of humor

And when I die I expect to find Him laughing.

Depeche Mode

 

Но самая лучшая и надежная маскировка, как я считаю, это все-таки чистая и голая правда. Как ни странно. В нее не верит никто.

Макс Фриш «Обыватель и поджигатели»

 

1

 

Открытая бутылка мерцала своей янтарной улыбкой в сумрачном помещении, борясь с собственным весом, словно удерживаемая невидимой рукой. Вообще-то она должна была опрокинуться и расплескать свое содержимое по ковру, но так же, как стакан из тяжелого хрусталя, бутылка оставалась прилипшей к стене.

Ира несколько раз моргнула, и чувство равновесия немного восстановилось. Мгновение ей казалось, что она стоит, прислонясь к стене, но потом ощутилось давление, которое прижимало ее тело к жесткой деревянной доске.

Она не стояла, она лежала. Но где?

Ира попробовала изменить положение, пытаясь справиться с приступами тошноты, но это ей не удалось. Ни тело, ни ноги не желали двигаться.

— И что из этого должно получиться? — услышала она ироничный голос. — Вы пытаетесь сделать упор лежа?

Ира с огромным усилием перевернулась на спину и увидела над собой чье-то расплывшееся лицо. Она подняла голову, постепенно осознавая окружающую обстановку. Бутылки, стаканы, мойка. Никаких сомнений. Она находится в кабаке. Деревянная доска под ее спиной была стойкой.

— Кто вы? — пробормотала она.

Ее язык после анестезии был в пересохшем рту, как мертвая рыба, и издавал едва понятные звуки, как у больного после инсульта.

— Извините, пожалуйста, за побочные действия усыпляющего средства. — Голос выразил притворное сочувствие. — Я лишь хотел действовать наверняка, чтобы вы своевременно попали на нашу встречу.

Ира почувствовала, как чьи-то руки хватают ее, поднимают и, как манекен, сажают на барный табурет. В ее одурманенном мозгу крутились картины окружающей ее обстановки. Когда же они вновь встали на место, человек позади нее исчез, и перед ее глазами появилось знакомое лицо. Сейчас оно красовалось почти на каждой обложке: Мариус Шувалов, по кличке Массажист. Через два дня должен был начаться процесс над ним. Но никто всерьез не ожидал, что его на этот раз осудят. Из-за недостатка доказательств он даже был выпущен под залог. Глава организованной преступности манипулировал свидетелями, подкупал или устранял их.

Его кличка имела буквальный смысл. Для массажа он использовал специальные перчатки, пропитанные фторной кислотой. Это была его особенность. Он массировал кожу своей жертвы, которая была привязана к столу для вскрытия, смертельным фтороводородом так долго, пока ткани и мышцы жертвы не становились обожженными до такой степени, что тот истекал кровью. Чаще его легкие еще раньше слабели от ядовитого газа, который он вдыхал во время своих предсмертных криков.

— Могу ли я что-нибудь предложить? — спросил Шувалов и, как бармен, указал на коллекцию бутылок позади него. — У вас такой вид, словно вам необходимо сделать глоток, фрау Замин.

Он говорил без акцента, на безупречном немецком языке. Шувалов в течение многих лет изучал юриспруденцию и экономику в Лондоне и Тюбингене и благодаря своим способностям закончил учебу с отличием. На предстоящем судебном заседании он, как всегда, собирался защищать себя сам. Что было дополнительным унижением для его противника, Иоганнеса Фауста, который представлял безнадежное обвинение.

— Что за ерунда? — выжала из себя Ира. — Где я?

— В «Преисподней».

— Это я вижу.

— Спасибо за комплимент… — ухмыльнулся Мариус Шувалов, — …но я имею в виду не переносный смысл. Это заведение действительно называется «В Преисподней». Подозреваю, вы лишь изредка посещаете «переулок пьяниц»?

«И в самом деле так низко я еще не пала», — подумала Ира. Из всех мест, где можно было напиться в Берлине, «переулок» был одним из самых убогих. Добрая дюжина забегаловок теснились на задворках торгового комплекса, между Литценбургерштрассе и Кудамм, как коробки из-под обуви, и отличались лишь одним: либо были на грани банкротства, либо уже перешли эту грань.

— Чего вы от меня хотите? — сделала Ира еще одну попытку.

На этот раз, кажется, Шувалов ее понял. Он взял дистанционный пульт и включил запыленный телевизор, который висел позади нее, справа, над скамейкой.

— Об этом меня спрашивал и ваш молодой друг.

Ира обернулась и увидела, что в комнате они не одни. Прямо под экраном сидел мужчина, который, вероятно, и посадил ее на табурет: накачанный лысый тип с треугольным лицом. В человеке рядом с ним, бессильно опустившем голову на стол, она узнала главного редактора радиопрограммы. Человек с треугольным лицом поднял Дизеля за волосы. На поверхность стола по его заплывшим глазам стекала кровь из раны на лбу.

— Чудная вечеринка, да? — слабо улыбнулся он, узнав Иру и лишился чувств.

— Я хочу знать, где находится Леони и жива ли она? — потребовал Шувалов, когда Ира снова обернулась к нему.

— Значит, вы сегодня не единственный.

— То же самое мне сказал ваш друг, и поэтому ему пришлось терпеть ненужную боль. — Шувалов выдохнул в лицо Ире дым своей сигареты. — Я думал, что вы несколько разумнее и оба могли бы немного быстрее заключить сделку.

— Я ничего не знаю. А даже если бы и знала… — Ира кивнула на тонированные коричневатые стекла, сквозь которые случайные прохожие могли легко заглянуть внутрь пивной. — Здесь я ни за что не стану говорить. Не станете же вы меня пытать на глазах у публики.

— Почему бы и нет? — спросил Шувалов, искренне удивившись. — Что такого здесь может случиться? Взгляните сюда. — Он указал на домохозяйку, которая с бренчащей тележкой для продуктов спешила мимо окна. Она явно использовала «переулок» лишь для того, чтобы сократить путь до Курфюрстендамм. — Им ведь совсем не хочется смотреть на людские отбросы, которые напиваются здесь уже с начала дня. А даже если и так… — Он поднес к лицу Иры зеркало, рекламный подарок местной пивоварни. — Что они увидят, если рискнут заглянуть?

— Разбитую алкоголичку, — признала Ира.

— Совершенно верно. В этом окружении вы совершенно не выделяетесь. Можете кричать, истекать кровью, биться о стойку. Чем более шумно вы станете себя здесь вести, тем быстрее будут спешить мимо обыватели. Поэтому я так охотно делаю свои дела на людях, дорогая фрау Замин. Ведь заметьте себе: ничего нет анонимнее публичности.

За время своих переговоров Ира повидала немало психопатов. И ей не требовался детектор лжи, чтобы понять, что Шувалов совершенно безумен и говорит правду.

— Ну что ж, тогда начинайте. Емкости с кислотой уже стоят наготове под стойкой?

— Ну нет, что это за выдумки? Для вас у меня приготовлено нечто более подходящее. Я же бизнесмен, а вы переговорщица. Поэтому я сделаю вам предложение. — Шувалов взглянул на филигранные часы на своем запястье. — Вам повезло, в «Преисподней» сейчас как раз happy hour. Это означает, что я даю вам две информации в обмен на одну от вас. Что скажете?

Ира даже не дала себе труда ответить.

— Информация номер один: Леони Грегор не умерла. Видите вон ту фотографию?

Ира снова обернулась и уставилась на экран телевизора.

Расплывчатая цифровая фотография занимала почти весь экран. Она напоминала снимок папарацци. Беременная женщина, казалось, не подозревала, что ее снимают за покупками в испанском супермаркете.

— Это Леони, предположительно на восьмом месяце, — пояснил Мариус. — Мы сняли это с жесткого диска одного высокопоставленного государственного чиновника. Иоганнеса Фауста.

— Как вы это разыскали? — растерянно спросила Ира.

— Это не вторая информация, которую вы получите, фрау Замин. Но это не так интересно, как то, что я скажу сейчас.

Шувалов обхватил ее шею большим и указательным пальцами и болезненно сжал. Потом заговорил таким тоном, словно был американским президентом и выступал с обращением к нации: «Леони Грегор — моя дочь!»

 

2

 

Ира была так ошарашена, что на мгновение забыла про тошноту. Это последнее заявление было для нее почти столь же невероятным, как и вся ситуация, в которую она попала.

— Я не видел Леони уже почти два года, — продолжал Шувалов. — Она пропала незадолго до моего пятьдесят шестого дня рождения. На нашей последней семейной встрече ее еще звали Феодора.

Феодора Шувалова. Ира вспомнила о совсем молоденькой русской, лицо которой когда-то не сходило со страниц модных журналов. Она была фотомоделью, а ее родственные связи с мафией делали ее еще привлекательнее для желтой прессы. Два года назад она внезапно исчезла. Ходили слухи о какой-то редкой болезни, которая приковала ее к постели. Называли разное: от рассеянного склероза до СПИДа. Неожиданно она перестала появляться на публике. И с тех пор ничего не изменилось. Однако, насколько Ира могла вспомнить, лицо Феодоры имело лишь отдаленное сходство с Леони Грегор.

— Она сделала себе несколько пластических операций, — заявил Мариус.

— Зачем?

— Ну ясно же, что не из косметических соображений. Красивой она была и раньше.

— К чему вы клоните? — Ире хотелось обрушить на голову своего будущего убийцы длинное проклятие, но каждое слово было чревато болью.

— Дорогая фрау Замин, и вам довелось иметь скорбный опыт в области семейных проблем, как я сегодня слышал по радио. Поэтому вас не удивит, что нечто подобное случается и в лучших домах. И в моем также.

— Феодора убежала из дома?

— Можно сказать и так. Мы поругались. Вы же знаете, как это бывает. Из маленькой трещинки получается глубокий ров, который кажется непреодолимым обеим сторонам. Наши отношения с дочерью были напряженными с давних пор. Скажем так, у нас имелись разногласия по методам ведения дел моего семейного предприятия.

— А, она больше не желала перемешивать кислоту в бидонах? — спросила Ира и протерла глаза.

— Она хотела выступить против меня. — Мариус позволил слову с непонятным значением повиснуть в воздухе, а потом продолжил: — Фауст вызвал ее главным свидетелем обвинения.

— И тогда вы сделали так, чтобы она пропала. — Руки Иры судорожно сжали край стойки. — Убили собственную дочь!

— Неверно. — Мариус сделал небрежное движение рукой, словно хотел отделаться от навязчивого кельнера. — Желал бы я, чтобы было так. Но Леони предала меня: она перебежала на сторону противника. В настоящее время моя дочь находится в программе защиты свидетелей.

 

3

 

Постепенно все приобретало смысл. Почему Леони была так сдержанна даже по отношению к Яну. Почему она так бесследно исчезла. И почему Ян никак не мог ее найти. Мариус сделал длинную паузу. Как будто его последняя фраза была глотком вина, которое надо было оценить по достоинству, прежде чем подливать. Возможно, его просто забавляло озадаченное лицо Иры.

— Точнее сказать, Леони уже была в программе защиты свидетелей, когда познакомилась с Яном, — продолжал он. — Ее лицо уже было изменено. Фауст обеспечил ей новое имя. Наш помешанный на карьере главный прокурор в последние годы делал все, чтобы спасти процесс, — продолжал раскрывать загадку Шувалов.

Отвращение к этому человеку изводило Иру едва ли не сильнее, чем физическая боль. Но если то, что сейчас рассказывал ей Мариус, было правдой, значит, безумная любовь Яна наверняка принесла бы его невесте смерть. Мафия только того и ждала, чтобы Леони наконец вышла из своего надежного укрытия.

— Это был совсем неплохой шахматный ход Фауста — спрятать Леони прямо у меня под носом. На самом деле за два года, прошедших с ее исчезновения, в Берлине мы искали меньше всего. Но потом Леони совершила большую ошибку: она влюбилась в психолога.

— В Яна Мая.

Ира чувствовала, как несвязанные нити постепенно сматываются в плотный клубок.

— Точно. Бедняга до сих пор не знает, во что ввязался. Он вступил в отношения с женщиной, прошлое которой — сплошная ложь. С моей дочерью! Неудивительно, что позже в своих расследованиях он лишь ставил вопросы и не получал никаких ответов. Он хотел жениться на главной свидетельнице обвинения, проходящей по программе защиты свидетелей. Если бы он не растрезвонил везде о своей страстной любви, я бы даже внимания на это не обратил. То, что год назад мы взяли Яна Мая под наблюдение, было глупой случайностью. Мы искали признанного эксперта, который поддерживал бы нас на возможных процессах. Ян был лишь одним из многих психологов, которых мы для этого держали на прицеле.

— И при проверке его данных вы вдруг обнаружили свою дочь.

— Нет. Все было не так. Фауст до этого сам выдал ее мне.

— Этого не может быть, — запротестовала Ира. — Я считаю этого негодяя способным на многое, но все же не на убийство.

— Люди способны удивлять до бесконечности, не правда ли? Будь то собственная дочь или государственный чиновник высокого ранга. Кстати, он потребовал семьсот пятьдесят тысяч евро.

— За вашу дочь?

— Нет. За ее смерть!

— Стоп… — Ира уставилась в экран телевизора. — Вы позволили убить свою дочь прокуратуре?

Шувалов коротко кивнул.

— Я долгое время был уверен в этом. До вчерашнего дня я каждый вечер ложился спать с сознанием того, что моя дочь ушла из жизни в автокатастрофе. Инсценированный несчастный случай, стоивший мне три четверти миллиона евро, в смертельном исходе которого я до сих пор не сомневался. Ведь Фауст предоставил мне недвусмысленное свидетельство.

— Какое?

— Труп Феодоры.

— Вы осмотрели ее тело?

— Фауст устроил встречу в судебной патологии. Мой домашний врач взял слепок челюсти и необходимые пробы тканей. У меня даже есть отпечаток правого среднего пальца — единственного необожженного. Два других специалиста независимо друг от друга позже подтвердили эти данные.

— Так значит, Фауст в самом деле приказал убить вашу дочь!

— Я так и думал. До сегодняшнего утра, когда я, ничего не подозревая, включил радио, а Ян Май задает несколько вполне правомерных вопросов. Почему, например, в акте вскрытия отсутствовали данные о беременности? Почему фотография оказалась подделкой, как мне подтвердил господин Вагнер после интенсивного допроса? — На лоб Мариуса набежали озабоченные складки, словно он обнаружил ошибку в годовом балансе. — Одержимость Яна Мая вызвала у меня законные сомнения. А я ненавижу сомнения. В моем бизнесе они смерти подобны. А что, если Леони действительно еще жива? Что, если Фауст обвел меня вокруг пальца и моя дочь завтра будет давать показания против меня?

— Но как это удалось Фаусту? Так жива Леони или нет? — спросила Ира, затаив дыхание.

— Это вы мне скажите. Я сначала выяснил, действительно ли моя дочь была беременна. Для этого мы провели небольшую беседу с контактным лицом Леони — одной старой дамой, которая жила этажом ниже Леони на Фридбергштрассе. Как ее звали, господин Вагнер?

Человек с треугольным лицом снова оторвал голову Дизеля от стола и привел главного редактора в сознание. Мариус повторил свой вопрос.

— Ее имя мне пока не приходит в голову. Или уже. Я так думаю… — Дизель выплюнул кровавый сгусток в направлении Шувалова.

— Да вы брызжете слюной в разговоре, милейший. Но мне кажется, вы хотели сказать «Марта». Она уже была достаточно старой, но все еще числилась в платежных ведомостях государства. Неплохая идея. Кто станет подозревать, что семидесятитрехлетняя дама участвует в программе защиты свидетелей? Она была единственным доверенным лицом Леони. Та рассказала ей и о ребенке. Просто удивительно, сколько всего могут сообщить люди, если им поближе показать шариковую ручку.

— Зачем вы все это нам рассказываете? — поинтересовалась Ира.

— В первую очередь для того, чтобы вы никогда не предприняли попыток обратить это против меня. Для этого я принял меры. Но главным образом потому что я, в свою очередь, хочу узнать от вас, где скрывается моя дочь.

— Не имею представления, — ответила Ира. — Почему бы вам не спросить у Фауста?

— Этот добрый человек чуть ли не бегом покинул свою виллу. Так что мы по крайней мере смогли без помех снять данные с его компьютера. Он, кажется, не слишком технически подкован. Мы нашли фотографии Леони в мусорной корзине его электронной почты. Голосовые сообщения дают основание предположить, что наш прокурор собирается отправиться за границу частным чартерным рейсом. Это лишь вопрос времени, когда мы его перехватим. До этого момента мне бы очень хотелось знать, что он поведал вам во время беседы на крыше радиостанции, фрау Замин.

— Совсем ничего. Я не играю в его команде. На тот случай, если вы не поняли: меня отстранили от переговоров, и я официально освобождена от них! Мне последней он доверил бы подобную информацию.

— Возможно. Я вам даже верю. Однако мне хотелось бы действовать наверняка. — Он придвинул ей пустой стакан. — Лучше всего, если вы закажете у меня еще что-нибудь на скорую руку.

— Зачем?

— Там, куда мы сейчас все вместе отправимся, долгое время нечего будет пить.

Шувалов открыл бутылку без этикетки и наполнил стакан для виски до краев.

— Я бы с удовольствием предложил водку с моей родины, но уверен, что вы предпочтете что-нибудь покрепче. — Он осторожно подвинул ей стакан. — Соломенный ром, восемьдесят процентов. Вам надо отпить, а то расплещете по пути.

Словно это было сигналом побудки, охранник позади Иры встал со своего места, перекинул через плечо Дизеля и пошел к дверям.

 

4

 

«Всего минута, — подумал Гетц и вынул оружие. — Они могли уйти только минуту назад». Он осторожно толкнул ногой открытую дверь в свою квартиру и бесшумно проскользнул внутрь, хотя совершенно точно знал, что пришел слишком поздно. Здесь больше никого не было. Иру похитили.

Он вспомнил, сколько времени прошло с тех пор, как он ее покинул, подумал о том моменте, когда он вернулся в здание МСВ и хотел еще раз позвонить Ире, чтобы извиниться. Он воспользовался ее напряженной ситуацией и допустил, чтобы она зашла слишком далеко. На третьем звонке он как раз находился в холле и ожидал лифта. Когда она не подошла и сработал автоответчик, он сразу же развернулся и поехал обратно на Фридрихштрассе. Он опоздал: дверь была взломана, комната пуста.

Гетц опустился на софу, оплата которой, как и остальной обстановки, была просрочена, и начал размышлять, как ему теперь действовать. Он должен был поставить в известность командный пункт. Но, если он это сделает, Штойер прикажет ему вернуться. Он мог потерять не только этот шанс, но и занимаемую должность, проигнорировав приказы вышестоящего и забрав подозреваемую из-под ареста.

Мобильник, вибрировавший перед ним на стеклянном столике, показал входящий звонок. Командный пункт. Штойер. Они его уже искали.

Гетц принял решение. Выбора у него не было.

 

5

 

Настоящая преисподняя располагалась всего в нескольких шагах. Короткий путь, который Ира проделала на подгибающихся ногах, через четыре метра заканчивался неопрятной кухней в заднем помещении трактира.

— Вас не интересовало, как вообще выживают в городе эти маленькие магазинчики? — поинтересовался Шувалов, набирая восьмизначный цифровой код у алюминиевой двери. Ира услышала гидравлическое шипение, и следом клацанье замка. — Самые дешевые лавки с барахлом в самых дорогих районах? Бутики, где персонала больше, чем клиентов, и задрипанные забегаловки, вроде этой?

Подручный Мариуса распахнул дверь и кинул в комнату Дизеля, висевшего у него на плече, как свернутый ковер. Ударившись о пол, главный редактор закашлялся.

— Я объясню, — бодро сказал Шувалов, как маклер, демонстрирующий новому клиенту сдаваемые в аренду помещения. — Некоторые из этих мест принадлежат мне. И, как это часто бывает в жизни, настоящая идея предприятия раскрывается лишь со второго взгляда. В данном случае эта комната.

Ира покачнулась и должна была сразу же за что-нибудь схватиться, после того как она кинула взгляд внутрь. Но она готова была скорее упасть, чем принять руку Мариуса.

— Что это? — задыхаясь, спросила она, хотя ей, собственно, было все равно, поскольку она ни при каких обстоятельствах не переступила бы порога этой комнаты. Она была пуста, как помещение на стройке. Ни стола, ни стульев, ни отопления — не было ничего, что могло отвлечь глаза от этого мрачного узора, равномерно покрывавшего пол, потолок и все стены.

— Я называю это «комнатой воспоминаний».

Мариус забрал у Иры стакан и подтолкнул ее в помещение. Она была слишком измучена, чтобы сопротивляться этому. Уже через два шага она споткнулась о собственные ноги и прислонилась к стене, чтобы не потерять равновесие. Теперь, когда она прикоснулась к ней, узор показался еще тошнотворнее. Вся комната была оптическим обманом, заставлявшим вошедшего почувствовать, что он попал внутрь засасывающего водоворота.

«Белая пытка», — ударило Ире в голову. В кругах специалистов этот метод пытки еще называли сенсорной депривацией. Обычно преступнику при этом закрывали глаза, уши, рот и нос, пока он со связанными руками часами должен был стоять на коленях. «Белая пытка» была любима зарубежными тайными службами еще и потому, что не оставляла следов на теле, а Шувалов, кажется, сделал этот метод еще более утонченным. С одной стороны, он хотел устроить ей заключение в изоляции, а с другой — подвергал оптической десенсибилизации с помощью этой невыносимой окраски стен.

— Вряд ли нужно упоминать о том, что здесь, внутри, вас никто не услышит, как только я снова закрою дверь. Кроме галогенового прожектора на потолке, возможно, немного резкого, нет ни тока, ни газа, ни воды. Ваши мобильники, разумеется, также не работают. Я оставляю только воздух для дыхания. — Мариус взглянул на потолок. — Но не пытайтесь ломать себе ногти. Мелкая решетка вентиляции опломбирована, и, кроме того, туда не пройдет и мизинец.

— И надолго?

— Вижу, фрау Замин, вы поняли, в чем тут дело. Каждый раз, когда мои собеседники не хотят реагировать на обычные методы убеждения, я привожу их сюда, в «комнату воспоминаний». Смена обстановки часто творит чудеса. И спустя короткое время наступает такое положение дел, которое мне по душе. — Мариус усмехнулся. — До сих пор не разберусь, в чем здесь дело: в экстравагантной обстановке или в отсутствии воды. Теперь понимаете, почему я предложил вам напиток на дорожку?

Мариус осторожно поставил на пол стакан, из которого Ира сделала лишь глоток.

— Ах да, и последнее: обычно я прихожу раз в неделю и приношу с собой небольшое угощение. Правда, сейчас время поджимает, так что я кое-что придумал, чтобы подстегнуть вашу способность вспомнить.

Ира услышала звук, в котором, казалось, звукооператору ужасов удалось акустически сконцентрировать всю суть физической боли. Колеблющиеся синусоидальные звуки на частотах почти за пределами человеческого восприятия вторгались в болевые центры Иры так, словно ее уши были болезненным, воспаленным зубным каналом, на который попадали волны звуков проржавевшей бормашины зубного врача.

— Я снова приду завтра утром, — сказал Шувалов, и эти пять слов оказались приятным разнообразием.

У Иры уже после нескольких секунд акустического террора возникло ужасное чувство, как будто она постоянно жует алюминиевую фольгу. Даже Дизель снова очнулся и скривил покрытое кровавой коркой лицо.

— Если к этому времени вы не скажете мне, где я могу найти Леони, я забуду вас в «комнате воспоминаний».

Смех Мариуса над этой глуповатой игрой слов резко прервался, едва за ним защелкнулся замок.

 

6

 

Ира стояла под решеткой вентиляции и тщетно искала возможность закрепить на ней пояс своих брюк. Стальные прутья располагались плотно, как у мелкого гребня. Кроме того, потолок был слишком высоким, а Дизель вряд ли сможет поддержать ее, чтобы она могла здесь повеситься. Она на мгновение зажмурила глаза, чтобы не видеть узора стен, который порождал состояние, подобное тому, какое бывает после ЛСД. Однако это только усилило действие лавины звуков.

Затем она взглянула на стакан, стоявший на полу у двери.

«И зачем только я оставила коробочки с семенами дома? Зачем я вообще вышла сегодня из своей квартиры?» — думала она в отчаянии. Ира задрала свою футболку и уже в который раз заткнула уши ее краями. Безрезультатно. Эти звуки отдавались в костях. Ужасные вибрации превращали грудную клетку и череп в резонансные полости.

Ира сползла по стене и схватила стакан. Увы, она столько всего вынесла за это время, что высокоградусное содержимое вряд ли сделает ее сонной, а тем более бесчувственной. Несмотря на это, она сейчас смогла бы выпить его залпом. Она уже собиралась приступить к этому, как из другого угла комнаты Дизель пробормотал что-то невнятное, обращаясь к ней.

— Что?

— Не пейте! — задыхаясь, проговорил он еще раз.

— Думаешь, это отрава? — спросила Ира в надежде, что таким образом она положила бы всему этому быстрый конец.

— Нет, это наше единственное спасение.

Дизель подполз к ней и осторожно взял стакан у нее из рук. Он смотрел на него так, словно это была драгоценнейшая реликвия, дрожащими руками бережно опуская стакан на пол.

— И что теперь? — спросила Ира.

— А теперь тебе придется раздеться.

 

7

 

При всех психических мучениях «белая пытка» имела по крайней мере одно положительное воздействие: Дизель снова очнулся.

— Нижнее белье тоже? — спросила Ира.

Она стояла посреди комнаты, оставшись в трусиках и бюстгальтере. Дизель был лишь в мятых «боксерках», и уже один вид его татуированного торса стоил того, чтобы он снял футболку. Теперь Ира уставилась на колышущееся море огня вокруг пупка главного редактора, чтобы на несколько секунд избавиться от вида окружающей обстановки.

— Свое привлекательное белье можешь оставить при себе, мы ведь не настолько хорошо знакомы, — заявил Дизель, ухмыльнувшись и ощерив выбитые зубы — Шувалов не церемонился.

— Я все еще не пойму, что это даст? — спросила Ира, в то время как Дизель поливал высокоградусным ромом узел одежды у своих ног.

— Прошу прощения за напиток, но клянусь, приглашу тебя на целую бутылку, если нам удастся свалить отсюда.

Дизель полез в карман брюк и вынул коробочку спичек.

— Никогда не выхожу из дома без своих рабочих инструментов, — прокомментировал он, снова улыбнувшись.

— Скажи мне, что ты на самом деле собираешься делать?

— Костер. Что же еще?

Дизель чиркнул первой спичкой. Безуспешно. Он взял вторую.

— А что, если твой план не сработает?

— Доверься мне. Над нами находятся офисы, магазины и даже квартиры. Я четыре года проработал в этом комплексе, пока не перешел на радио. Здесь чрезвычайно чувствительная противопожарная сигнализация. Из-за меня даже дважды вызывали пожарных, только потому, что я курил в офисе.

— Но кто тебе сказал, что это помещение связано с комплексом?

— Никто.

Пламя загорелось на Ириных брюках и уже проело дырку на футболке Дизеля. Как обычно при возгорании в закрытых помещениях, здесь тоже быстро начал распространяться дым.

— А сколько времени пройдет, пока пожарные отреагируют на сигнал? — закашлялась Ира, подумав, что, пожалуй, было бы разумнее оставить хоть клочок ткани для дыхательной маски.

— Ну да, в этом-то и вопрос, — задыхаясь, проговорил Дизель.

Дым вызвал слезы в глазах Иры, так что она едва могла его видеть. Кроме того, в комнате с каждой секундой становилось темнее, поскольку все больше частичек копоти осаждалось на галогеновом светильнике.

— Что ты имеешь в виду?

— Как я уже сказал, противопожарные устройства очень чувствительны. Часто бывает ложная тревога.

«И так же часто ее игнорируют», — подумала Ира.

Язык пламени вырвался из вороха одежды вверх, вероятно, Дизель носил в своих джинсах и другие горючие материалы. Жара теперь была почти так же невыносима, как и вызывавший кашель дым, и Ира не знала, что что лучше: задохнуться или сгореть.

 

8

 

В то же самое время в трех часах езды на машине от Берлина Тереза Шульман развешивала в подвале свежевыстиранное цветное белье, так что не могла ни видеть, ни слышать той опасности, которая приближалась к ее маленькому сыну.

Она предполагала, что он в саду, за ветхим деревянным домиком, который раньше служил для садового инвентаря и в котором теперь обитали кролики, пока температура снова не опустится ниже нуля. Тогда Терезе, хочешь не хочешь, придется терпеть их в кухне своего загородного дома. На самом же деле маленький Макс сейчас сидел у края бассейна и рассматривал покрывавший его брезент так, словно открыл новый вид животного.

Макс находился в «кофеиновом возрасте». Так Тереза описывала своим подружкам нынешнюю фазу поведения своего пятилетнего сына, когда хотела сказать, что он не может усидеть на месте и трех минут, если только это место не двигается с захватывающей дух скоростью по кругу и не является «американскими горками». Ее муж Константин был отцом-перестраховщиком, он с самого рождения своего единственного сына удалил все источники опасности в своем обозримом и ухоженном семейном быту. И сегодня не было ни плохо закрепленных штепсельных розеток, ни острых углов и краев на уровне головы ребенка, а содержимым домашней аптечки врач в Конго мог бы обеспечить целую деревню. И все же даже отец не мог свести к нулю весь риск для жизни. Пока Макс не умел плавать, он не должен был в одиночку приближаться к бассейну. Это Константин вдолбил и Терезе. Правда, при этом забыл объяснить, как ей одновременно вешать белье и следить за чересчур активным сыном, если только не брать его на поводок.

Тереза закрепила прищепками последнюю вещь, еще раз нагнулась проверить, не осталось ли чего-нибудь в барабане машины, и удивилась, что вдруг стало очень тихо.

Не то чтобы до этого было шумно. Но какие-то звуки, которые она до этого, очевидно, воспринимала на уровне подсознания, вдруг пропали.

Она посмотрела на серый подвальный потолок, как будто могла сквозь него заглянуть в гостиную.

«Боже мой!»

Хотя она ничего не видела, не слышала, не унюхала, она почувствовала опасность. Макс! Женщина бросилась вверх по каменной лестнице и распахнула дверь в холл.

«Где ты?»

Она не хотела кричать, ведь тогда ей пришлось бы признаться себе, что это длилось больше, чем несколько минут. Она быстрым взглядом окинула кухню. Ничего! Обернулась, выглянув через окно веранды в сад. Макса там не было. Все, что она могла видеть, — вдавленное полотно брезента, покрывающего бассейн.

И тут она услышала пронзительный звук звонка и сразу поняла свою ошибку. Звонок раздался не в ее сознании. И это не Макс был в опасности, а кто-то другой, кого она не знала.

Звук прекратился. Она поспешила в гостиную и увидела Макса. Непостижимо, как он мог так далеко дотянуться, чтобы достать до телефона.

Он держал его в обеих ладошках, и Терезе показалось, что его пухлые губки движутся как в ускоренной съемке.

— Алло? — услышала она его голос, прежде чем смогла отобрать у него трубку.

— Я слушаю «Сто один и пять», а теперь отпусти заложника! — выпалила она в трубку.

Теперь она могла говорить громко. Теперь надо было орать, если все еще можно было исправить.

После того, как на том конце провода положили трубку, гудки напоминали издевательский смех и кровь в ушах Терезы стучала им в такт. Ей стало плохо.

Кто это был?

Она уставилась на табло телефона. Про себя отметила короткий, легко запоминающийся номер с кодом Берлина. Неужели это и был тот сумасшедший, из-за которого Константин звонил с работы? Из-за драмы, которая сейчас разыгрывалась в Берлине и даже здесь, в Йене, повергала людей в панику? Ее взгляд перешел к телевизору, немые картинки на экране которого подсвечивали гостиную. Она нажала на зеленую клавишу своего телефона, услышала гудок и начала набирать номер.

Неужели это был психопат с радио? И он действительно сказал это, прежде чем положить трубку: «Слишком поздно»? Нет, не может быть.

Она задержала дыхание, моля об избавлении. Но ей все-таки не повезло. Раздался голос автоответчика, принося ей мрачную уверенность.

— Это ваше любимое радио «Сто один и пять». К сожалению, сейчас все линии в студии заняты. Пожалуйста, попробуйте перезвонить позже.

Тереза опустила трубку и сразу же спросила себя, кого она сейчас убила.

 

9

 

Ее ребро сломалось, как сухой сук. Ира почти желала, чтобы оно воткнулось в ее прокуренные легкие. Тогда день наконец закончился бы, и ей не пришлось бы пережить транспортировки на спине сотрудника спецподразделения.

Когда она снова пришла в себя, ее покрасневшее лицо закрывала кислородная маска, а врач «скорой помощи» делал ей инъекцию. Она осмотрелась и узнала лицо Гетца, который держал ее за руку. Дверцы машины «скорой помощи», в которую ее вкатили на носилках, еще стояли открытыми. До нее доносилась какофония дорожных шумов, приказов по рации и яростных обрывков разговоров.

— Где Дизель? — спросила Ира и повторила, сорвав маску с лица. Внезапно она испугалась того, что эксцентричный редактор мог не пережить всего этого.

— Его уже увезли, — тихо ответил Гетц. Он пропах дымом, значит, это он выломал дверь и вытащил их из преисподней.

«И при этом сломал мне как минимум одно ребро».

— У него тяжелые повреждения, и, вероятно, как и у тебя, отравление дымом, но он выкарабкается.

Последние слова командира отряда потонули в приступе кашля Иры. Санитар снова надел ей кислородную маску, которая, однако, оставалась на месте лишь в течение двух вдохов.

— Как вы нас нашли? — спросила она, хрипя.

Все, что она могла вспомнить, был треск циркулярной пилы, которая проделывала дыру в алюминиевой двери. Потом боль, когда Гетц взвалил ее на спину и вынес из «комнаты воспоминаний».

Гетц объяснил, как он обнаружил, что ее похитили. От возврата в квартиру к распахнутой входной двери до звонка руководителя операции.

— Мне ведь надо было что-то говорить Штойеру, — прошептал он. Он наклонился так близко к ней, что со стороны могло показаться, что он хочет ее поцеловать. Для Иры его теплое дыхание было самым приятным ощущением за сегодняшний день. — Я солгал, что ты сбежала, и таким образом получил возможность отдать приказ определить твое местонахождение с помощью пеленгации мобильника. Сигналы с твоего мобильного телефона я приказал посылать мне прямо в служебную машину.

— Но он же не работал в этом застенке, — произнесла она.

— Верно. Сигнал внезапно оборвался. Но до этого мы ограничили район поисков площадью в половину квадратного километра. А когда именно из этого сектора поступило сообщение о возгорании, мы смогли локализовать твое местонахождение.

«Значит, этот сумасброд действительно спас нам жизнь своей безумной акцией», — подумала Ира, не зная, плакать ей или смеяться.

— Что с Китти? — задала она следующий вопрос. Самый важный.

— Об этом мы поговорим, когда ты отдохнешь, — попытался успокоить ее Гетц, но на этот раз даже сломанное ребро не могло больше заставить Иру лежать.

— Тихо! Мы должны доставить вас в больницу! — остановил ее врач «скорой помощи».

— Зачем? — поинтересовалась она и стряхнула руку Гетца, который хотел ей помочь.

— Чтобы лечить вас, обследовать, насколько тяжелы повреждения органов, чтобы…

— Это все можно отложить, — прервала Ира перечисления растерянного медика и выдернула капельницу из руки. — У меня есть собственный тест.

— Что, простите? — спросил врач в полнейшем замешательстве.

Ира повернулась к нему.

— Посмотрите сюда. У меня глаза налиты кровью?

Он покачал головой.

— Значит, можно продолжать, — сказала Ира, передвинулась к выходу из машины и ринулась по металлическим ступенькам вниз.

 

10

 

— Выглядишь ты действительно скверно, — первым нарушил молчание Гетц.

Крупная операция пожарных частей парализовала движение и на Курфюрстендамм, и теперь они на служебной машине пробирались в объезд по направлению к центру.

— Ничего не могу поделать. Это вы выдали мне эти дешевые шмотки, — лаконично отвечала Ира.

Ее сунули в этот зеленый полицейский тренировочный костюм, в которые спецподразделение вообще-то одевало преступников, захваченных при аресте голыми во время сна или задержанных в борделе.

Со своего места рядом с водителем Ира взглянула на дорогу. Потом медленно открыла бутылочку новалгина, которую дал ей с собой растерянный врач «скорой помощи». Ей ни в коем случае нельзя было терять драгоценное время в больнице на бессмысленные обследования, из которых она не узнает ничего такого, о чем бы уже не знала. Того, что ее конец близок.

— А теперь что? — поинтересовался Гетц.

Она устало посмотрела на него. Уже начали проявляться побочные действия новалгина.

— Теперь мы должны спасти Китти. И сделаем это через Фауста, — ответила она ему. — Он — ключ.

Гетц поднял правую бровь, но, казалось, не слишком удивился. Он обогнал медленный грузовик и остался в левом ряду.

— Сначала расскажи, что там случилось. Кто хотел тебя убить?

— Мариус Шувалов. — Ира вкратце рассказала, о чем ей поведал шеф украинской преступной группировки Берлина.

— Леони жива, поэтому Шувалов хочет убить Фауста. А тот нанял самолет и покидает страну. Значит, нам нельзя терять времени, — закончила она.

— Я должен отвезти тебя в участок. — Гетц смотрел на нее краем глаза. Озабоченная складка пересекла его лоб. — Или в больницу. Но ни в коем случае в другое место.

— Я знаю, — выдохнула она.

Он и так уже многим рисковал ради нее.

— Почему бы нам просто не позвонить в студию и не рассказать Яну все, что мы знаем? — предложил Гетц.

Ира ответила, не глядя на него:

— Потому что у нас нет доказательств. Ни фотографий, ни телефонных номеров. У него нет оснований нам верить. Нет. — Она осторожно покачала головой. — Он хочет видеть Леони в студии. Насколько я поняла его характер, он не удовольствуется даже тем, если мы позовем Леони к телефону.

Она скривилась. Грудная клетка с каждым вдохом болела все сильнее, и Ира чувствовала себя так, словно незримая тяжесть прижимает ее тело к сиденью. Потом она осознала, что эта тяжесть имеет имя: страх.

— Ты мне все еще не сказал, как там Китти, — продолжала она, даже не пытаясь говорить спокойно.

Она хотела включить радио, но Гетц удержал ее.

— Хорошо, — ответил он и сжал ее ладонь.

— Но?

— Но он внес изменение, когда тебя украли.

— Что случилось?

У Иры так пересохло в горле, что она с трудом могла внятно выговаривать слова.

— Ян отпустил шестерых заложников.

Шестерых? Почему именно столько? Почему не всех?

— Кто еще там остался?

В его глазах она прочла ужасный ответ.

«Господи…»

— Мы предполагаем, что он больше не мог держать их всех под контролем в студии, — объяснил он. — Заложники больше не хотели участвовать в спектакле, после того как появились убитые. Возможно, он хотел предупредить бунт и в последнем раунде сыграл на «все или ничего»: объявил, что или отпустит заложников, или убьет их всех.

— А почему же тогда Китти все еще в его руках?

Ира нервно скребла этикетку на бутылочке с обезболивающим.

— Потому что последний Casch Call сработал лишь наполовину.

— Что это значит?

— Сначала трубку взял маленький мальчик, прежде чем мать смогла отобрать ее и назвать правильный пароль.

— Не может быть.

— Херцберг хотел поговорить с сумасшедшим, но сначала не мог даже пробиться в студию. Когда Ян наконец взял трубку, последовали долгие отговорки, потом он все же выпустил заложников. Но, поскольку мальчик подпортил все дело, все-таки удержал Китти как залог для следующего раунда. — Гетц смущенно поскреб затылок, словно сам был злонамеренной стороной в этой игре, а не носителем печальных вестей. — Мне очень жаль.

Ира сглотнула. Ее усталость вдруг как рукой сняло.

— И что он собирается с ней делать?

— Что тебе сказать? — Гетц на секунду отвел взгляд от трассы, и печаль в его взгляде доставила Ире большую боль, чем сломанное ребро.

— Он опять выставил ультиматум? — глухим голосом спросила она.

— Да, — хрипло ответил он. — У нас есть пятьдесят минут. Потом будет играть окончательный раунд. Если до этого времени мы не представим никаких доказательств того, что Леони жива, он снова начнет звонить по телефону. — Гетц на секунду замялся, а потом продолжил: — Но не по Берлину. А по всей Германии.

«Он повышает степень сложности».

— Все должно получиться, Ира, — успокаивал ее Гетц, — если кто-нибудь ответит правильно, он отпустит Китти, а потом сам застрелится, — тихо пробормотал он.

Гетц сам должен был признать, насколько мала вероятность осуществления такого сценария, и умолчал о том, что психопат уже на последнем, едва не завершившемся неудачей раунде звонил куда-то в Тюрингию.

При почти сорока миллионах телефонов по всей Германии шансы на выживание у Китти были почти равны нулю. Ира снова потянулась к радио. На этот раз ей удалось нажать кнопку. На «101 и 5» как раз звучала музыка. Silbermond. Она проигнорировала неодобрительный взгляд Гетца.

— Значит, Штойер был прав? Это оказалась инсценировка? — спросила она.

— Предположительно да. Заложников еще допрашивают. Но, кажется, это подтверждается. Все гости студии, за исключением сотрудника UPS, знакомы между собой. Хотя лжезаложники еще отрицают сговор, но свидетельства ведущего Тимбера и его продюсера подтверждают это.

«Мерседес» приблизился к развязке за Кауфхаус дес Вестен к Урании.

— К сожалению, это не просто безобидное балаганное представление, как мы уже знаем. Он убил Штука и Онассиса.

Чем ожесточеннее Гетц вспоминал об операции, тем сильнее было беспокойство Иры за Китти.

— Существует лишь одна возможность спасти мою дочь, — нарушила она короткое молчание. — Нам надо в аэропорт. Задержать Фауста.

— Как это сделать? И в какой аэропорт? Частные самолеты могут вылетать как с Темпельхофа и Тегеля, так и с Шенефельда. — Он ткнул пальцем в большой указатель у дороги, который указывал направление ко всем трем аэропортам. — Как ты себе все это представляешь? За такое короткое время? Даже с мигалкой нам едва ли удастся проехать через город.

— А разве ты не можешь разослать запрос о розыске?

— Ну конечно. А лучше всего полностью заблокировать все три аэропорта. И на каком основании? Ира Замин, которая вообще-то должна сидеть под арестом, получила интересную информацию лично от Мариуса Шувалова. И поэтому я не отправил ее в участок, а вместо этого мочусь на влиятельного главного прокурора? — Он хлопнул своей лапищей по рулю и рывком увеличил скорость. — Кроме того, как это осуществить? Ведь у частных машин нет официальных списков пассажиров, которые мы могли бы просмотреть. А мы теперь знаем, что Фауст — мошенник. Мастер обмана. Он дал Леони новое лицо и скрыл от глаз мафии в Берлине. Он не будет регистрироваться под своим именем. Человек, отменяющий программу защиты заложников…

— Что ты сейчас сказал? — лихорадочно перебила его Ира. — Повтори.

— Что? Что он воспользуется другим именем.

— Нет, что-то насчет мошенника.

— Да. Он всех водит за нос.

— Вот именно. Едем обратно.

— Что значит «вот именно»?

— Это наш последний шанс. Сколько нам потребуется, чтобы добраться до Райникендорфа?

— Учитывая движение? По городскому автобану? Как минимум полчаса.

— Тогда поезжай так быстро, как только сможешь.

Иру, пристегнутую ремнем, швырнуло вперед, когда Гетц резко затормозил. Волна боли прокатилась по верхней части ее тела. Две машины, ехавшие следом, одновременно начали гудеть.

Гетц взглянул на нее и угрожающе выставил свой толстый указательный палец перед ее лицом.

— Ты понимаешь, чего от меня требуешь? Я должен отказаться от всего, над чем работал годами? От должности командира спецназа, от жалованья и, не в последнюю очередь, от своего достоинства? Я сейчас на грани увольнения.

Ира молчала. Она не знала, что на это ответить. Гетц прав. Он и так уже слишком многим пожертвовал для нее.

— Моя квартира не оплачена, за последний год мне не везло в игре. Я по шею в долгах и не могу позволить себе потерять работу.

— Я знаю.

— Прекрасно, но ты ведь знаешь и то, как я к тебе отношусь. Только, если я сейчас действительно должен сделать это для тебя… — теперь он почти кричал, — …то хотелось бы, к черту, быть посвященным в твой проклятый план. Что ты задумала?

Ира закрыла глаза. Потом с дрожащими губами все ему рассказала.

Двадцатью секундами позже «мерседес» с мигалками мчался по автобусной полосе в направлении городской автострады.

 

11

 

Вилла времен грюндерства у озера Хайлигензее, построенная в 1890 году, находилась под особой защитой службы охраны памятников. Классическая усадьба из пятнадцати комнат, с незапятнанно-белым фасадом, с высокими окнами свинцового стекла и обширной крытой галереей с башенками и эркерами, нависавшей над нижними этажами подобно венцу, лишь недавно была полностью отреставрирована.

Но той любовной самоотдачи, с которой владелец этого участка ухаживал за ним, Ира с Гетцем сегодня почти не заметили. Едва они вступили на усыпанную гравием дорожку к дому, просвистела первая пуля, разбив красноватую терракотовую вазу прямо рядом с ними.

— Значит, он в доме, — пробормотала Ира и, пригнувшись, последовала за Гетцем.

Профессионал-спецназовец уже достал и снял с предохранителя свое оружие. Они сошли с дорожки и зигзагами пробежали по парку. Две сосны и мощный клен давали лишь относительное укрытие на пути к изогнутой каменной лестнице, ступени которой вели на переднюю террасу.

Однако, кто бы ни стрелял в них из комнаты с эркером под самой крышей, стрелком он был неважным. Ира еще дважды услышала характерный треск «беретты». Но обе пули зарылись в землю в метре от них.

Гетц колебался недолго, уже на бегу стреляя по стеклянным дверям веранды.

— Оставайся внизу, — крикнул он, не оборачиваясь к Ире.

«Даже не надейся», — подумала она и прыгнула следом за ним через разбитые стекла в гостиную. Гетц уже устремился в холл, а оттуда дальше, по широкой деревянной лестнице наверх. Лазерный прицел его оружия скользил по дорогим произведениям искусства, которые висели на стенах или стояли в стенных нишах с приглушенным освещением.

Ира удивилась тому, как Гетц хозяйничает, отбросив всякую осторожность. Не проверяя все помещения по отдельности, он сразу рванул на три этажа вверх, к тому, кто находился под крышей. Лишь перед дверью в комнату, из которой раздавались выстрелы, он занял позицию: встал параллельно стене, плечом к дверному проему, с оружием, поднятым на уровень головы, направив его дуло в потолок. Другой рукой он сделал предупреждающее движение Ире, которая приближалась к нему сзади.

— Подожди, — крикнула она ему, но просьба запоздала.

Гетц со всей силы ударил сапогом, и темно-коричневая дверь лакированного орехового дерева с треском распахнулась.

— Бросай оружие, — проорал Гетц.

Его лазерный прицел уперся в лоб главному прокурору. Фауст пустым взглядом посмотрел на своих незваных гостей.

— Ах, это вы, — сказал он.

Это прозвучало почти как извинение. Словно он ожидал кого-то другого, для кого, собственно, и был подготовлен этот прием с выстрелами.

Ира могла видеть лишь верхнюю часть тела и правую руку Фауста, в которой он держал пистолет. От пупка и ниже его скрывал старинный бидермайеровский стол, за которым он сидел. Помещение, вероятно, было чем-то вроде кабинета или библиотеки. В открытое окно, откуда Фауст стрелял, падал теплый свет вечернего солнца, освещая комнату так хорошо, что Ира могла разглядеть обстановку. Темные полки поднимались от паркетного пола почти до потолка, давая приют бесчисленным книгам, пронумерованные и отмеченные параграфами кожаные корешки которых указывали на их юридическое содержание.

Ира чувствовала себя здесь несколько неуместно со своими стоптанными спортивными туфлями и большим не по размеру тренировочным костюмом.

— Я сказал: бросить оружие.

— Нет, — уверенно произнес Фауст и покачал седой головой. Он оперся локтем о поверхность стола и прицелился в Иру. — Если хотите, чтобы я это сделал, вам придется меня застрелить.

— Он этого не сделает, — сказала Ира и попыталась не обращать внимания на оружие, которое было направлено ей в живот. — Не сделает, пока вы не сообщите нам, где находится Леони.

— Она мертва.

— Нет. Я видела ее фотографии. На восьмом месяце беременности. Они были из этого дома. С вашего жесткого диска.

— Ах, Ира, — грустно вздохнул Фауст. Его правое веко дрожало. — Вы, собственно, знаете, что сегодня уничтожили?

— Что же? Наверное, ваше запланированное бегство в Южную Америку? Куда вы дели семьсот пятьдесят тысяч евро, которые получили за Леони?

Фауст смотрел на Иру так, словно она обращалась к нему на иностранном языке.

— У меня рак печени, — сообщил он ей.

— И это дает вам право продавать главных свидетелей?

— Вы не понимаете, совсем ничего не понимаете, — повысил голос Фауст. Тонкая нить слюны вылетела у него изо рта и повисла на подбородке. — Как вы можете быть настолько умной, чтобы искать меня здесь, и все же настолько глупой, чтобы не понимать причин, Ира?

— Вас очень легко разгадать, Иоганнес, — презрительно ответила она. — Фокусник никогда не меняет своих трюков. Вы спрятали Леони прямо перед носом ее отца и думали, что и с вами это сработает. После того как мафия сегодня обыскала вашу квартиру, посчитали, что здесь пока безопасно. Заказанный чартерный самолет должен был лишь навести ищеек на ложный след.

— Хорошо рассуждаете, снимаю шляпу! — поздравил Фауст. — Я обманул даже своего шофера, отвязавшись от него на Восточном вокзале. Если потом его спросят, он ответит, что я оттуда отправился поездом за границу или поехал в аэропорт.

— Но что бы это вам дало? Вы же не можете оставаться здесь надолго. Самое позднее завтра все всплыло бы.

— Этого бы мне хватило.

— Хватило бы для чего? Для вашего плана с Леони?

При первых словах, произнесенных Гетцем, Ира вздрогнула. Она была так сосредоточена на Фаусте, что больше совсем не обращала внимания на него.

— У нас меньше двадцати минут до начала следующего раунда. Так что скажите наконец, где она?

— Она в безопасности, — ответил Фауст. Потом повторил еще раз: — В безопасности. Известно ли вам, Ира, что вы ее сегодня уничтожили? Если Леони умрет, это будет ваша вина.

 

12

 

— Вы алчный навозный червь! — Ира больше не могла сдерживаться. Она смахнула волосы со лба и сжала кулаки. Она сейчас с удовольствием перепрыгнула бы через стол к Фаусту и набросилась бы на него. Теперь же ей не оставалось иного выхода, как наносить ему словесные удары. — Вы предали и продали Леони. Ничего не говорите мне о том, кто виноват. Я знаю, что она была главной свидетельницей и находилась под защитой. И все же потом вы поняли, что можете на ней заработать большие деньги. Как вы это сделали? Позвонили лично Шувалову и предложили ему сделку?

— Ира, подумай о Китти, — предупредил Гетц. — Еще семнадцать минут.

— Он прав. — Слабая улыбка заиграла на старческих губах Фауста. — Вы впустую тратите драгоценное время на ошибочные домыслы. Я, возможно, карьерист, но не злодей.

— Правда? Тогда докажите это сейчас и скажите нам, где Леони?

— Ира, я мог бы сделать это лишь в том случае, если бы мы были одни.

— Что это значит?

Ира посмотрела сначала на Фауста, потом на Гетца, который сделал шаг вперед и встал в зоне обстрела, заслонив собой Иру.

— Ты держишь нас за дураков? Мне выйти, чтобы ты мог застрелить ее? Ну-ка, старик, оставь игры. Где Леони?

— Ира, внимательно следите за моими словами. — Фауст говорил так, как будто Гетца рядом не было. — Я не продавал Леони. По крайней мере не так, как вы думаете. Она была моей важнейшей свидетельницей. Вы же знаете, что через два дня должен начаться процесс. Когда год назад мы выяснили, что Мариус Шувалов ищет психолога и при этом, как нарочно, проверяет Яна Мая, мы поняли, что очень скоро он установит личность Леони. Так что мы составили рискованный план. Я предложил Мариусу сделку: смерть его дочери в обмен на три четверти миллиона евро. Но с самого начала мы, конечно, не собирались убивать ее. Немного времени прошло бы, прежде чем Шувалов сам сделал бы дело. Так что это была секретная акция, о которой Леони узнала лишь тогда, когда она уже вступила в действие. Я устроил автокатастрофу и организовал ей тайное убежище за границей. Там она могла в безопасности родить ребенка. Катастрофа была инсценирована прекрасно, с фотомонтажом из архивных фотографий и трупом неизвестной бездомной из морга. Даже вскрытие было театром. Один из патологоанатомов судебной медицины увлекается фокусами. Подручные Мариуса лично взяли образцы бездомной. Патологоанатом затем просто незаметно поменял пакет, в котором находились зуб, образцы тканей и отпечаток среднего пальца Леони. Это сработало. Чтобы защитить Леони, или Феодору, как ее зовут на самом деле, от ее отца, все должно было быть безупречно. Лишь тогда Мариус мог поверить в то, что его дочь мертва и что ему нечего бояться процесса.

— Но почему Леони не дала знать Яну? — поинтересовалась Ира.

Вся эта история была логична сама по себе, но все же казалась ей какой-то нечистой.

— Но она сделала это. Леони позвонила ему. Прямо в день предполагаемой автокатастрофы. Примерно через тридцать минут после нее. Она хотела сказать ему, что после рождения их общей дочери вернется и что он не должен беспокоиться. Но ведь именно это он должен был делать. Его скорбь должна была быть настоящей, чтобы успокоить Мариуса. Ян Май являлся единственным фактором риска. Поэтому в его разговоре с Леони я устроил помехи на линии и позаботился о том, чтобы она не искала дальнейших контактов с ним. Для этого я заставил ее поверить, что Ян был истинной причиной того, что нам пришлось отправлять ее за границу. — Теперь Фауст показался Ире еще более усталым. Словно он был игрушкой, у которой почти села батарейка. Но по его напряженной осанке она поняла, насколько важно для него рассказать эту историю.

— Я просто утверждал, что Ян выдаст ее Мариусу. Таким образом мы добились того, что она никогда ему больше не позвонила. Разумеется, после процесса я бы все объяснил.

— Но до этого вы сделали все, чтобы разрушить жизнь Яна Мая! Вы лишили его даже лицензии на работу!

— Он задавал слишком много вопросов. Как уже было сказано, он оказался единственным источником риска. — В его глазах снова сверкнуло что-то от прежнего высокомерия. — Здесь речь идет не только о Яне Мае и Леони Грегор. Выигранный процесс против Мариуса Шувалова разорвет кольцо преступлений и спасет тысячи жизней.

— Не верю ни единому вашему слову. Вы сделали это не из любви к ближнему, а для себя. В конце концов, вы украли деньги и находитесь в бегах.

— Я не бежал. И из денег я не взял ни цента.

Она проследила за его взглядом и только теперь увидела желтую парусиновую сумку у письменного стола.

— Разумеется, я взял плату от Мариуса. Вы же не думаете, что ему не показалось бы странным, если бы я убил его дочь бесплатно? Это часть плана. Еще раз говорю: у меня рак печени. Что мне делать с семьюстами пятьюдесятью тысячами евро? Мне осталось максимум пять месяцев. И я хочу прожить их вблизи немецких врачей, а не в деревенской больнице на боливийском побережье, тем более что я не знаю ни слова по-испански.

— Минутку. — Ира склонила голову набок, словно от этого могла лучше слышать. — Но ведь тогда Леони должна вернуться в Берлин?

— Да, конечно. Через два дня. Все устроено. Я хотел усыпить бдительность ее отца и мафии, все это святое семейство, уверенностью, и тогда… — Он раскрыл кулак своей левой руки, как распустившийся цветок. — Через три дня Леони выступила бы, организация Шувалова была бы разбита, а Ян счастливо соединился бы со своей невестой. Теперь понимаете, что вы натворили? Вы и этот влюбленный идиот с радиостанции? В своих отчаянных попытках найти Леони вы вывели мафию на ее след. Процесс провален. Моя жизнь кончена.

— Почему же тогда вы не скажете нам, где спрятали Леони?

— Если я это скажу, ее убьют. Мучительно!

— Уже погибли люди, — возразила Ира. — Сколькими еще вы хотите пожертвовать? В смертельно рискованной ситуации находится моя дочь, и он через несколько секунд убьет ее, если вы не скажете, куда отвезли Леони. Знаете, что я думаю? Вам дела нет до Леони. Вы боитесь лишь за себя самого. Иначе не предприняли бы всего, чтобы заставить террориста замолчать. Вы хотели штурмовать студию, прежде чем Ян Май слишком много расскажет или я слишком много узнаю о Леони. Прежде, чем сомнения Мариуса подтвердятся. При этом вам надо было всего лишь снять телефонную трубку, чтобы прекратить эту драму с заложниками. Леони сейчас могла уже сидеть в самолете на Берлин, и никто бы не умер. Но вы этого не сделали. Из страха, что «массажист» со своими кислотными перчатками сорвет на вас свою ярость только за то, что вы взяли деньги.

Веки главного прокурора дрогнули, и он вдруг показался невероятно усталым.

— Да, это верно. Я боюсь. Конечно. Но именно по этой причине бегство никогда не рассматривалось. — Он сглотнул. — Как видите, у меня еще целы все волосы. Я отказался от химиотерапии. И знаете почему? Я очень боюсь болей. Но, судя по тому, как обстоят дела, все оставшиеся пути ведут меня к мучительному концу. Либо я дожидаюсь, пока морфий потеряет свое действие. Либо Мариуса. — Он снова обратился к Гетцу: — После того как вы все обо мне узнали, вы не изменили своего мнения?

— О чем именно?

— Вы сейчас застрелите меня?

— Нет.

— Тогда я сделаю это сам, — сказал главный прокурор.

И пустил себе пулю в лоб.

 

13

 

Осталось всего десять минут.

Ира бросилась к письменному столу и проверила пульс Фауста. Прокурор был мертв.

«Это неправда. Господи, прошу, пусть это будет неправда». Как мантру, снова и снова повторяла она эту немую мольбу до тех пор, пока ей самой не пришло в голову прервать этот бесконечный замкнутый круг. Она открыла ящики письменного стола. Ничего. Лишь обычный канцелярский хлам, несколько документов и аксессуары для курительной трубки.

Как сквозь туман, она отметила, что Гетц по рации разговаривает с командным пунктом операции. Вероятно, он вызывал «скорую помощь».

«Подумай хорошенько. Почему он не сказал тебе, где находится Леони? Это же лишено всякого смысла».

Зачем ему защищать ее после своей смерти? Ее мысли крутились только вокруг этого момента.

«Почему он не выдал местопребывания Леони? Он его не знал? Нет, тогда бы он сказал об этом. Так почему он промолчал? Может быть, потому, что…»

Она прижала обе ладони к вискам.

«Минуточку. А может быть, он сказал?»

Ира огляделась. На нижней полке стеклянной витрины располагалась стереоустановка. Она подбежала к ней, повернула рычажок и включила радио на полную громкость.

«101 и 5» была на радиостанции 1. Как раз середина классики мотауна.

— Что ты задумала? — Гетц вопросительно взглянул на нее.

Она подошла к нему, прикоснувшись пальцем к его губам. Потом схватила за рукав и притянула к себе.

— Боливия не имеет выхода к морю, — прошептала она.

— Что? — Он глянул на нее так, словно она потеряла рассудок.

— Там нет побережья. Понимаешь? Фауст сказал, что он не хотел бы кончить жизнь в больнице на боливийском побережье, не зная ни слова по-испански.

— Значит, он ошибся.

— Нет. Подумай. Он заметил, что сказал бы нам, но мы не одни. Думаю, он боялся того, что помещение прослушивается Мариусом. Он не хотел говорить откровенно. Но он дал нам намек.

— Ты не помнишь, как странно он говорил о мафии? Назвал ее святым семейством. На испанском это звучит как Sagrada Familia. Это…

— А Барселона расположена на берегу!

Гетц отложил рацию и положил обе руки ей на плечи.

— Проклятье, но как нам найти там Леони? Это ведь один из самых крупных городов Испании! А у нас только… — он посмотрел на часы, — …только семь минут.

Как угрожающее подтверждение этого, песня на радио стала постепенно затихать.

— Вспомни, Гетц, — взмолилась Ира. — Что еще тебе бросилось в глаза? Что еще дал нам Фауст в качестве знака? — Теперь она больше не шептала. — Он что-нибудь сказал, сделал какой-нибудь жест, указал на что-нибудь? Он…

Гетц и Ира переглянулись. Потом оба посмотрели в угол комнаты.

На желтую парусиновую сумку.

 

14

 

Пограничник уже во второй раз изучал ее новенький американский паспорт с помощью своего считывающего устройства. У всех остальных, прошедших контроль до нее, это не продолжалось так долго. Сьюзен поменяла руку, на которой несла маленькую Майю, и улыбнулась молодому парню. Вообще-то он выглядел вполне милым, если закрыть глаза на крупный прыщ между бровей и красные точки на шее, которые свидетельствовали о неумелом обращении с дешевыми одноразовыми бритвами.

Никакой реакции. Вместо того, чтобы ответить ей улыбкой, служащий впился глазами в поддельный паспорт, словно это было уведомление об удержании из его маленькой зарплаты. Потом схватился за телефонную трубку.

Что случилось? До сих пор не было никаких проблем с документами. Они были безупречными. Кроме того, она ведь собиралась всего лишь в Швейцарию, а не в Багдад.

Пока человек дозванивался в какой-то офис аэропорта Эль Прат, он поочередно сравнивал фото Сьюзен с ней самой. Она могла представить, какой сумбур царит в его голове. Что-то в ней бросилось ему в глаза, и он, казалось, не мог это правильно оценить. Пограничник пожал плечами. Очевидно, к телефону никто не подходил.

С коротким вздохом он протолкнул ей паспорт под щитком прозрачного стекла и мрачно кивнул следующему в очереди.

«Что бы это значило»? — удивленно спросила себя Сьюзен и пошла дальше. Табличка с объявлением обращала внимание пассажиров на ужесточившиеся требования к безопасности. Если они имеют при себе ноутбук, то его надо вынуть из сумки. Женщинам и мужчинам в сапогах рекомендуется поставить их на ленту для просвечивания. Сьюзен не пришлось делать ничего подобного. На ней были легкие сандалии из ремешков, которые подчеркивали изящные щиколотки. А ее ручная кладь состояла из Майи на руках, сумки с детскими вещами, мобильника и ключа в правом кармане брюк. Он должен был подойти к ячейке камеры хранения на центральном вокзале Цюриха, в которой лежало описание маршрута к убежищу и имя нового контактного лица. Квартира на Плайя де Каталунья и ее прежний доверенный в Барселоне уже отслужили свой срок.

Женщина, стоявшая перед ней, тоже летела с ребенком. Маленький мальчик в футболке с динозавром был примерно лет пяти. Его мать крепко сжимала его руку, словно они стояли у кассы супермаркета и ей приходилось следить, чтобы он не положил без спроса сладости на ленту кассы. Малыш обернулся и улыбнулся Майе. Сьюзен поцеловала своего младенца и погладила нежный пушок на его головке. При этом стоящий перед ней мальчик увидел ее лицо, и его взгляд мгновенно изменился. Его улыбка погасла и сменилась открытым удивлением. Сьюзен быстро обернулась. Оглянулась на паспортный контроль. Потом снова на мальчика в футболке с динозавром, которого мать уже увлекала дальше.

«Что здесь происходит? — снова спросила она себя. Малыш смотрел на нее с таким же выражением, как до этого служащий на паспортном контроле. — Что-то с моим лицом? Что-то со шрамами?»

Ей срочно нужно было зеркало.

Подошла очередь Сьюзен, она положила сумку на ленту, а ключ — в зеленый пластиковый лоток.

— Нет, — кратко ответила она на вопрос толстой испанки за аппаратом для просвечивания багажа. — Ничего другого нет.

Теперь она могла идти, но вдруг поняла, почему тот пограничник так долго изучал ее паспорт. И почему мальчик в футболке с динозавром все еще показывал на нее пальцем, пока мать, не обращая на него внимания, вела его к выходу на вылет.

Сьюзен видела собственное лицо без всякого зеркала: на экране телевизора. Он висел над кассой в магазине дьюти-фри, прямо напротив контроля. Текст под кадром гласил: «Donde esta Leoni Gregor?»

Сьюзен как в трансе прошла процедуру личного контроля. Следуя указаниям скучающей блондинки с рыжими перышками в волосах, она ставила ноги поочередно на маленький серый табурет, при этом ни на мгновение не отводя взгляда от беззвучного экрана.

«Где находится Леони Грегор? Кто знает эту женщину?»

Вспыхнул номер. А потом в правом углу экрана появилось то, чего Сьюзен больше никогда не желала видеть. Фотография человека, о котором она грезила, еще будучи Феодорой Шуваловой. Которого любила больше, чем себя, уже нося имя Леони Грегор. И из-за которого ей сейчас приходилось скрываться под американским именем Сьюзен Хендерсон, чтобы не умереть из-за его предательства. Она увидела фотографию своей самой большой любви и одновременно злейшего врага. Отца девочки, лежавшей у нее на руках. Яна Мая.

— Кажется, бэби, тут кто-то жаждет с тобой поговорить, — сказал шалопайского вида юнец, джинсы которого без ремня держались на бедрах.

Он ухмыльнулся ей, проходя мимо со своими смеющимися друзьями. Только теперь она заметила, что уже прошла контроль и направлялась к магазину дьюти-фри. Действительно, мобильник в ее руке звонил.

Первым ее импульсом было не отвечать.

Лишь два человека знали этот номер. Трое, если считать новое контактное лицо в Цюрихе. Но на экране мобильника не высветилось ни одно из этих имен.

Она снова взглянула вверх, на телевизор, на экране которого все еще красовался ее портрет. Только текст под ним изменился. Теперь там было что-то о захвате заложников на одной из берлинских радиостанций. Она спрятала телефон, который уже давно не звонил, продолжая читать срочное сообщение бегущей строки. Там говорилось, что есть несколько погибших. И что Ян Май — извращенный убийца. Что он звонит людям наугад и убивает заложников. И что он разыскивает ее.

«Меня? Откуда он знает, что я еще жива?»

Только сегодня утром Фауст дал знать, что ради собственной безопасности она снова должна переехать. Плановое мероприятие. А в остальном все в порядке.

А теперь Ян Май ищет ее через международное телевидение? И убивает невинных, до тех пор пока не найдет? Об этом ей ничего не сказали.

«Возможно, это даже хорошо, что я не знаю номера, с которого звонили, — подумала она. — От Фауста и его людей, очевидно, в любом случае не узнать всей правды».

Она поспешила к туалетам, закрылась в кабинке и набрала единственный номер на своем мобильнике с пометкой «Пропущенные звонки».

 

Отправить