Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Пока Ян набирал первые цифры номера, который он выбрал для следующего раунда своего извращенного варианта русской рулетки, Китти поставила рацию на самый слабый звук и так медленно, как только могла, выползла из своего укрытия. Дверца из пожелтевшего пластика слегка скрипнула, но это точно не было слышно сквозь толстую дверь студии, к которой она приникла, встав на цыпочки. Китти злилась на себя из-за разговора с матерью. Лучше бы она вообще с ней не говорила. Или просто сказала бы правду!
С ужасом она заметила, что стекло двери в радиостудию запотело от того, что она стояла к нему слишком близко. Она отодвинулась, чтобы ее дыхание не выдало ее. Туманное облачко на стекле таяло медленно, и она молилась, чтобы Ян в эту секунду не посмотрел на дверь кухни. Она рискнула кинуть на него быстрый взгляд и успокоилась. Террорист, опустив голову, стоял у телефонного аппарата. Он набрал последнюю цифру, и некоторое время ничего не происходило. Как будто он набрал заграничный номер.
Но потом компьютер связи, кажется, заработал. Пункт управления нашел наконец правильное соединение. Послышались жалобные гудки.
«Правда. А что, если ты никогда больше не сможешь поговорить с ней и правда о Саре никогда не будет сказана?»
Китти подавила эту мысль и начала считать гудки.
Раз.
Два.
Она представила себе, как где-то кто-то сейчас неуверенно берется за телефонную трубку. Может быть, мужчина. В автомобиле? Или в своем офисе? Коллеги собрались у его письменного стола. А возможно, звонок придет к домохозяйке. Она сидит дома, в гостиной, пока ее муж еще раз пытается вспомнить правильный пароль.
«А что, если трубку снова возьмет кто-нибудь, кто ответит неправильно? Кого он тогда выберет следующей жертвой?»
Китти попыталась сосредоточиться, но не знала, на чем, и поэтому снова пустила свои мысли в свободный полет.
«А что, если на этот раз удастся? Кого он отпустит? Беременную? А что будет, если ответит автоответчик? Станет ли это смертельным приговором для заложника? И почему я не сказала маме правду?»
Поток ее мыслей прервался с пятым звонком. Со снятием трубки. И с первыми словами на том конце провода.
Ира и Гетц стояли перед временной копией студии в большом офисе командного пункта и едва отваживались дышать. Оба были в наушниках, в которых могли слышать разговор. По какой-то причине на всем этаже были выключены громкоговорители. Набор — звонок — сняли трубку. Еще несколько часов назад банальные телефонные звонки воспринимались каждым как безобидная часть шумового фона цивилизованной повседневности. Теперь же они потеряли свое невинное значение и превратились в пугающих посланцев смерти. В наушниках они приобретали к тому же еще большую, ощутимую почти физически напряженность, которая становилась невыносимой. Наконец трубку сняли.
— Я, э… я слушаю «Сто один и пять», а теперь отпусти заложника.
Наступило облегчение. Безграничное.
В тот самый момент, когда на командном пункте поднялось ликование, по Ириному телу разлилось почти незнакомое ощущение счастья. В последний раз она чувствовала что-то подобное, что-то столь же живое после рождения дочерей. Она хотела сохранить это чувство. Смеющееся лицо Гетца, поднятые кулаки служащих в большом офисе и свои слезы радости — ей хотелось сохранить их в своей памяти навечно.
Но три простых слова террориста вернули ее к реальности.
— Это был тест.
Ирин смех умер. Ее надежды рухнули, как пирамида консервов, из которой вынули не ту банку.
Тест!
Теперь она знала, что подразумевал под этим Ян. Почему он спросил ее, может ли ей доверять. Почему были выключены все громкоговорители. Почему они все были в наушниках.
Обратная связь!
Она медленно развернулась на сто двадцать градусов по часовой стрелке. Ее взгляд бродил по письменным столам, некоторые из них все еще были покрыты защитной пластиковой пленкой. За какими-то все еще сидели многочисленные незнакомые люди. Перед включенными компьютерами и с наушниками меньшего размера, чем у нее. Гораздо меньшего. Так называемыми headsets. С их помощью можно было слушать и… говорить.
— Проклятье, Гетц, что вы сделали со звонками?
Руководитель команды, который только что хотел обнять одного из коллег, вздрогнул, словно от удара.
— Я… я не знаю. Я за это…
Не дожидаясь окончания ответа, Ира двинулась в направлении офиса Штойера. Проходя мимо одного из письменных столов, она краем глаза заметила кое-что, подтвердившее ее худшие опасения. Форма для ввода данных на мониторе. Все сотрудники, сидевшие здесь, ожидали звонка. Дверь была открыта, и Ира могла еще издали видеть ухмыляющуюся физиономию Штойера.
— Это вы приказали сейчас переключить звонки? — крикнула она ему.
«Проклятье! Ну скажи, что это неправда».
Мысли Иры теперь мчались так же быстро, как и она сама.
— А что вас так собственно волнует? — рассмеялся Штойер, когда она почти влетела в его офис. — Я же до этого лично оповестил вас.
— Вы ограниченный идиот, — выпалила она ему в лицо и удивилась тому, как глухо звучит ее голос.
Когда слезы, стоявшие в ее глазах, превратили гадкую ухмылку рта Штойера в отвратительную гримасу, она заметила, что снова плачет. Она повторила оскорбление, но Штойер, кажется, никак не отреагировал. Напротив, выражение глубокого удовлетворения на его лице даже усилилось.
— Спасибо за то, что вы так откровенно высказались при свидетелях. Теперь дело вряд ли ограничится простой жалобой в порядке надзо…
Его прервал первый выстрел. Второй согнал насмешливую улыбку с лица Штойера и придал его взгляду растерянность, которую он больше не мог подавить. Ира закрыла лицо обеими руками. Штойер дрожащими руками схватил дистанционное управление и включил радио на своем столе.
— Это был тест, — как раз в этот момент повторил жестким тоном Ян. — И вы его не прошли.
Что за ерунда! Ян крепко, как только мог, сжал руку вокруг пистолета который он несколько часов назад отобрал у человека из UPS, и постучал пластиковой рукояткой по микшерному пульту. Безумие!
Пистолет показался ему слишком легким. Почти невесомым. Еще несколько недель назад он принял бы его за муляж. За пистолет-игрушку, с которым запросто можно пройти контроль в аэропорту, и металлодетектор лишь устало пискнет. Но сегодня, после трех недель курса по стрелковому оружию, который давал ему спившийся охранник в моменты просветления, он разбирался в этом куда лучше. Оружие было нетяжелым, но от этого не становилось менее смертельным.
— Что с вами?
Ян поднял голову и не нашелся, что сказать. Ему пришлось улыбнуться вопросу Маркуса Тимбера, что в той ситуации, в которой они все сейчас оказались, было более чем абсурдно.
«Что со мной? Ничего. Немного погорячился. Со мной иногда так случается, что я при захвате заложников несколько нервничаю и могу расстрелять пару человек. Прошу прощения. Глупая привычка».
— Я имел в виду, что было не так в ответе? — уточнил свой вопрос ведущий.
Из-за покрытого коркой присохшей крови носа он напоминал сумасшедшего, который от нечего делать размазал по лицу земляничный мармелад. Из его ноздрей торчали два испачканных тампона из свернутых одноразовых салфеток, которые при каждом слове подергивались.
— Ответ был правильным. А вот отвечавший — нет.
Ян похлопал Флумми по плечу, тот понял знак, включив новую песню. После обоих выстрелов продюсер не сдвинулся ни на миллиметр, уставившись, как в трансе, на какую-то точку компьютерного экрана. Поэтому он был единственным в помещении, кто не знал, кого Ян сейчас поразил.
— Как это называется? — спросил Тимбер, когда раздались характерные звуки барабана величайшего хита Кейт Буш Running up that hill.
— С каких это пор правила изменились? Вы же сказали, что отпустите заложника, если кто-то назовет правильный пароль. Именно так и было.
— Да.
Ян как-то умудрился придать своему положительному ответу отрицательный смысл.
— И что?
Ведущий с вызовом смотрел на него, и Ян снова невольно улыбнулся. Он знал, что никто в студии его не понимает и все считают циничным гадом. Но вид разгневанного Тимбера, распухший нос которого теперь куда лучше подходил к его крепкому лицу, был слишком комичен. А может быть, и нет, и он действительно потихоньку сходит с ума. Возможно, ему стоит принять еще одну из тех овальных пилюль, которые он на случай необходимости сунул в карман своих тренировочных штанов. В данный момент это был единственный предмет его маскарада, который еще оставался на нем.
Он исходил из того, что его фотография в натуральный рост уже высвечивается проектором в центре управления операцией спецназа и что дюжины служащих в эту самую секунду переворачивают вверх дном его виллу в Потсдаме. Необходимость в маскировке теперь отпала.
— А что было не так с этим Casch Call? — поинтересовался Тимбер.
Он произносил каждое слово по отдельности, точно в такт со вспыхивающей красной лампочкой студийного телефона.
Ира!
Ян короткое время раздумывал, стоит ли отвечать на ее звонок. Но все же потом дал знак Флумми. Тот выключил музыку и включил громкую связь.
— Возможно, ничего и не было.
Ира как раз хотела открыть дверь на лестницу, когда Ян после двадцать первого звонка наконец снял трубку.
— Сколько человек ранено? — сразу перешла она к делу.
— А сколько раз я стрелял? — ответил он лаконично.
— Дважды. Значит, две жертвы? Кому-то из них требуется помощь?
— Да! Мне! Мне немедленно требуется кто-то, кто поможет мне найти Леони.
Ира начала шагать через две ступеньки, но сразу заметила, что такую нагрузку на следующие тринадцать этажей она не осилит, и снова замедлила шаг.
— Я знаю и работаю над этим. Но сейчас мне надо знать, кого вы застрелили.
— Ну, возможно, я скажу, если вы мне откроете, что это за надувательство тут сейчас было?
Она быстро подумала над отговоркой, потом все-таки решилась на правду.
— Звонки из студии были перенаправлены.
— Куда?
— В колл-центр. К сотруднику, проинструктированному соответствующим образом, который, разумеется, ответил правильно.
— Ага. И как же мне это удалось выяснить?
Ире пришлось почти силой заставить себя нервно не почесаться, отвечая ему:
— Вы позвонили сами себе. На собственный мобильный телефон.
«Там должно было быть занято. Никаким образом никто не мог ответить. Штойер идиот. Как он мог не предусмотреть такую возможность?»
— Отгадано верно. Ира, как вы расщелкали вопрос на пятьсот тысяч евро? У вас что, есть телефонный джокер?
— Я понимаю ваше возмущение и знаю, вы думаете, что я солгала. Но я не имею к этому отношения. Линиями манипулировали без моего ведома.
— Хорошо, в этом случае я верю. Иначе с чего бы я еще тратил на вас свое время? Вероятно, вы вообще не имеете никакого влияния там, снаружи. Вас даже не посвящают в тактику операции.
— Вы хотели мне сказать, кого застрелили.
Она старалась не обращать внимания на упреки. Ей нужна была информация.
— Никого. — Он помолчал. Потом продолжил: — Пока никого.
— Хорошо. — Ира остановилась, крепко ухватившись за перила и согнувшись вперед, словно хотела достать серые бетонные ступени. — Очень хорошо.
Ее облегчение от хорошей новости, однако, было коротким.
— Но это я сейчас наверстаю, — прошипел Ян. — Прямо сейчас. И на этот раз не удовольствуюсь одной жертвой.
«Разумеется, засранец ты этакий. Ты хочешь наказать меня. Беременной».
Дыхание Иры все еще не успокоилось. Но, несмотря на это, она двинулась дальше. Две голубые цифры в рост человека на унылом бетоне подсказали ей, что она добралась только до тринадцатого этажа.
— Я понимаю вас, — лгала Ира. — Но Сандра Марвински — будущая мать. Она и ее дитя не имеют никакого отношения к тому плачевному положению, в котором вы сейчас находитесь.
— Ха!
Ира сжалась, как будто Ян по телефону плюнул ей в лицо.
— Кончайте свои фокусы. Мать, дитя — вы думаете, что, используя эти слова, остановите меня? Мне уже нечего терять, Ира.
«Мне тоже», — подумала она и в следующий момент едва не упала. Шнурки ее парусиновых спортивных туфель развязались, и она, как неловкая школьница, запуталась в ногах.
— Как я уже говорил, каждые следующие переговоры с вами — пустая трата времени.
Тринадцатый этаж. Цифры были так коряво намалеваны на стене холла, словно архитектор даже представить себе не мог, что кто-то когда-то может выйти на эту мрачную лестничную площадку из элегантных внутренних помещений комплекса МСВ. Ира сделала попытку слабого ответного хода.
— Если вы сейчас положите трубку, то потеряете единственного человека здесь, снаружи, который уж точно вам ничего не сделал.
— Но как раз в этом и проблема, Ира. Вы ничего не сделали. Как тогда с Сарой. Я прав?
Как профессионал, она должна была понимать, что он сейчас взбешен и хочет побольнее ее уязвить. Только Ире в этот момент было не до профессиональной точки зрения. Она сама была возмущена и предпочла не говорить ничего такого, чем бы ее агрессивные эмоции могли ранить.
— Мы ведь с вами связываемся лишь по этой причине, Ира? Потому что вы хотите преодолеть свою травму? Потому что тогда не смогли предотвратить катастрофу с дочерью? Вы хотите сегодня все опять восстановить? Да, думаю, так оно и есть. — Ян рассмеялся. Степень агрессии Иры все возрастала. — Вы ведете переговоры со мной лишь по этой единственной причине. Я для вас не что иное, как лекарство, с помощью которого вы хотите унять свою боль.
Хотя он лишь отчасти коснулся правды, но его слова где-то между пятнадцатым и шестнадцатым этажом задели Иру, как рикошетом. Теперь она больше не могла сдерживаться. Вместо того чтобы остановиться, она снова начала шагать через две ступеньки. Ее распирала ярость. Что же делать? Она намеренно проигнорировала все, чему ее учили о психологически сдержанной тактике переговоров, и заявила открытым текстом:
— Это чушь, Ян. И вы это знаете. Сегодня я не позволю обвинить себя ни в какой ошибке. Я не отвечаю за переключение звонков. Но знаете что? Мне все равно, что вы думаете. Если больше не хотите со мной разговаривать, то, пожалуйста, я обеспечу другого переговорщика. Херцберг уже явно заскучал. Только одно уясните: сейчас я — единственная, кто стоит между вами и штурмовой группой, которая только и ждет того, как бы всадить вам пулю в голову, дождавшись хоть одной вашей ошибки. А это случится, раньше или позже. Пожалуй, раньше. Как только у вас закончатся заложники.
Эти последние слова она произнесла с трудом, а потом ей уже не удавалось подавить приступ кашля.
Она пришла в себя лишь у лифтов на двадцатом этаже. Ее легкие горели, а мышцы бедер онемели от напряжения. Но больнее ее ранили слова Яна: «Вы говорите, что сегодня не сделали никаких ошибок. А что скажете насчет двенадцатого апреля?»
Ира в изнеможении прошаркала к открытой приемной радиостудии, в направлении центра переговоров. Все вокруг нее вращалось.
— Почему я обязана вам об этом рассказывать? — вдруг спросила она. «Почему ты хочешь обязательно говорить о двенадцатом апреля? Что тебе до смерти моей дочери?»
— Почему я обязан снова вам поверить? — прозвучал встречный вопрос.
— Ладно… — Ира прошла мимо двух служащих в форме у входа на радиостанцию, на которых она не обратила внимания. — Тогда заключим сделку. Я расскажу, что сделала моя дочь, а вы оставите в покое Сандру Марвински.
— Неважная сделка. Вам в любом случае нужен кто-то, с кем можно поговорить о Саре. А какую выгоду от этого буду иметь я?
— На одного заложника больше. Я не требую, чтобы вы придерживались собственных правил и кого-то отпускали. Мы просто не засчитаем этот раунд. Так мы выиграем время для поисков Леони, а вы будете иметь в резерве заложника.
Ира вновь подошла к офису Дизеля. Переговорный пункт был пуст.
— Что ж, прекрасно.
— Договорились?
— Нет, еще нет. Сначала мы поговорим о Саре. Потом я решу, могу ли продолжать доверять вам.
Ира выглянула из окна на перегороженную Потсдамер Платц. На зеленой разделительной полосе стояла стеклянная витрина, в которой крутились три плаката. Один рекламировал сигареты. Даже отсюда, сверху, можно было прочесть жирно напечатанное предупреждение: «Курение убивает».
— Ира?
Даже если бы она не была такой измученной и усталой, даже если бы в этот момент у нее оставались силы, она не хотела об этом говорить. Ни о той ночи, когда тайком прочла дневник Сары, чтобы понять хотя бы склонности своей старшей дочери. Мужчины. Насилие. И тоска Сары.
— Вы еще здесь? — неумолимо спрашивал Ян.
Нет, она не хотела говорить об этом. Но, кажется, у нее не было иного выхода.
Единственное, что в нем хоть немного напоминало пилота, было его имя. У Хабихта были валики жира на животе, шея Дэвида Копперфилда (она магическим образом исчезла) и небольшой хохолок волос, который он собирал на затылке резинкой в подобие кисточки для бритья.
— Что ты делаешь здесь, в пампасах? — засмеялся он.
Это была его странная особенность. Хабихт вообще-то смеялся всегда и большей частью беспричинно. Дизель предполагал, что он со своим пилотом гражданской авиации слишком часто летал при недостатке кислорода. А возможно, он был просто сумасшедшим. В это мгновение они оба сидели в офисе Хабихта, в аэропорту Шенефельд. Пилот — за полностью заваленным письменным столом, Дизель — на складном металлическом стуле, таком же удобном, как тележка для покупок.
— Я не хочу об этом говорить, но мне нужна твоя помощь.
Вообще-то Гетц поручил ему посетить водителя машины спасателей, который тогда первым прибыл на место автокатастрофы. Но в больнице «Вальдфриде», где он теперь работал санитаром, отказались дать справку. Его нельзя допустить к господину Вашински, или Варвински, или Ваннински, или как там звали человека, который неразборчиво подписал рапорт о несчастном случае.
— Не-е, кокс через границу я для тебя не повезу! — Хабихт рассмеялся и начал что-то искать на своем письменном столе, смахнув при этом кофейную чашку. — Черт! Милый, это ведь было твое питье! — И засмеялся еще громче.
Дизель спросил себя, разумно ли было с его стороны проигнорировать поручение Гетца и самовольно отправиться в аэропорт. Но если и был кто-то, способный ему помочь, то как раз этот чокнутый перед ним.
— Речь идет о твоей новой радиоигре? Это самое улетное из всего, что я в последнее время слышал на вашей паршивой студии. Сколько он уже укокошил?
Хотя Хабихт уже более семи лет почти каждое утро вел прогноз движения с воздуха, он не хотел считать себя членом команды «101 и 5» и никогда не говорил о «нашей», но всегда о «вашей» радиостанции.
— Ты летал девятнадцатого сентября? — перешел прямо к делу Дизель.
— Да.
— Я имею в виду, в том году.
— Да.
— Ты не мог бы глянуть в своем календаре или спросить секретаршу?
— А зачем? — Хабихт недоуменно взглянул на Дизеля. — У меня девятнадцатого сентября день рождения. И в этот день я всегда летаю.
Хорошо. Даже очень хорошо.
Дизель вынул из внутреннего кармана своей потертой кожаной куртки мятый клочок бумаги, положил его обратной стороной вверх на стол и разгладил.
— У тебя нет карты с несчастным случаем в Шенеберге в этот день?
Хабихт широко ухмыльнулся, обнажив свои на удивление ухоженные зубы.
— Карточка ко дню рождения? — И он звонко рассмеялся над старой шуткой.
Дизель кивнул.
«Карта» было любимым словом Хабихта. Он и еще кучка чокнутых собирали фотографии аварий. Опрокинутый грузовик на кольцевой дороге, сгоревший «гольф» на месте массовой автокатастрофы или велосипедист под трамваем. Чем страшнее, тем лучше. Большинство фотографий изображали санитаров на месте происшествия. Все — приятели Хабихта, которые лишь потому могли так быстро оказаться на месте, что он, как пилот, первым замечал сверху аварии на своей «Цессне». В благодарность он чаще всего получал снимок в качестве трофея. Хабихт делал из них игральные карты, которые наклеивал в альбом, как некоторые — снимки раздевающихся футболистов, и часто обменивался с другими уличными репортерами по всей Германии. Он был не единственным человеком на радио, который лелеял свои чудачества.
— Это не в тот ли день, когда один идиот на ходу высунул голову в боковое окно, потому что у него не работали дворники, а он ничего не видел из-за дождя?
Хабихт развернулся в кресле на сто восемьдесят градусов и уставился на металлическую полку. Поэтому он не мог видеть, как Дизель помотал головой. Этот «идиот» тогда на скорости шестьдесят наткнулся головой на зеркало проезжающей мимо машины.
— Я же знал.
Хабихт снова развернулся, держа в широких ладонях школьную тетрадку. Он распахнул ее на середине. Дизель с отвращением смотрел на наклеенную «карточку». На фотографии санитар тщетно прижимал руки к залитой кровью грудной клетке. Человек был уже мертв.
— Я не эту имел в виду. Я ищу черный «БМВ».
Дизель коротко объяснил ему суть несчастного случая так, как это следовало из акта вскрытия Леони. Хабихт быстро взглянул на него, а потом, смеясь, стукнул рукой по столу.
— Ты ведь больной, Дизель, ты это знаешь? — Он продолжал смеяться, и Дизелю не оставалось ничего иного, как присоединиться к нему. Вся эта ситуация была слишком гротескной. Перед ним сидел пилот с явными отклонениями в поведении, имевший пристрастие к нездоровым фотографиям. И он еще называл его больным человеком! — Наезд? На светофор? Со смертельным исходом? Выгорел? С мертвой женщиной?
Дизель на каждый вопрос кивал головой, в то время как Хабихт снова повернулся к своей полке. Он доставал одну папку за другой, открывал их и в раздражении запихивал обратно.
— Нет, — наконец покачал он головой.
— Исключено?
— Если это случилось в моем городе и на моих улицах, я бы знал.
— Но это было в газетах.
— Там также пишут, что каждая вторая женщина хотела бы иметь секс с незнакомцем, а вот мне еще ни одна не предлагала.
— А что ты на это скажешь?
Дизель вынул из своей куртки бумагу и подтолкнул ему. Это была цветная копия, которую он сделал на радиостанции с фотографии несчастного случая из папки.
— Круто, что ты за это хочешь?
— Это не «карточка», Хабихт. Я хочу знать, что ты можешь сказать об этой катастрофе?
— Без понятия. — Пилот восторженно разглядывал листок в своих руках. — Не знаю. Честно. Но если хочешь, я мог бы проверить.
Теперь смеялся Дизель. Ну ясно. «Проверить» означало показать ее своим приятелям. Неважно. Он может послать им его по электронной почте. Попытка того стоила.
— Но одно я могу сказать тебе точно уже сейчас.
— Что?
— Что это не произошло девятнадцатого сентября. И ни в коем случае в этом месте.
— С чего это ты так уверен?
— Пойдем. Покажу…
С этими словами он встал, и Дизель смотрел, как он идет к выходу. В направлении летного поля.
Ира была твердо убеждена в простой истине: человек тем счастливее, чем больше он может вытеснить. Ее несчастье началось, когда симптомы у ее дочери стали слишком явными, а Ирин механизм «вынесения» отказал.
— Ей было четырнадцать. И я поймала ее в постели.
Ира говорила очень тихо, хотя на переговорном пункте она находилась одна. Это было парадоксально, поскольку в это мгновение ее могли слышать около девятнадцати миллионов человек, куда бы она ни спряталась. Почти каждая крупная радиостанция республики передавала на своих частотах программу «101 и 5». Многочисленные интернет-издания призывали читателей на своих сайтах назвать правильный пароль. Даже немецкоязычное радио Майорки информировало об этом принимающих солнечные ванны отпускников. Ира прогнала неприятную мысль о том, что любое слово ее или Яна скоро подхватят иностранные средства массовой информации.
— Возможно, четырнадцать — это несколько рановато. Но разве в больших городах это не средний возраст для первого раза? — спросил Ян.
— Втроем?
Его комментарием на отрывистую реплику Иры было короткое хмыканье, какое издают мужчины, стоя у открытого капота автомобиля и не желая признать, что не имеют ни малейшего понятия о том, в чем кроется проблема.
— Я всегда считала себя открытой, — объяснила Ира. — Я очень гордилась своими свободными взглядами. В конце концов, мои родители воспитали меня очень свободной. Мой первый друг мог с первого же дня оставался у меня ночевать. Со своей матерью я даже обсуждала проблему оргазма. — Она изменила тон и с каждым словом говорила все быстрее. — Нет, вы не подумайте, что я происхожу из альтернативной семьи хиппи, где отец всегда выходит к входной двери голым и с косяком в зубах, чтобы открыть постороннему. Нет. Просто все было свободно и совсем не в том грязном значении, которое это слово имеет в объявлениях о знакомстве. Когда, например, в семнадцать лет я переживала фазу экспериментов, то могла беспроблемно привести на ночь домой подругу. И тогда я поклялась себе, что потом буду так же относиться и к своему ребенку. И, когда у Сары начался переходный возраст, я внутренне чувствовала себя готовой ко всему. К таблеткам, возможно, к лесбийской практике или взрослому другу. Я думала, что смогу справиться со всем.
— Вы ошибались?
— Да. Хотя редко ошибалась до этого.
Ира подумала о том, сколько всего ей придется огласить, чтобы вернуть доверие Яна. Постоянно сменяющиеся партнеры Сары. «Игрушки», которым явно было не место в постели подростка. И ее частые признания за завтраком, что она может прийти к оргазму только через боль.
Если она будет опускать детали, он заметит, что она кормит его общими местами. Или еще хуже: он не поймет ее. И почему-то ей вдруг стало болезненно ясно, как сильно ей хочется наконец быть кем-то понятой.
«Лучше я просто опишу ему свое ключевое переживание, — подумала она. — Момент, когда мне стало совершенно ясно, что Сара безвозвратно ускользает от меня».
— Знаете большую парковку у Тойфельсберга?
— Да. Я бывал там пару раз с Леони. Когда мы ходили гулять в Грюневальд, то иногда оставляли там машину. Там очень красиво.
— Днем, может быть. А вот поезжайте-ка туда ночью, после двадцати трех.
Ира закрыла глаза, и картины воспоминаний постепенно стали более четкими. Как пленка в проявителе, обретали они свои ужасные контуры.
Машины, стоящие в темноте. Слишком много для такого позднего времени суток. Фары ее машины, выхватывающие их из мрака, когда она сворачивает на неровную площадку. Темные фигуры за рулями машин. Мерцание зажигалок. И немного в стороне небольшое скопление людей. Вокруг одного комби. С открытым багажником. А на кузове…
— Я читал об этих местах встреч, — подтвердил Ян. — Я даже один раз побывал там, чтобы убедиться, что это не очередной современный миф. На самом деле в Берлине есть несколько таких мест. Большинство на озерах, таких как Тегель, а сейчас на Тойфельсберг. Или на отдельных площадках отдыха у автотрасс. Существует даже страничка в Интернете, где за деньги можно узнать о самых новых пунктах встреч. Правила игры и ритуалы в таких местах всегда одинаковы. Вы ставите машину; если кто-то проходит мимо, зажигаете в темноте зажигалку; раньше или позже кто-то к вам сядет. Секс быстрый, жесткий и без слов. Ни имен, ни прощаний. Впрочем, я думал, что это только…
— Что? Что там только мужчины? — Ира неуверенно рассмеялась. — Я тоже так думала. Пока туда не пошла моя семнадцатилетняя дочь. Возможно, тогда там было и место встречи «голубых». Но если там и находились одни гомосексуалисты, то как минимум десяток из них сделали этой ночью исключение. Возможно, их было даже больше. Я не могла сосчитать рук. Их было так много, что я смогла узнать свою дочь лишь по кожаным сапогам по колено на ее тонких ногах. — Последние фразы Ира выплевывала в телефонную трубку с отвращением. — Они, как надломленные зубочистки, торчали из багажника наружу. Остальное ее тело было скрыто, как лампочка под гроздьями мошек.
— И что вы сделали? — поинтересовался Ян после короткой паузы, во время которой оба молчали.
— Ничего. Сначала я хотела выйти из машины. Но потом испугалась.
— Мужчин?
— Нет. Сары. Пока я оставалась сидеть в машине и не видела ее лица, я могла убедить себя в том, что…
— …это не доставляет ей удовольствия.
Ира кивнула, как в трансе. Он видел ее насквозь. Не в первый раз она признала, насколько хорош он, вероятно, был в своей профессии, прежде чем стал преступником из-за душевной травмы. Какой матери захочется видеть, что ее дочь предлагает себя стае, как дешевый кусок мяса? Добровольно? Для собственной похоти? Ира не могла это представить. Той ночью она покинула парковку почти бегством. Лишь добравшись до дома, обнаружила на крыле вмятину. Она была в таком шоке, что не заметила, как, отъезжая, задела другую машину. Ущерб оставил ее тогда равнодушной, тем более что озабоченные новоприбывшие не представляли интереса для полиции. А вот внутренние раны оказались невероятно тяжелыми. Она была в отчаянии. Все ее знание человеческой психики дало осечку в конкретном случае, связанном с ее собственной дочерью. Не было справочника, который можно было открыть, и не существовало экспертов, к которым она могла бы обратиться. В своей беде Ира даже подумывала позвонить бывшему мужу. Но после всего того, что она знала о нем, она не была уверена, что он сам не чиркает зажигалкой на какой-нибудь темной парковке. Все же он бросил ее тогда ради несовершеннолетней, когда она была беременна Китти.
— Вы говорили об этом с Сарой?
— Да. Но было уже слишком поздно.
— И что она сказала?
— Немногое. Я неправильно взялась за дело: задавала неправильные вопросы.
«Как при нашем последнем телефонном разговоре», — подумала Ира.
«Ты ведь не будешь принимать таблетки?»
«Нет, мама!»
— Какие вопросы вы имеете в виду?
— Конечно, я искала причину ее поведения. Как мать, я хотела получить этому логическое объяснение. Возникали мысли об изнасиловании. Я прошлась по всем личностям, которые могли вызвать подозрение. Но она все отрицала. Она даже улыбнулась и сказала: «Нет, мамочка, меня не изнасиловали. Но вообще-то да. Есть кое-кто, сделавший мне кое-что. Ты его знаешь. Даже очень хорошо».
— Кто это?
— Я не знаю. Именно это и сводит меня с ума. — «Сводит с ума до такой степени, что мне не хватало лишь колы-лайт с лимоном, чтобы наконец проглотить отраву, которая лежит в моем холодильнике. Но до этого мне еще надо освободить мою младшую дочь вопреки ее воле».
— Она даже сказала, что мне придется это выяснить.
— Повторите точно ее слова.
Ира мельком удивилась просьбе. Но, в конце концов, у нее не было причин не ответить ему.
— Ну, мне кажется, Сара сказала что-то вроде: «Не беспокойся, мамочка. Скоро ты узнаешь, кто со мной это сделал. И тогда все будет хорошо». — Ира сглотнула. — Но хорошо не стало. Становилось только хуже. И я никогда этого не узнала, понимаете?
Некоторое время молчали оба.
Этот момент длился недолго, но его было достаточно, чтобы Ира осознала, как близка она к обмороку. Ее руки дрожали, как у больной болезнью Паркинсона, а пот стекал по лбу крупными каплями.
— Те, кого мы любим больше всего, являются для нас самой большой загадкой, — сказал террорист в ту самую секунду, когда Ира спрашивала себя, принесет ли потом Гетц ей чего-нибудь выпить. Чего-нибудь настоящего.
Она была так смущена внезапным отчаянием, прозвучавшим в голосе Яна, что сделала нечто такое, чего не делала в последние пятнадцать минут. Она открыла глаза.
— Но теперь мы закончили говорить о моей дочери, верно?
— Да, — тихо подтвердил Ян.
Ей пришлось заплатить за это высокую цену. Но это ей удалось: в этом раунде Ян не застрелит заложника.
— Вы правы, — подтвердил он еще раз. На этот раз громче. — Теперь мы поговорим о Леони.
Центр переговоров был пуст. Херцберг и техник-альбинос появились на минутку, но Ира выставила их яростными движениями рук. Неважно, сколько человек слышали ее сейчас, но во время телефонного разговора она должна быть одна. Так было всегда. Она не выносила, когда в комнате находился кто-то еще. Эта причуда не облегчала ей работу. На заданиях ей, вольно или невольно, приходилось мириться с присутствием всей команды. Но в частной жизни она никогда не упускала возможности закрыть за собой дверь, когда кто-нибудь звонил. А это, пожалуй, был личный разговор. Самый интимный из всех, какие она когда-либо вела.
Взгляд Иры упал на тумбочку под столом Дизеля. Она пересекла помещение, продолжая слушать Яна по телефонной гарнитуре.
— Каждый, кто что-то значит для нас в жизни, Ира, остается, хотя бы отчасти, навсегда закрытым от нас. — Его голос звучал задумчиво, словно он обращался к самому себе. Как ученый, который говорит сам с собой, чтобы найти решение проблемы. — Если вы поймете то, что я сейчас расскажу, вы сможете быстрее найти Леони. И, возможно, это даже решит последнюю загадку, которую задала ваша дочь.
Ира воздержалась от комментариев, чтобы не прерывать поток его речи. Кроме того, на время ее внимание отвлеклось. Между коробкой для обуви и бокалом для Miss Wet-T-Shirt в выдвинутом ящике стола стояла початая бутылка виски.
«Возможно, я лишь поэтому и рада, что здесь никого нет, — пронеслось у Иры в голове. — Ведь я знала, что Дизель держит для меня в своем письменном столе».
— Возьмем, например, брак, — продолжал Ян. — Во время своих сеансов я снова и снова убеждался: чем более крепкими являются отношения, тем сильнее тайна их любви. Ничто не утомляет больше, чем история, исход которой уже известен. И ничто не объединяет так, как большие знаки вопроса. О чем на самом деле думает мой партнер? Будет ли он всегда мне верен? Разделяю ли я с ним каждое ощущение, или есть чувства, которые он держит скрытыми от меня? Ведь, если быть честными, на самом деле мы не хотим до конца узнать нашу большую любовь. Лишь благодаря ее тайнам она никогда не наскучит нам… — Он откашлялся. — Поэтому и я думал, что у нас с Леони все получится.
Ира едва не прослушала последнюю решающую фразу, настолько она была занята тем, чтобы открыть бутылку.
— А в чем была тайна Леони? — спросила она.
— Этого я так и не разгадал. Милая, ведь именно поэтому мы сегодня здесь собрались, верно? — Он неестественно рассмеялся. — Но это не значит, что я не пытался. Незадолго до того, как она пропала, я даже выслеживал Леони. Так же, как вы за дочерью на парковку, следовал я за моей подругой по улицам Берлина. Однажды она пришла днем ко мне на практику и хотела со мной пообедать. Это было необычно, поскольку Леони, как правило, не принимает спонтанных решений. Не поймите превратно: она не скучная и не зажатая. Однажды она наполнила спальню моего дома в Потсдаме пеной, потому что хотела представить, что мы любим друг друга среди облаков. Она была незаурядной и удивительной, но до тех пор, пока мы не покидали дом. Публичность или что-то в этом роде вызывала у нее сильный страх. Когда мы с ней договаривались о встрече, она всегда хотела точно знать, где мы встречаемся и какой дорогой пойдем.
— Но однажды она без предупреждения явилась к вам на практику и пожелала сходить пообедать? — спросила Ира.
— Да. От этого мне стало нехорошо на душе. Именно в этот момент я как раз ожидал мать тринадцатилетней пациентки, чтобы объяснить проблему ее дочери, которая, к сожалению, имела не только психологическую природу. У девочки был СПИД.
— О боже, — простонала Ира. Перед ее внутренним взглядом вспыхнуло лицо Сары.
— Короче, спустя две минуты после ухода Леони позвонила мать и перенесла срок встречи. Так что я бросился следом за Леони и почти нагнал ее, как вдруг… — он заколебался, — …вдруг я заметил других.
— Кого?
— Преследователей Леони.
Ира уставилась на бронзового цвета крышку от бутылки виски, которая стояла перед ней на письменном столе. Теперь ей были ясны две вещи: ее дрожащие руки прольют часть скудного содержимого, прежде чем она донесет бутылку до рта, и Ян собирается рассказать ей нечто такое, что способно еще больше усилить ее сомнения в смерти Леони.
— Маскировка на самом деле была отличной. Ну кто бы заподозрил «хвост» в молодой женщине, одной рукой держащей маленького ребенка, а другой — собаку?
— Почему же вы ее заподозрили?
— На самом деле я тоже сперва ничего не понял. Сначала я, вообще-то, не мог сообразить, какой дорогой пошла Леони. Мне же никогда не разрешалось провожать ее домой. Она всегда говорила, что стесняется своей маленькой однокомнатной квартирки в Шарлоттенбурге, в то время как я живу на вилле в Потсдаме. Хотя я снова и снова заверял ее в том, что для меня это не имеет никакого значения, но всегда, с нашего первого свидания, я должен был высаживать ее у здания суда. Позже она почти переехала ко мне и редко ночевала в своих четырех стенах.
— Значит, вы никогда не видели квартиру Леони?
— Ни разу. Но я примерно знал, где она находится, и, когда Леони пошла к Литценбергерштрассе, я подумал, что у нее там какое-то очень важное дело. Но потом она вдруг перешла на другую сторону улицы. Зашла в модный магазин для полных, что было весьма странным при ее-то фигуре. Потом я увидел, как через несколько минут она покинула магазин через боковой выход и снова перешла на другую сторону улицы. А потом опять пересекла улицу. Она вела себя странно, потом вдруг внезапно бросилась бежать. И тогда я это заметил.
— Что именно?
— Женщина, шедшая за ней, оставила ребенка с собакой и кинулась следом за Леони, при этом что-то говоря по телефону. Я все еще стоял, оцепенев от изумления, когда к тротуару подъехала «комби». Оттуда вышел мужчина, и меньше, чем через десять секунд ребенок с собакой сели в машину и уехали.
— И что же вы предприняли?
— Сначала я колебался. В конце концов, мне надо было знать, что здесь произошло. Леони и ее преследовательница уже исчезли в дневной толчее. Но я знал короткий путь в направлении Штутгартер Платц. Я надеялся, что Леони отправится к себе на квартиру и раньше или позже наши пути пересекутся.
— Что потом и случилось.
— Да. Это было чистым совпадением. Я уже отказался от поисков и зашел в одно кафе на лучшей половине Штутгартер Платц.
Ира слегка улыбнулась. «Штутти» была берлинским феноменом. Лишь несколько сотен метров отделяли кварталы старинных жилых домов с жизнерадостными уличными кафе и детскими площадками от самых отвратительных дешевых борделей и забегаловок с танцами на столах.
— Мой обед уже закончился, и меня давно ожидал очередной пациент. Так что я позвонил Леони. И тут меня чуть удар не хватил.
— Что?
— Прямо передо мной телефон взяла совершенно незнакомая рыжеволосая женщина, сидевшая спиной ко мне. Я заметил, что она находится прямо передо мной, лишь когда раздался звонок через стол. Я сразу же положил трубку. Женщина взглянула на экран своего телефона и, должно быть, узнала мой номер. Что-то заставило ее нервничать. Она поспешно положила деньги на стол и покинула кафе, даже ни разу не обернувшись. Я, конечно, заметил это.
— Что? — снова спросила Ира, почти не дыша от напряжения.
— Что она в парике. Поэтому я и не узнал ее, когда вошел туда. Леони, должно быть, тоже меня не заметила. Так что я продолжил преследование. Но теперь это длилось недолго. Через несколько сот метров она свернула на Фридбергштрассе и поспешила к доходному дому с выкрашенным в небесно-голубой цвет фасадом.
— Там, где она жила?
— Да. Я никогда не забуду ее глаза, когда она открыла дверь. Как могут одновременно проявляться любовь, удивление и безграничный страх?
Ира знала, что Ян не ждет от нее ответа, и она продолжала спрашивать:
— Что она сказала?
— Сначала ничего. К счастью, она не рассердилась, хотя я нарушил обещание никогда не навещать ее дома. Поэтому я был счастлив уже тем, что Леони не захлопнула дверь перед моим носом. Она пригласила меня войти. Прежде чем я смог вытянуть из нее хоть слово, она крепко обняла меня и прошептала: «Пожалуйста, не спрашивай ни о чем. Я все тебе расскажу когда-нибудь. Но не здесь. Не сейчас».
— И вы на этом успокоились? «Все же вы хотели жениться на этой женщине», — мысленно добавила Ира.
— Конечно нет. Но у меня же было ее обещание. Она собиралась мне все когда-нибудь рассказать. И разве я раньше не сказал, что тайны — именно то, что нас связывает?
— Вы также сказали, я услышу что-то способное помочь нам в поисках Леони.
— Прежде чем вернуться к своей работе, я вымыл в ванной руки. Леони не ожидала визита. Так что у нее не было причин ни вешать свежее полотенце, ни убирать свой мобильник с зарядки над раковиной.
— И вы просмотрели sms-сообщения?
— А разве в наши дни это не является народной забавой? Конечно, я прочел ее записи, как ревнивый супруг в поисках сообщений от любовника.
— И что?
— Ничего.
— Как ничего?
— На мобильном телефоне было полно данных. Но не было ничего, что я мог бы прочесть. Я не понимал ни слова. Все sms-сообщения были написаны кириллицей.
— И что это значило?
— То, что, если телефон действительно принадлежал Леони, вам, Ира, надо искать русскую.
Звонок прозвучал уже в третий раз. Здесь, у ячеек камеры хранения на Восточном вокзале, он звучал в два раза громче, чем обычно. Фауст смотрел на свой мобильник так, словно мог подцепить от телефона заразную болезнь. «Номер!» — подумал он, схватившись за свою сонную артерию. Она заметно пульсировала. Кроме того, болел увеличенный лимфатический узел между челюстью и шеей, как перед тяжелой простудой.
«Как им удалось выйти на этот номер? Уже сейчас?»
Такой страх главный прокурор в последний раз испытывал, когда после одного профилактического исследования на рак его снова пригласили в кабинет.
«Как план мог выйти из-под контроля? Когда до конца оставалось совсем чуть-чуть?»
Дисплей телефона сигнализировал о получении нового голосового сообщения, и Фауст почувствовал огромное желание шмякнуть мобильник о кафельную стену. Он сейчас не имел сил слушать это. Если новость окажется хотя бы наполовину такой плохой, как он ожидал, то сегодня ему придется впервые воспользоваться содержимым своей ячейки.
«Возможно, это даже еще хуже, чем тогда, с диагнозом моего домашнего врача, — подумал Фауст. — А он дал мне лишь пятнадцать месяцев».
Он подождал, пока мимо него с гомоном прошла группа молодежи. Лишь после того как в пределах видимости никого не стало, он открыл слегка заедавший замок. Обычно ячейки камеры хранения опустошались персоналом вокзала каждые двадцать четыре часа. Но только не номер 729. Третья слева в самом верхнем ряду была тайной ячейкой полиции для передачи денег агентам разведки или для подобных нужд. Но уже примерно в течение года Фауст использовал ее исключительно в своих собственных целях. Благодаря его росту ячейка располагалась как раз на уровне его глаз. Главный прокурор с облегчением вздохнул, после того как, убрав табличку «Не работает», повернул ключ в замке и открыл ячейку. Как и ожидалось, все еще лежало на месте. А почему бы и нет? Замок он поменял. Больше никто не знал, что здесь хранится. Так кто мог забрать отсюда деньги и документы? Конечно, в такой день, как сегодня, могло случиться все что угодно. Исходя из этого он предусмотрительно упаковал все содержимое ячейки в парусиновую сумку, которую принес с собой. И огнестрельное оружие тоже.
Фауст оставил ячейку открытой и поспешил к туалетам. Убедившись, что он один, он проверил план уборки у двери. Бригада уборщиц только что ушла и может появиться снова только через два часа. Фауст выдернул план из металлической рамки и написал на обратной стороне: «Не работает!» Он вынул из сумки моток липкой ленты и зубами откусил полоску и прикрепил ею на дверь временное объявление. Сделав это, он проскользнул в помещение и для надежности запер дверь на четырехгранный ключ, который носил на связке.
На этом закончились первые приготовления. Теперь ему еще нужно было переодеться. Белую накрахмаленную рубашку, как и майку, он положил рядом с раковиной. Затем вынул из сумки первую пачку денег, оторвал новый кусок липкой ленты и закрепил пачку на своем исхудавшем теле сбоку, над паховой областью. Когда он собирался проделать то же самое со второй пачкой, снова зазвонил мобильник. Взгляд на экран успокоил его. Этот человек был неопасен.
— Проклятье, Штойер. Что там у вас еще случилось? — резко спросил он вместо приветствия.
— Ян Май. Он знает, откуда Леони.
— Это я уже слышал. Громко и ясно. По радио!
Фауст взял третью пачку денег. Ему следует поторопиться, чтобы спрятать все содержимое сумки таким образом. Все же это единственный выход. Он ни при каких обстоятельствах не желал, чтобы его шофер видел, как он покидает здание вокзала с такой заметной сумкой. И кто знает, возможно, он даже больше не вернется к своему лимузину. Возможно, ему придется прямо сейчас сесть в поезд. Это зависит от того, какое сообщение послал ему на мобильник корреспондент.
— И тем не менее я верю, что нам пока не стоит беспокоиться, — успокаивал его шеф спецназа. — Я заморозил все расследования. Мои люди ничего не ищут или ищут в ложном направлении. До сих пор нет никаких фактов, только подозрения и предположения.
— Не считайте меня слабоумным, — пролаял Фауст. — Сумасшедший в студии сеет сомнения. А это начало конца. Я говорю здесь не только о процессе, Штойер.
— Да. Это мне ясно. И все же…
— И все же я просто не понимаю, как это могло случиться? Я же до этого четко и ясно сказал этой выпивохе-переговорщице: никаких разговоров о Леони.
Фауст оглядел свое тощее тело и внезапно почувствовал невероятную тяжесть. В какую ситуацию он попал? Вот он стоит здесь полуголый, изнуренный болезнью, как наркоман, скрываясь в вонючем вокзальном сортире. В разгар приготовлений к бегству. И все лишь потому, что Штойер испортил дело на месте. Собственный нелепый вид разозлил его еще больше. Фауст пришел в ярость и теперь уже вообще не заботился о своей, в остальном такой отточенной, манере выражаться:
— Извольте, пусть эта Ира Замин ставит на уши весь город рассказами о своей шлюхе-дочери. Даже если это возбудит хоть сучку в собачьей конуре. Пожалуйста! Мне все равно! Все это можно прекрасно распространять. Но хотя бы еще одно слово о Леони Грегор — это чересчур, Штойер. И вы знаете почему!
— Да.
— Итак, что вы думаете делать теперь?
— Надеюсь, через час мы управимся.
— Времени больше не осталось. Вы должны начать штурм раньше.
— Я… я… — Штойер запнулся. Наконец он тяжело вздохнул. — Я посмотрю, что можно сделать. Просто не хочется приступать к этому, пока хорошенько не отработаем захват. Еще один такой провал, как до этого, и мне конец.
Фауст вздрогнул, когда кто-то снаружи дернул дверь туалета. Он поспешил управиться с последними пачками. К счастью, для трех четвертей миллиона евро не требовалось большой поверхности тела.
— Ну и прекрасно, — сказал он, когда пытающийся вторгнуться наконец пошел искать другой туалет. — У вас есть выбор, Штойер. Или Ира, или Ян. Выбирайте сами. — Он снова надел майку. — Один из двух. Неважно кто. Неважно как. Но заставьте его молчать.
Пробная попытка прошла хорошо, и все же у Гетца возникло плохое предчувствие. Причина состояла в том, что реальной стрельбы не было. И совсем иное дело — сломать покрытие пола, бросить в студию с заложниками ослепляющую шоковую гранату и одним-единственным выстрелом в шейный отдел позвоночника поразить вооруженного убийцу. Эбонитовая пуля не должна ни убить Яна, ни пролететь мимо него, только парализовать. Иначе исчезновение пульса или действия самого преступника могут завершить катастрофу. Кроме того, существовала еще проблема с шумом. До сих пор было неясно, как можно заглушить звуки сверления. В конце концов, предстояло сначала продырявить полметра железобетона под студией с девятнадцатого этажа, а лишь потом — деревянный цоколь, на котором была построена вся студия. А проделать это без шума не удавалось.
Гетц стоял перед офисом Штойера на командном пункте, чтобы обсудить как раз эту проблему, но тут завибрировал его мобильник.
— Дизель, у меня сейчас нет времени.
— Не кладите трубку… а-а-а… меня сейчас вырвет…
— Что? — Гетц был вдвойне озадачен. Во-первых, тем, что голос Дизеля звучал очень странно. Как будто болезненно. Кроме того, он слышал шум пропеллера на заднем плане. — Где это вы?
— В Цессне, семьсот метров над Берлином. Но это к делу не относится. Гораздо важнее… О боже мой!
На заднем плане Гетц услышал сумасшедший смех и чей-то голос, который крикнул: «Мертвая петля». Потом он мог бы поклясться, что Дизеля действительно стошнило.
— Я снова здесь, — прохрипело из мобильника спустя несколько секунд.
— Ну так в чем там дело? — раздраженно спросил Гетц. Он видел, как Штойер с убийственно серьезной миной разговаривал по телефону за своим письменным столом, и гораздо охотнее узнал бы, чем сейчас занят руководитель операции. Но, возможно, Дизель, против ожидания, что-то раскопал.
— Могу дать вам гарантию: Леони Грегор не попадала ни в какую автокатастрофу девятнадцатого сентября. И тем более в «БМВ», которое на фотографии из папки.
— Откуда это известно? Вы говорили с санитаром?
— Нет, с ним я не встретился.
— Вы тоже не слушаетесь, — рассердился Гетц. Очевидно, здесь никто не делает того, что должен.
— Вы еще помните фотографию машины? — допытывался Дизель.
— Минутку.
Гетц подошел к свободному письменному столу и, набрав пароль, открыл папку с состоянием расследований на данный момент. С удивлением он отметил, как мало появилось новых данных за последние часы. Чем они все это время занимались?
— Она сейчас передо мной.
— Хорошо. Обратите внимание на край дороги. На самом переднем плане фотографии. Что вы там видите?
— Припаркованные машины?
— Верно. И именно это является доказательством.
— Чего?
— Того, что фотография — фотомонтаж. Девятнадцатого сентября была среда. Как сегодня. Я как раз пролетаю над этой улицей, и Хабихт убедил меня: каждую среду здесь строят. И мне это видно.
— Кто такой Хабихт? И что там строят?
— Хабихт — пилот самолета радио «Сто один и пять». И я говорю о киосках ярмарки. Среда — ярмарочный день. И, кто бы ни сделал эту фотографию, он это проморгал. Ошибся, понимаете? В этом месте и в это время нельзя припарковать машину. Должно быть, это архивные фото, которые смонтировали вместе.
С опозданием в четыре минуты под взбешенными взглядами Штойера Ира с Гетцем поспешили в конференц-зал на срочно собранное специальное совещание руководства операцией.
Это невероятно! То, что Гетц сообщил ей о выводах Дизеля, было немыслимо.
— Как и шеф команды, мы все сегодня спешим, так что, господа, немедленно начинаем.
Она устало отметила, что Штойер сознательно проигнорировал ее, обращаясь к собравшимся. Ира была единственной женщиной в затемненном конференц-зале. Рядом с ней и Гетцем за длинным столом матового стекла, во главе которого восседал руководитель операции, сидел небритый ассистент Штойера, забракованный руководитель переговоров фон Херцберг и еще двое служащих.
— Я хочу вкратце познакомить вас с новейшими данными расследования. После этого я расскажу всем о следующих логических ходах.
Штойер пользовался маленьким устройством дистанционного управления, которое в его волосатой лапе казалось крошечной зажигалкой. Видеопроектор, вмонтированный под крышкой стола, с тихим жужжанием высветил на стене фотографию. Ян Май. По всей вероятности, официальное фото для прессы, относящееся к лучшим дням психолога.
— Наше расследование вначале фокусировалось на двух аспектах: преступник и заложники. И здесь Ястреб проделал просто исключительную работу. — Он кивнул обоим сотрудникам, которых Ира видела впервые. Они сидели ближе всего к Штойеру, у самого конца стола. Отражающийся от стены свет проектора наложил на их лица красно-синие цветные пятна. Из-за этого они чем-то напомнили Ире персонажей мультфильма. Она назвала их Том и Джерри.
— А что же насчет Леони? — спросила она. — В этом направлении вы не работали?
— Так. — Штойер закатил глаза, разозленный тем, что его речь прервали. — Мне казалось, что уже все предельно четко вам объяснил. Вы в этой ситуации, возможно, цепляетесь за жизнь после смерти…
Том и Джерри нерешительно рассмеялись.
— …Однако мы не будем терять драгоценное время на поиски умершей.
Сыщики с готовностью закивали и улыбнулись шире. Ира переименовала их в Задницу и Мешок с дерьмом.
— Но почему же тогда…
Рука Гетца на ее колене заставила умолкнуть. Действительно, Штойер оставит мокрое пятно от того, что Дизель выяснил об инсценированной аварии. Она мотнула головой, когда руководитель операции удивленно поднял брови.
— Прекрасно, если у фрау Замин больше нет квалифицированных возражений, я могу наконец продолжать.
Гетц задержал свою руку немного дольше, чем было необходимо, потом нежно сжал Ирино колено и убрал руку.
Штойер нажал на кнопку дальней связи. Фотография Яна уменьшилась и съехала в левый верхний угол, освободив место для еще семи фотографий.
— Это заложники. Вот этот, — Штойер указал инфракрасной указкой на курьера Манфреда Штука, — стал первой жертвой. Кроме того, не считая сотрудников радио, это, вероятно, был единственный настоящий заложник в группе посетителей. — Последние слова он подчеркнул многозначительным взглядом.
— А что же остальные? — поинтересовался Гетц.
— Все они, предположительно, являются прикрытием.
Штойер начал перечисление, при этом он, помогая себе, на каждом пункте загибал пальцы.
— Все безработные. Но у всех одно и то же образование: актер. Все знают друг друга по площадке «Шайнбар» — месту выступления артистов в Кройцеберге. И самое интересное: все вступили в «Клуб радиослушателей» «Сто один и пять» лишь несколько недель назад. Вот этот, — Штойер указал на фотографию склонного к полноте полулысого человека, — Теодор Вильденау. Он держится на плаву ремонтом компьютеров. Мы предполагаем, что он манипулировал с банком данных, чтобы сегодня все одновременно смогли принять участие в передаче.
— А что это означает для нашей работы? — спросил, похоже, изумленный фон Херцберг.
— То, что нам приходится иметь дело с блефом. Надувательством. Инсценировкой. Ян Май и заложники заодно.
— Вы это предполагаете? — громко спросила Ира, правда, это больше походило на утверждение.
— Да. И для такого предположения у нас более чем достаточно оснований. Все заложники имели раньше хотя бы непрямой контакт с преступником. Ян Май долгое время обслуживал владельца «Шайнбар». Последующие контакты подтверждает и то, что три недели назад Май снял несколько банковских вкладов. Всего было взято двести тысяч евро наличными. Четверо заложников. Значит, получилось бы по пятьдесят тысяч на каждого.
— Минуточку, эти четверо имеют судимости? — в первый раз взял слово Гетц.
— Не стоит и говорить. — Свет проектора призрачно вспыхивал на лице Штойера, в то время как он ходил взад-вперед перед столом. — Парочку заловили первого мая на демонстрации с камнями в руках. Беременная охотно курит травку за рулем. Но, кроме предупреждений, ничего не зарегистрировано.
Ира застонала. Неужели это всерьез?
— Минутку, — прервала она его, — вы серьезно хотите нам внушить, что четверо до тех пор неприметных берлинцев вдруг стали опасными преступниками лишь потому, что Ян Май предложил каждому из них по пятьдесят тысяч евро?
Штойер кивнул.
— Мои выводы основаны вот на чем: Май — сумасшедший, но не общественно опасный. Он уговорил наивную и погрязшую в долгах труппу актеров помочь ему. Они поверили ему, что Леони жива. Поскольку наши уклоняющиеся от работы друзья плохого мнения о государстве, то принимают теорию заговора Яна. Но, возможно, они хотят только денег. Неважно. Поскольку он обещает им, что ход событий будет ненасильственным и он выложит по пятьдесят тысяч евро на нос, все решено. Они играют те роли, о которых мечтали, и изображают заложников.
— А как в эту картину вписывается водитель UPS? — снова включился фон Херцберг.
— Совсем никак. Но именно это и является дополнительным доказательством правильности нашего предположения, поскольку данные компьютеров показывают, что Манфред Штук первоначально не должен был принимать участие в передаче. Он был приглашен лишь в последнюю секунду и то лишь по недосмотру. Вообще-то Штук должен был только получить билеты в кино. Помощники перепутали бланки анкет и выдали неправильный выигрыш.
Ира точно знала, что сейчас происходит в бюрократическом мозгу Штойера. Он убеждает не только команду, но и себя самого. С каждым словом он сам все больше верил в те предположения, которые до этого лишь обдумывал за письменным столом.
— Возможно, Ян впал в панику, увидев постороннего. Тот не участвовал в сговоре. И ему пришлось нейтрализовать единственного человека, который мог все испортить. Впрочем, его коллеги из UPS сообщили, что Штук был вспыльчив и помешан на оружии. И он с первой же минуты угрожал планам преступника.
— Это должно означать, что Ян на самом деле опасен для общества, — вставила Ира. — Так что нам нельзя недооценивать ни его, ни угрожающее положение.
Штойер небрежно кивнул и глянул на Иру, как на муху, попавшую к нему в кофе.
— Но есть и другой возможный вариант. Даже еще более вероятный: Штук вовсе не мертв. Возможно, по радио мы слышали только спектакль. Ведь свидетелей его смерти нет.
«Как же, — подумала Ира, — моя дочь».
— А что подтверждает это предположение? — спросил Херцберг.
— Мы проверили переписку Яна по е-мейл за последние месяцы. Он купил в испанском военном магазине оружия и взрывчатки. Среди прочего — оглушающий пистолет. Очень возможно, что он лучший актер из них. Не без причин он отвел Штука в соседнее помещение.
— Возражение! — произнес Гетц и встал. Ира ужаснулась, глянув на его рассерженное лицо. Она еще никогда не видела его в таком бешенстве. — При всем уважении к вам, это всего лишь догадки, а не факты. А что, если между заложниками нет никаких связей? Если они по чистому совпадению оказались в неудачное время в неудачном месте? Так же, как Штук. Как говорят, любой человек на Земле знаком с любым другим максимум через шесть звеньев. Вполне естественно, если собравшиеся в одном помещении четыре человека из семи имеют общих знакомых. Один мой друг, например, играет в покер с берлинским наркобароном. И что, значит, я являюсь членом организованной преступности?
Штойер хотел что-то сказать, но Гетц даже не позволил ему вставить слово.
— Несмотря на эту оценку, мы должны и далее считать Яна Мая чрезвычайно опасным. Я не отправлю туда своих людей, не проинструктировав их предварительно о том, что сумасшедший начинен взрывчаткой, как дом, предназначенный к сносу.
— Против этого нечего возразить, — ответил Штойер, — предосторожности потребуются. Но я считаю Яна Мая неопасным фантазером. Предположительно, он угрожает ведущему и продюсеру водяным пистолетом.
— Вы забываете об оружии Штука. И о том пистолете, который пришлось бросить Онассису, когда провалилась операция с вентиляционной шахтой. Сожалею, но я не могу разделить вашу точку зрения.
— Приму к сведению. Но это ничего не изменит в моем решении.
— И какое же оно?
— Мы войдем туда. В течение пятнадцати минут.
Гетц поспешил за Ирой, когда она сломя голову ринулась из конференц-зала.
— Ира, постой!
Он мог представить себе, что творилось у нее в душе, пока она спешила к лифтам. Штук был мертв, и она знала это, только не могла никому рассказать об очевидце. Если выяснится, что Ира умолчала о существовании восьмого заложника, к тому же собственной дочери, Штойер может, чего доброго, даже посадить ее под арест. Этот конфликт, должно быть, разрывает ее изнутри. Что ей делать? Выполнять свою работу и отвлекать Яна, пока ведется штурм? Или воспрепятствовать этому, выложив карты на стол? После этого она не сможет предпринять ничего, чтобы помочь Китти, и в обоих случаях рискует жизнью дочери.
— Куда ты несешься? — Гетц почти настиг ее.
— Идем со мной! — ответила она, не оборачиваясь.
Он догнал ее и нежно коснулся указательным пальцем ее затылка. Она внезапно остановилась.
— Мне очень жаль, Ира, — сказал он. — Штойер совершает ошибку. Вероятно, на него нажали сверху. Но я представления не имею, как мне его переубедить. К тому же в сжатые сроки. Мне давно пора дать указания своей группе.
Она обернулась к нему. Под ее темными глазами залегли еще более темные круги, которые странным образом гармонировали с лихорадочным румянцем на ее щеках.
— Тогда иди. Но оставь мне рацию. — Она указала на раздутый боковой карман его брюк, в котором он держал рацию UPS.
— Что ты задумала?
Ира выдернула край футболки из брюк и отерла им пот со лба. Хотя ситуация была совершенно неподходящей, Гетцу захотелось коснуться ее пупка.
— Мне надо поговорить с ней, — сказала она наконец. — С Китти.
— И что это даст?
— Она единственная, кто может сейчас нам помочь принять правильное решение.
— Ну что там опять случилось?
Голос Китти звучал слабо, ведь она уже так долго не говорила ни слова, а теперь должна была шептать. Из-за неудобного сидячего положения под раковиной все ее мышцы сплелись в судорожный узел. Кроме того, она очень хотела пить. В голове у нее шумело, и вообще она чувствовала себя так, как будто сильно простужена. Даже лампочка ее рации лихорадочно мерцала. Долго это продолжаться не могло, потом связь пропадет.
— Ты должна помочь мне, милая. — Ее мать говорила так же тихо, как и она.
Теплота ее слов тронула Китти совершенно непривычным образом: как приятный массаж. Она не хотела себе в этом признаваться, но осознание того, что там, снаружи, есть кто-то, кто любит ее, беспокоится о ней и хочет ее вытащить отсюда, снимало часть того напряжения, от которого она страдала. Даже если это именно тот человек, с которым она хотела навсегда порвать.
— Как?
— Если я правильно тебя поняла, террорист перенес труп в техническое помещение.
— Да, в ZGR.
— Ты можешь туда зайти?
— Не знаю. У меня нет ключа.
— Можешь попытаться сделать это, не подвергая себя опасности?
Китти открыла одну створку дверцы и осторожно выглянула.
— Возможно. Когда он разговаривает по телефону, я в безопасности.
— Хорошо. Тогда я отвлеку его. Мне очень тяжело просить тебя об этом, маленькая моя. Но если ты увидишь безопасный шанс незаметно пройти в ZGR, то, пожалуйста, проберись туда.
— Зачем?
Она знала, что это возможно. После первого убийства Ян не запер дверь в техническое помещение.
— Ты должна проверить, действительно ли водитель UPS мертв.
— Я же ясно видела, как он его застрелил.
— Да, я тебе верю. Но иногда вещи выглядят иначе, чем кажутся кому-то на первый взгляд.
— Тот человек больше не двигался, мама. Он сунул его в мешок для трупов. Здесь лежат еще три мешка!
— Тем более важно, чтобы ты была осторожна.
Дизель несся по Кантштрассе в направлении здания суда. Если его сейчас засекут, то оштрафуют. Этого он не мог себе позволить. Да еще придется выложить дополнительный штраф за разговоры по мобильнику за рулем.
Что делать!
До того как он доберется до светло-голубого здания на Фридбергштрассе, ему обязательно нужно отделаться от Гетца.
— Почему вы все еще не на радио? — выпалил шеф команды вместо приветствия.
На заднем плане Дизель слышал звуки деловитой возни на командном пункте.
— А к чему такой тон, сокровище мое, мы ведь пока не женаты? — елейным голосом проворковал Дизель.
— Очень смешно. Послушайте. Совет насчет ярмарки дорогого стоил. Но сейчас, мне кажется, снова началось что-то важное. Здесь настоящий ад.
— Вопрос о музыке на радио. Мне тут кое-что пришло в голову.
— То, что вы крутите все время одно и то же?
— Да, именно поэтому я и хотел выйти.
— Это, наверное, шутка?
— Нет. Вы правы. Обычно мы повторяем один и тот же список. Но сегодня все иначе. Вы обратили внимание на песни за последний час?
— Нет. У меня вообще-то было чем заняться.
— Верю на слово. Но запросите эйрчек последнего часа.
— Эйр — что?
— Список.
Дизель добрался до Фридбергштрассе. Как всегда, в тупике не было места для парковки. Он просто поставил свою «таргу» у строительного контейнера во втором ряду и выпрыгнул из машины.
— Вы бы установили, что за последние часы звучат только те песни, которые мы в обычной обстановке никогда не поставили бы.
— Почему?
— Потому что они у нас получили негативную оценку. Слишком плохие. Слишком малоизвестные. Те, которые не хочет слушать наша целевая группа. Мы выуживаем по одной песне с помощью маркетинговых исследований. — Дизель вошел через открытую дверь в вестибюль здания.
У почтовых ящиков стояла пожилая дама в блестящих лакированных туфельках. Она с трудом пыталась дрожащими пальцами выловить почту из проржавевшего почтового ящика. Одно письмо уже упало на пол. Дизель поднял его, и она благодарно ему улыбнулась.
Потом он двинулся дальше по направлению к заднему двору.
— Все, что звучало в последние полчаса, не стоит ни в каком списке. — Дизель переступил порог прохладного флигеля и начал подниматься по лестнице. Отыскать квартиру Леони не составляло труда. Во время полетов у Хабихта работало радио, а после того как Ян назвал улицу, а потом описал голубой дом, Дизель знал, о чем идет речь. В конце концов, он ведь знал этот район. Здесь, за углом, он рос.
Леони Грегор. Ее имя все еще значилось на табличке у звонка.
— И что все это должно означать, Шерлок? — Голос Гетца звучал все более раздраженно, но Дизель медлил с ответом. Сейчас он удивлялся тому, что дверь только прикрыта. — Алло? Я с вами говорю.
Дизель осторожно толкнул дверь и, поколебавшись, зашел. Он сразу же почувствовал запах. Но, несмотря на это, снова сосредоточился на разговоре.
— Мне кажется, песни — это намек. Возьмем, к примеру, песню сестер Следж We are family или We belong together Мэрайи Кэрри — названия, которые Маркус Тимбер при нормальных обстоятельствах никогда не допустил бы в своем шоу. Разве только для этого были основания. Предположим, Тимбер имеет возможность утверждать музыкальный план, что тогда бросается в глаза?
— Тексты похожи.
— Clever and smart, господин коллега.
Дизель огляделся и медленно двинулся через все помещения маленькой квартирки.
— В свободном переводе речь идет о том, что все мы — большая семья, в которой все друг друга знают и составляют единое целое. Понимаете? Но дальше больше. Позже идет Little Lies Флитвуда Мака, а потом Simply Red с Fake. Что маэстро хочет этим сказать? Совершенно ясно, — сам себе ответил Дизель, — все, что происходит в студии, — надувательство. Они знакомы.
— Возможно, — тихо произнес Гетц, потом на линии что-то щелкнуло. — Минутку…
Фоновые шумы стали громче, и Гетц явно продолжал отдавать распоряжения. Вероятно, он потребовал список тех песен, которые исполнялись в последнее время, но его подчиненный, кажется, не сразу его понял. Пауза несколько затянулась, и Дизель воспользовался этим, чтобы оглядеться. Он не мог вспомнить, когда стоял в такой пустой квартире.
Здесь не было ничего. Никакой мебели. Никакого оборудования на кухне и в ванной. Ни мойки, ни ванной, ни душа, ни туалета. Не было дверей и ковров на стенах. Совсем ничего! К тому же пахло так, будто здесь несколько секунд назад прошел чемпионат мира по дезинфекции. Сами категоричные рекламные фразы вроде «клинически чисто» или «стопроцентно стерильно» казались здесь сильным приуменьшением.
— Это опять я, — снова подал голос Гетц. — Еще что-нибудь?
— Да. Можете объявить меня чокнутым, но, мне кажется, Тимбер посылает нам музыкальные инструкции: Возьмите Come on over Шании Твейн, тут все понятно. Кейт Буш хочет, чтобы мы поднялись на холм. Мы должны…
Гетц прервал его и закончил сам:
— …штурмовать. Ладно, возможно, это пересекается с некоторыми сведениями, добытыми нашим руководителем операции.
— Штойером? Биг Маком?
— Да.
— Я бы ему совсем не доверял.
Бам!
Дверь захлопнулась, очевидно, от порыва ветра, и Дизель вздрогнул от ужаса. Проклятье! Он начал озираться в поисках выхода.
— Вот дерьмо! — еще раз громко выругался он.
— Что случилось? Почему там такое эхо? Где вы?
— На Фридбергштрассе, в старой квартире Леони.
— Зачем? — Голос Гетца звучал так ошарашенно, словно Дизель вдруг попросил его руки.
— Чтобы осмотреться. — Главный редактор лег на деревянный пол в гостиной, чтобы поменять перспективу, и уставился в пустой потолок. Ничего. Даже ни одной-единственной паутинки в углу.
«Так не может быть», — подумал он.
У него дома, когда там была уборщица, ворсинки ковра залетали даже в его комнату. А эта квартира простояла пустой в течение восьми месяцев?
— Слушайте меня внимательно, Дизель. — Голос Гетца внезапно изменился. Он теперь был не рассерженным, а скорее предостерегающим. Озабоченным. — Дверь была открыта?
— Да. Когда я пришел, она была лишь прикрыта. Здесь все выглядит так, словно кто-то недавно уничтожил все следы. Все настолько чисто, что по сравнению с этим отделение интенсивной терапии показалось бы просто помойкой.
— Еще раз. — Гетц никак не отреагировал на последнее замечание Дизеля. — Дверь, когда вы пришли, была открыта?
— Да, но…
— И здесь есть еще кто-то. Вы кого-нибудь встретили?
— Только бабулю у почтовых ящиков.
— Слушайте внимательно, Вы в опасности. Немедленно покиньте квартиру.
— Почему?
— Просто сделайте это.
— Но… — Дизель отнял телефон от уха: этот негодяй просто положил трубку.
Он уже хотел встать, но услышал музыку, похожую на приглушенные басы, вырывавшиеся из закрытых дверей дискотеки. Дизель лег на бок и приложил ухо к полу. Музыка стала громче. Он узнал этот хит. Этажом ниже кто-то бил в уши хип-хопом. И это встревожило его до глубины души. Письмо, которое он недавно поднял, было адресовано Марте Домковиц. Той самой Марте, которая, судя по табличке у звонка, живет на втором этаже. В той самой квартире, откуда как раз и доносилась музыка. Дизель торопливо поднялся и покинул квартиру Леони, даже не обернувшись. Ему было ясно одно: либо ему довелось встретить первую в его жизни семидесятитрехлетнюю женщину, увлекающуюся гангста-рэпом, либо музыка должна была что-то заглушить.
Войти с помощью соц. сетей: