Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
— Увидимся внизу, на командном пункте. И прямо сейчас, — пролаял Штойер в ту самую секунду, как Ира положила трубку.
Теперь он обеими руками опирался на ее стол, и Ира отметила, что запах у него изо рта стал еще хуже. Пряная колбаса с луком.
— Что это на вас нашло? Вы невероятно… — вдруг вырвалось у нее.
— Говорите спокойно, — потребовал он, — по сути.
Она проглотила едкий ответ, но не свое возмущение.
— Что это значит? Почему вы врываетесь сюда посреди моих переговоров, отвлекаете меня при установлении первого контакта, а теперь я должна еще терять драгоценное время и бежать к вам на совещание? Вы же сами все слышали. У меня лишь один раунд отсрочки. Через сто минут он снова начнет следующий Casch Call.
— Да. Благодаря вашему дилетантскому спектаклю.
— Дилетантскому?
— Именно. — Штойер сейчас почти орал, но потом снова приглушил свой голос до того тона, каким возмущенный отец выговаривает своему подвыпившему сыну. — Преступнику знакомы все ваши трюки по ведению переговоров. Да еще вы сами даете ему репетиторские занятия. Дерьмо! Вы вообще-то в курсе, что в настоящий момент все радиостанции Берлина и Бранденбурга транслируют программу «Сто один и пять», предупреждая жителей, чтобы они могли назвать правильный пароль?
— Очень хорошо.
— Ничего хорошего. Вы подняли на смех весь спецназ. Не знаю, какой черт меня дернул, что я позволил Гетцу себя уговорить. Когда он сегодня утром притащил вас, мне уже было тошно. Но я и представить не мог, что за блевотина начнется. После провала со снайпером я дал вам второй шанс. И его вы тоже спустили в унитаз! Несомненно одно: вы не оправдали ожиданий, Ира. Вы отодвинули ультиматум только на час. Этот человек продолжает свое дело, неважно, насколько долго вы с ним болтали. Ведь он знает, что теперь пропал. Сумасшедший уже убил одного заложника. Тем самым он пробил дамбу, переступил порог к совершению убийства. Что вы можете сейчас сделать? Вы не можете больше предложить ему свободу или защиту. Он сядет пожизненно, и ему это точно известно.
Ира медленно досчитала до десяти, прежде чем прокомментировать этот словесный поток. В меньшей степени для того, чтобы успокоиться, скорее чтобы иметь время подумать. Что здесь происходит? Что задумал Штойер? Ну хорошо, он с самого начала дал ей понять, что не желает ее присутствия. Когда она шла к выходу, он с издевкой поблагодарил ее за мудрое решение. Но потом у автоматов с колой Гетц уговорил ее продолжать работу. Хотя Штойер и разозлился на ее внезапную перемену решения, но в конце концов позволил ей вступить в контакт с преступником. Возможно, благодаря этому он позже сможет заявить, что действительно испробовал все, что только мог. И вот теперь, после первого разговора, он снова теряет самообладание. Почему? Что случилось? Мысли Иры неслись, как «американские горки». Ей показалось, что критика ее тактики была лишь предлогом. Не связано ли это с тем, что Ян упомянул ее покойную дочь? Неужели Штойер уже знает про Китти? Гетц ее заверил, что никому об этом не скажет.
Но, возможно, это уже как-то просочилось. Нет. Тогда Штойер обязательно смешал бы ее с землей. Все это было лишено всякого смысла.
— Вы упускаете одно, — сказала Ира, досчитав до восьми. — Прежде я ошибалась. Мы все-таки можем остановить этого человека. Переговоры были успешными уже с первой минуты.
— Пф! — фыркнул Штойер.
— И тем не менее! Сперва я думала, что ему нужно только привлечь внимание. Но это не так. Я ошибалась. У него есть мотив, и теперь мы его знаем. Леони. Он ищет свою подругу. Все очень просто: нам надо лишь найти эту женщину и доставить к нему.
Ира кивком указала на экран, на котором все еще висела фотография Леони. Херцберг уже распечатал изображение и прикрепил на флипчарт рядом с изображением Яна.
— Но ведь это может оказаться довольно сложным делом, моя милая, — саркастически заметил Штойер и нервно вытер рукой пот со лба.
— Почему?
— Да потому, что эта дама вот уже восемь месяцев как мертва.
Ира опешила, ее губы произнесли беззвучное «Ой!».
— Теперь вы понимаете, почему ничего больше не можете здесь сделать? Вы ведете переговоры с психопатом, массовым убийцей. Он живет в другом мире и говорит на другом языке, Ира.
— И что вы будете делать?
— То, что могу делать лучше всего. Решить дело штурмом.
И, словно требовалась убедительная шумовая поддержка его слов, рация Штойера разразилась невнятным потоком слов.
— Да?
«…лучше оглядитесь», — услышала Ира обрывки фраз какого-то чванливого сотрудника шоу. Потом немного четче: «Мне кажется, мы там на что-то наткнулись».
— Что там?
Штойер нетерпеливо дождался ответа, задал короткий вопрос и сразу после этого покинул переговорный центр. Ира снова осталась одна. Чувство одиночества охватило ее, и лишь спустя некоторое время она осознала, что на самом деле услышала:
«Здесь какая-то неувязка».
«Неувязка?»
«Да, со списком сотрудников».
— Что здесь происходит?
В каждом слове, которое выплевывал Генеральный прокурор в своем кабинете в Райникендорфе, слышалась смесь отвращения и растерянности.
— Простите, что?
Подоспевшая хорватка-экономка испуганно скользнула беспокойным взглядом по изысканной обстановке, что лишь еще больше разозлило Иоганнеса Фауста. Тупая корова. Конечно, опять она сделает вид, будто ничего не случилось.
— Кто был в моем кабинете?
Фауст смотрел на нее сверху вниз. По сравнению с рослой худой фигурой «господина доктора» Мария выглядела как садовый гном с передником и шваброй.
— Разве я не предупреждал не входить в мой кабинет с посторонними? — угрожающе спросил он.
Фауст так сдвинул свои седые брови, что его костистый лоб пошел морщинами. На самом деле Марии позволялось убираться здесь лишь тогда, когда он при этом присутствовал, и до сих пор она всегда строго следовала его распоряжениям. Равно как и «плану уборки», который он ей установил, и порядку, которого она должна была педантично и в определенной последовательности придерживаться. Сначала вымыть холл загородного дома (влажной тряпкой, не мокрой!), затем опорожнить корзины для бумаг и, наконец, стереть пыль со стен, столов и секретера.
— Кто здесь был? Выкладывайте! — велел Фауст. Его голос обрел теперь то суровое звучание, которое вообще-то должно было устрашать лишь подсудимых в зале суда. При этом он держал свою голову, как судья во время вынесения приговора: так, что очки без оправы угрожали съехать с его носа.
— Здесь была она, — наконец призналась экономка. — Она сказала, ей можно.
— Кто «она»?
— Фройляйн.
Ну конечно. Такой нахальной могла быть только Регина. Фауст подошел к книжной полке и покачал головой. Он ненавидел беспорядок. Даже сейчас, когда он поглощен подготовкой, возможно, самого крупного дела за всю свою карьеру, у него на столе не лежит ни одной папки. И вдруг это! А ведь он всегда педантично заботился о том, чтобы все его юридические справочники располагались на полках упорядоченно, по изданиям, и (это было главное) все были заперты. Его бывшая жена имела наглость сдвинуть коричневый том 1989 на три сантиметра назад. Ведь она знала, что доведет его этим до белого каления. И только для того, чтобы показать ему, что она была здесь. Без предупреждения.
— Чего она хотела?
— Она не сказала. Она ждала вас, а когда вы не пришли, ушла.
— Хм-м.
Паркет застонал под подбитыми гвоздями ботинками, когда Фауст двумя большими шагами приблизился к письменному столу. Он открыл верхний обитый медью ящик и убедился в том, что пачка денег все еще лежит в маленькой шкатулке. Не то чтобы его волновали финансы. С недавних пор денег у него было более чем достаточно. Но речь шла о принципе. В последний раз она просто взяла его отложенные на «черный день» деньги и исчезла с пятью тысячами евро. «В качестве небольшой компенсации за наш брак» — нацарапала она ему на листке его собственной почтовой бумаги. Негодяйка! Как будто ежемесячных выплат не было более чем достаточно за те немногие счастливые часы, которые он вымолил у нее за четырнадцать лет.
— Мне остаться?
Его мобильник зазвонил в тот самый момент, когда Мария робко задала ему этот вопрос. Сначала он был сбит с толку. Потом ему стало скверно. До сих пор Фаусту лишь однажды приходилось пользоваться мобильным телефоном. И то лишь для пробы, когда его знакомили с функциями аппарата. Фауст ненавидел современную технику и сторонился всего, что даже отдаленно напоминало Интернет, е-мейл или радиотелефон. Но именно сейчас ему нужно быть всегда на связи. Он даже обзавелся ноутбуком. Слишком многое сейчас было поставлено на кон, и очень мало времени оставалось до процесса. Фауст нетерпеливым жестом прогнал экономку, которая с заметным облегчением закрыла за собой двери. Затем он не спеша открыл свой мобильник и внутренне приготовился к самому худшему. Тот, с кем он был в контакте, обещал использовать этот номер лишь в случае крайней необходимости.
— У нас проблема.
— Захват заложников?
— Не совсем.
— А что тогда?
— Требование преступника. Он хочет ее.
Фауст остановился посреди своего кабинета, как вкопанный.
Ее!
Ее имя звучало не слишком часто, но он и так сразу же понял, о ком речь.
Леони!
И ему было ясно, что это означает лично для него.
— Как это стало возможным?
— Сейчас не могу ничего сказать точнее.
Правильно. Связь ненадежна. Фауст призвал себя сохранять холодную голову и проявлять благоразумие. Несмотря на страх, который облепил его тело, как мокрый купальный халат.
— Когда нам не помешают?
— Мне тут кое-что пришло в голову. Они ведь сначала должны определить место. Мы поговорим через двадцать минут.
— Через двадцать минут, — охрипшим голосом пробормотал Фауст и, не прощаясь, отключился.
Он взглянул на книжную полку и пожелал себе, чтобы сдвинутый книжный том был его самой большой проблемой сегодняшним утром.
«Двадцать минут, — подумал он. — Двадцать минут? Возможно, уже слишком поздно. Возможно, тогда я буду уже мертв».
В изнеможении Ира прислонилась к стене офиса Дизеля, который сейчас выглядел как настоящий центр переговоров, а не как игровая комната слегка чокнутого эксцентрика. После того как и Игорь, и Херцберг были откомандированы в командный центр, пришел Гетц и завесил окно планами этажей и множеством схем разных важных технических коммуникаций.
— Он уже обнаружил Китти? — спросила она, пока он прикреплял последний план.
— Штойер. Его люди что-то обнаружили в списке сотрудников.
— Знаю. Но это не проблема, а умысел. Я подсунул им устаревший список. Ничего удивительного, что у них при сверке возникли проблемы. — Он выглядел озабоченным. — Ты бы лучше подумала о себе.
— С чего бы это, что со мной такое?
— Ты больше не держишь себя в руках. Не нападай все время на Штойера при его людях.
— А что, мне еще есть что терять?
— Твою дочь, — напомнил он. — Штойер — горячая голова. Я уж так сладкоречиво убеждал его позволить тебе вести переговоры. Ты его знаешь. От того, что он одет в костюм и не при оружии, он не становится менее опасным. Напротив. Я не знаю отчего, но он хочет штурмовать любой ценой. Так что не давай ему оснований преждевременно прервать переговоры. Ведь если он направит туда меня с моими ребятами, я не смогу отказаться. — Он пристально взглянул ей в глаза, и ей пришлось отвести взгляд. Как будто уже один его пронзительный стеклянно-голубой взгляд раздражал ее зрачки. — Тогда я уже не смогу больше помочь ни тебе, ни Китти, — закончил он и сунул ей в руки красную картонную папку. — Здесь.
— Что это?
— Все, что детективы смогли за короткое время собрать о Леони Грегор.
Ира открыла папку и вначале наткнулась на несколько газетных статей. Она пробежала заголовки: «Тяжелый несчастный случай со смертельным исходом», «Молодая женщина скончалась прямо на месте», «Взрыв цистерны. Заводской брак. Платить будет страховая компания».
Она перелистала до предпоследней страницы. Двойной лист формата А3. Слева, возможно, последняя фотография Леони. Совершенно обуглившееся тело на алюминиевом столе с желобом. Справа факсовая копия. Очевидно, с бледного экземпляра, поэтому плохо читается. Но, несмотря на это, нетрудно понять: акт вскрытия.
Леони Грегор, 26, женского пола, немка, 1,72 м, 56 кг.
Причина смерти: трещина затылка с переломом основания черепа и размозжением мозга вследствие автоаварии. Ожоги post mortem.
— Она была секретаршей в солидной крупной конторе на Потсдамер Платц, — продолжал Гетц. — Штойер прав. Этот умалишенный хочет, чтобы мы устроили ему встречу с мертвой.
— А как дошло до аварии? — поинтересовалась Ира.
— Мастерская схалтурила. При смене летней резины не были правильно затянуты гайки. Полгода они продержались, а потом ослабли болты и два колеса отвалились одновременно. В шоке Леони, должно быть, сначала перепутала педали тормоза и газа и на полной скорости врезалась в светофор, а потом въехала в стену дома. Это привело к цепной реакции. Ее машина полностью сгорела.
Гетц взял у нее из рук папку и указал на новое фото, которое она пропустила.
— Ой! — Ира скривила уголки рта, как будто проглотила горькую микстуру от кашля. «БМВ» выглядела так, словно столкнулась с грузовой цистерной. Обугленный кузов был приплюснут и с боков, и сверху, практически все оконные стекла отсутствовали или были разбиты, задняя часть кузова вместе с капотом торчала вверх.
Ира обхватила затылок и попыталась осторожными поворотами головы прогнать напряжение в области плеч. При этом она не строила больших иллюзий. Становившиеся все более сильными головные боли имели не ортопедическую природу. Если она хочет продолжать дело, то рано или поздно ей придется что-то выпить.
— А какую информацию мы имеем по Яну?
— Как раз сейчас команда детективов изучает окружение Леони Грегор. Но у нас до сих пор только имя, и я сомневаюсь, что оно настоящее.
— А что нам известно о заложниках?
— А что там может быть? Случайно собранная вместе группа. Они по жребию выиграли присутствие на передаче. Мы уже разыскали их родственников.
— Хорошо. — Ира сделала паузу и потом задала вопрос, который давно уже крутился у нее на языке. И который она из опасения все время проглатывала. — Есть что-нибудь новое о Катарине?
Теперь Гетц сделал небольшую паузу и глубоко вздохнул, прежде чем ответить.
— Нет. Китти пока больше не проявлялась. — Он поднял свою сильную правую руку в черной перчатке, в какой-то момент напоминая кетчера в американской команде по бейсболу. — Но это хороший знак, — заверил он.
— Или плохой. Мне надо с нею поговорить.
— Этого я точно допустить не могу. — Гетц энергично покачал головой.
— Что я должна сделать, чтобы ты разрешил мне поговорить с ней?
Гетц снял тяжелую перчатку и хотел убрать прядь волос с лица Иры, как вдруг звонок телефона заставил его вздрогнуть.
— Сначала поговори с Яном.
Почему так долго?
Террорист нервно барабанил пальцами левой руки по краю микшерного пульта. Они оставляли заметные отпечатки на черном пластиковом покрытии.
Он откашлялся. Наконец, после четвертого звонка, Ира подошла к аппарату. Он совсем не ожидал от нее приветственных общих фраз.
— Вы уже что-нибудь выяснили?
— Да, я уже получила акт вскрытия.
— Вскрытия Леони? Значит, вы просто теряете то драгоценное время, которое я вам великодушно предоставил.
Ян бросил взгляд на большой телевизор, который висел у потолка студии. Обычно ведущие следили здесь за новейшими новостями по телетексту. Теперь он, пользуясь пультом, переключал один за другим пятьдесят семь кабельных каналов, с удовлетворением отмечая, что почти на всех каналах он был главной темой.
— Как вы себе это представляете? — спросила Ира.
— Я же вам уже сказал, что остановлюсь лишь тогда, когда вы доставите мне Леони. Живой. Сюда. В студию.
Он остановился на канале круглосуточных новостей.
Бегущая строка объясняла населению, что следует отвечать по телефону. Кроме того, была объявлена пресс-конференция, на которой министр внутренних дел хотел дать объяснение создавшейся ситуации.
Хорошо. Очень хорошо.
— Как только Леони, живая и невредимая, окажется в моих объятиях, вся эта шумиха закончится, — продолжал он.
— Я знаю, — сказала Ира, и это прозвучало слегка разочарованно. — Но пока не вполне представляю, как мне это устроить, Ян. Согласно документам, которые я держу в руках, ваша невеста погибла в автокатастрофе. Девятнадцатого сентября. В семнадцать пятьдесят пять.
— Да-да. Этот отчет мне знаком. Я сам его видел. Его копия даже есть у меня дома. И все-таки это ерунда. Полная чушь.
— Как же так?
— Потому что Леони жива!
— Откуда у вас такая уверенность?
Ян поскреб затылок пистолетом.
— Я сейчас опускаю всю бессмыслицу, которая произошла только за те последние полчаса, после того как я рассказал о Леони по радио, Ира. Вы даже близко не можете представить себе, что здесь происходит.
Он бросил быстрый взгляд на тридцать три красные лампочки телефонного устройства у микшерного пульта, которые мигали в одинаковом ритме. Судя по недоверчивым взглядам продюсера шоу, даже такой опытный профи в области радио, как он, еще ни разу не видел столь продолжительного фейерверка.
— Все линии заняты. Непрерывно. Ира, вы можете в это поверить? Люди со всего города, да что я говорю, со всей страны хотят говорить со мной. И у каждого второго, предполагается, есть информация о том, где находится Леони.
Ян снова поднял взгляд к телевизору. Сбоку, рядом с ведущим, теперь красовалось изображение его невесты. Затем картинка сменилась и на слегка запыленном экране телевизора появилось здание МСВ. Видимо, это были архивные кадры, или здание снимали с вертолета.
— Женщина сорока четырех лет из Тюбингена считает, что она подвозила вчера Леони автостопом, — читал Ян дальше. — Пожилой мужчина из Кладова хочет получить деньги за то, что приведет ее ко мне. Один даже предложил мне фотографии, где она снята обнаженной.
— Вы вызываете духов.
— Нет! — горячо возразил Ян. — Я этого не делаю. Это не моя вина. Все это не должно было заходить так далеко. Кто-то там, снаружи, ведет со мной нечестную игру. Кто-то, наделенный высочайшим влиянием и большой властью. Либо я сегодня выманю его из норы, либо умрут много людей.
— Если честно, то я вас не понимаю, — сказала Ира. Растерянность в ее голосе звучала правдоподобно.
— Ну хорошо, Ира. — Ян взглянул на большие часы студии. — У нас еще осталось около сорока минут до следующего раунда. Но это не займет много времени. Я сейчас расскажу вам историю. Мою историю.
— Где Дизель?
Ира произнесла эти слова беззвучно, одними губами, надевая наушники, на которые она переключила звонок из студии, чтобы во время разговора ходить по помещению. Херцберг лишь пожал плечами и продолжал что-то печатать на своем компьютере. Игорь только вопросительно взглянул на нее. Оба переступили порог центра переговоров несколько секунд назад, после того как Штойер надавал им бог знает каких инструкций.
А главный редактор все еще не вернулся из своего похода за кофе.
— Я всегда ощущал, что мне повезло, Ира. Всю свою жизнь я стоял на солнечной стороне, — слышала она голос Яна, в котором звучало тихое сожаление. — У меня было все, чего только можно пожелать: престижная работа, деньги и удивительно красивая женщина. И вдруг однажды словно гром разразился среди ясного неба: у меня было отнято все, одно за другим. Мою невесту похищают, я начинаю проводить расследование, и в этот момент моя жизнь превращается в груду не имеющих цены черепков.
— Минутку! Почему вы считаете, что Леони кто-то похитил? — спросила Ира.
— Не кто-то. Государство.
— Но это звучит несколько…
— Неправдоподобно? Знаю. Но только государство может сделать то, что сделали со мной.
— И что с вами сделали?
— Встречный вопрос: чем живет человек, если не считать любви? Что нужно, чтобы существовать? Чтобы дышать? Чтобы утром откинуть теплое одеяло и выйти в холодный мир?
«Мои дети», — пронеслось в голове у Иры. Но любовь он исключил.
— Я вот что имею в виду: от чего вы действительно не можете отказаться? Что нельзя у вас отнять, поскольку иначе вы станете только собственной тенью?
— Я не знаю, — заколебалась Ира. — Возможно, моя музыка.
В тот же самый момент, как она это произнесла, она уже пожалела, что не может взять эти слова обратно. На самом деле ей было непонятно, зачем она это вообще сказала. Раньше, в другой жизни, она очень много занималась музыкой. Играла на ударных. В течение долгих лет она брала уроки и еще дольше поддерживала своим присутствием многочисленные джазовые ансамбли. Было мучительно сознавать, что она забыла, насколько прекрасным было то время, когда она еще участвовала в выступлениях в третьеразрядных берлинских пивных. И то, что вспомнилось это лишь теперь, когда ее спросил об этом террорист и убийца.
— Музыка — это хороший ответ, — сказал Ян. — Для большинства это секс. Для некоторых — спорт. А для меня — работа. Я был психологом. И очень хорошим. Вел собственную практику и мог не беспокоиться о деньгах. Но это несущественно. Вы сознаете разницу между работой и профессией? Для меня моя практика была не работой, а профессией, поскольку для меня это слово означает «призвание». Без своей работы я не могу существовать. И они отняли ее у меня.
— Кто это «они»? И как они это сделали?
— Ну, когда я начал задавать первые вопросы, все еще было вполне дружелюбно. Человек из районного управления показал мне свидетельство о смерти. В полиции мне дали фотокопию аутопсии. Однако, когда я пожелал увидеть труп Леони, они отказали, сказав, что это невозможно. Тогда я хотел ознакомиться с материалами расследования, которое велось по предполагаемому несчастному случаю. Как-никак машина-то взорвалась.
— Взорвалась? — Ира вспомнила фотографии из газет, которые ей показывал Гетц.
— Да. Необычно уже то, что отвалились два колеса разом. Но ведь это дает сперва импульс для короткого замыкания генератора. Возгорание кабеля, обусловленное установкой неправильной запчасти, которую, предположительно, установил я сам. Я! Это при том, что для меня измерить уровень масла уже является проблемой. Никогда бы я добровольно не полез отвинчивать генератор. Но это же практично, не так ли?
— Что вы имеете в виду?
— Ну как же! Поставщик умывает руки, поскольку это не его вина. И мне некого винить, поскольку страховка мастерской возмещает весь ущерб. Но вышло еще круче.
Ира, слушая, сделала пометку для памяти на желтом листочке и наклеила его на папку с актом вскрытия.
«Где материалы расследования?»
— Я хотел видеть машину. Она, разумеется, уже была сдана в лом. Можете себе это представить? Цистерна взлетела на воздух, моя невеста сгорела, но нет расследования убийства по неосторожности. Вместо этого на моем счету появляется сто двадцать пять тысяч евро страховки. И еще сто тысяч евро от поставщика. Ни судебного расследования, ни решения суда. Хотя официально считается, что виноват я.
— Это звучит невероятно.
— Подождите, дальше еще интереснее. Я хотел предать этот случай огласке и написал практически во все редакции газет, журналов и телепередач, которые я знаю. Даже сюда, на «Сто один и пять». Но мне никто не ответил. Вместо этого ко мне явились два господина якобы из Федеральной разведывательной службы. Они очень ясно дали мне понять, что со мной случится, если я немедленно не оставлю своих расследований.
— Но вы их не послушались?
— Нет. И оба сотрудника в черных костюмах сдержали слово. Во-первых, во время проверки скорости на дороге в моем портфеле обнаружили наркотики. Безо всяких судебных слушаний у меня отобрали лицензию. А с ней единственное, что у меня еще оставалось, кроме скорби по Леони: мою профессию.
— Послушайте…
Ира с благодарностью взяла бумажный стаканчик, который подал ей Херцберг, и сделала глоток. Возможно, он обратил внимание на ее пересохшие губы и тончайшую пленку пота на лбу или на ее усталый голос. Возможно, за его внешностью молокососа скрывался внимательный джентльмен.
— Все это звучит очень скверно, Ян. Почти невероятно. И я понимаю, что не могу даже близко представить то, что вам пришлось пережить за последние недели. Все то, о чем вы мне рассказали, определенно несправедливо, цинично и жестоко. Возможно, это является доказательством произвола нашего государства, в котором у одних людей больше прав, чем у других. Но это еще не доказательство того, что Леони жива.
Она сделала второй глоток. Вода была холодной. Но еще холоднее были последние слова Яна, прежде чем он снова прервал связь.
— Ира, думаю, мы зря теряем время. Пожалуй, нам лучше не говорить, а делать то, ради чего, собственно, мы здесь и находимся. Вы находите Леони. А я играю в Casch Call.
В маленькой радиостудии было душно. Отсеки со звукоизоляцией не были рассчитаны на длительное пребывание большого количества людей, а шестеро заложников производили такое количество пота, адреналина и тепла, которое вентиляция не успевала удалять из помещения. Хотя Ян давно уже снял пролетарский парик и избавился от большей части своего маскарада, он потел в своем тренировочном костюме и беспрестанно вытирал лоб. Но, возможно, это связано с тем, что успокоительные таблетки, которые он принял по пути на студию, постепенно теряли свое действие. Доза была рассчитана на четыре часа. Он не думал, что это может настолько затянуться. Однако пошел уже третий час, и предстоял второй Casch Call. Ира казалась готовой к сотрудничеству и непредубежденной. Но было совершенно очевидно, что никто там, снаружи, не обеспечивал ее по-настоящему важной информацией. Придется ему усилить давление. А это означало: что-то здесь пошло не так!
Ян как раз хотел выйти в соседнее помещение за стаканом воды, когда Сандра, рыжеволосая беременная с больным сыном, сползла с сиденья и во весь голос заявила: «Мне надо выйти».
Он смерил ее взглядом сверху донизу, потом кивнул в направлении кухни.
— Там есть раковина. Ничего другого предложить не могу.
— И как это должно выглядеть? Я же не акробатка, — сказала она, но все-таки подошла к нему. После того как он устранил курьера UPS, она была единственной из заложников, кто еще осмеливался разговаривать с ним. Тимбер так же, как и бухгалтер, испуганно смотрел в землю, парочка из Марцана крепко держалась друг за друга, а Флумми стоически открывал один музыкальный файл за другим. При этом Ян позволил ему вести разговоры с Тимбером. Обычно всю музыку подбирал компьютер, но для утренней передачи Тимбера список музыки не готовили. Популярный ведущий был единственным в студии, кому позволялось подбирать песни «вручную». Привилегия, которую ему предоставляли до тех пор, пока рейтинг был высоким.
— А вот этого вы в своем плане не учли, да? — фыркнула медсестра. — Ведь заложникам надо ходить в туалет.
Ян удивился. Казалось, что всем хотелось стушеваться, чтобы не попасть в сужающийся круг участников следующего раунда игры. Все стремились стать по возможности незаметными для Яна. Все, но не Сандра.
— Что случилось? — прошептала она Яну, протискиваясь мимо него в кухню. — Почему это продолжается так долго?
Он рассерженно взглянул на нее и почти автоматически приложил палец к губам.
— Не бойтесь. Все под контролем, — прошептал он в ответ и втолкнул ее в соседнюю комнату. — И принесите мне, пожалуйста, стакан воды, — крикнул он, закрывая за Сандрой дверь.
Снова обернувшись к микшерному пульту, Ян краем глаза заметил, что и бухгалтер спустя мгновение выпал из роли. Он сидел у стойки всего в двух шагах от него и выглядел так, словно его тело выбирает между тихим обмороком и открытым нервным срывом. И вдруг, совсем внезапно, его дрожь прекратилась. Дыхание стало совершенно спокойным, и он взглянул на большие студийные часы, висевшие на противоположной обтянутой серой тканью звуконепроницаемой стене. До следующего раунда оставалось еще тридцать минут.
Когда Теодор Вильденау повернул голову в сторону Яна, его желудок, как и все тело, свело неожиданной холодной судорогой. Ян ощутил страх. Необузданный страх того, что мужчина что-то скажет. Уже сейчас. Слишком рано!
Но бухгалтер оставался спокойным, лишь едва заметно покачал своей почти лысой головой. Потом посмотрел вниз, на ковер. И, спустя мгновение, снова начал дрожать.
Ян осмотрел студию и облегченно вздохнул. Никто из остальных ничего не заметил.
Этажом ниже Дизель стоял в бухгалтерии «101 и 5» и, весело распевая, с помощью газовой горелки вырезал отверстие в сейфе для документов.
Разумеется, он мог бы спросить и официального разрешения. Возможно, сюда поспешил бы администратор студии с подходящими ключами. Но с газовым резаком он мог надежнее и быстрее проверить свои подозрения. Кроме того, Дизелю давно уже хотелось испробовать эту штуку в деле. С первой же минуты, как он обнаружил ее на складе, две недели назад, он искал подходящей возможности. И теперь она появилась.
«Сэнди…» — фальшиво пел он классическую мелодию Rolling Stones. — «Сэ-э-э-нди-и-и… твоя папка еще зде-е-е-е-есь?»
После третьего припева он закончил вырезать неровное отверстие вокруг замка. Дизель был почти разочарован тем, насколько буднично и просто открылась дверца. Но в конце концов, в этом сейфе размером со шкаф хранилась не солидная сумма денег, а всего лишь картотека радиослушателей. То, что она хранилась под замком, было связано лишь со строгими предписаниями закона о защите информации. Еще никогда ни у кого не возникало желания украсть ее. До сегодняшнего дня.
Дизель скривился, увидев пятьдесят серых толстенных папок, обращенных к нему аккуратно подписанными корешками. Для него они являлись воплощенными символами невыносимой скуки. Неужели кто-то может зарабатывать себе на жизнь, делая дырки и подшивая бумаги? Очевидно, с этим человеком что-то не так. Сам он и двадцати секунд не смог бы пробыть здесь, внизу, в качестве администратора.
Дизель вытащил из заднего кармана брюк список с именами членов «Клуба радиослушателей», которые выиграли посещение сегодняшней программы:
Мартин Кубичек
Сандра Марвински
Синди и Майк Петерайт
Манфред Штук
Теодор Вильденау
Было две папки на букву К и три с буквой М, из которых Дизель вытащил первую. Спустя несколько мгновений его подозрения подтвердились. И с буквой П он быстро управился. Лишь с литерой Ш удача ему изменила. Сначала он совсем не нашел в списках фамилии Штук. Берлинская радиостанция «101 и 5», в отличие от остальных радиостанций города, довольно поздно приступила к созданию «Клуба радиослушателей» и поэтому имела в своей базе данных лишь около семидесяти тысяч зарегистрированных членов. Потому и размещалась вся картотека до сих пор в одном-единственном сейфовом шкафу. Однако Дизелю не удалось обнаружить водителя UPS ни в одной из четырех папок на букву Ш. Наконец он заметил, что два листка бумаги склеились. Но его радость от этого открытия тотчас же испарилась, когда он прочитал лист формата A4 с основными анкетными данными — от места жительства, возраста, телефонного номера, музыкальных пристрастий, даты рождения, адреса электронной почты до времени вступления в клуб победителей.
«Черт! — подумал Дизель, проверяя данные Манфреда Штука. — Все нормально. Неужели я все же ошибся?»
Четвертое имя, Теодор Вильденау, тоже было удачей. Один лишь служащий UPS Штук не вписывался в общий ряд.
Дизель прислонился спиной к открытому шкафу и достал из заднего кармана штанов мятую пачку жевательной резинки. Он не курил уже четыре месяца и пользовался жевательной резинкой с корицей, чтобы отвыкнуть.
«Думай! Думай же хорошенько!»
Когда террорист впервые упомянул имя своей подруги, он вспомнил об одном разговоре, который у него состоялся несколько месяцев назад в кофейне «Старбакс» у Потсдамер Платц. Его собеседником был парень, который выглядел так, словно неделю спал, не вылезая из своих шмоток. Этот человек ковырялся вилкой для торта в своем кофе, за все время разговора ни разу не сделал ни единого глотка, но вместо этого поведал совершенно запутанную историю. О некой Леони.
Как же его звали?
Дизель, следуя своей спонтанной мысли, еще раз вытащил папку с буквой М, как вдруг позади него кто-то кашлянул. Он так резко вздрогнул, что проглотил жевательную резинку. Не зная, чего ожидать, он медленно повернулся к двери. Затем попытался поймать взгляд одного из мужчин, направивших на него свои автоматы: Это ему не удалось. Все три сотрудника спецназа были в защитных шлемах.
— Хочешь сегодня немножко умереть? — спросил его предводитель группы, сделав шаг навстречу. Его голос показался Дизелю знакомым. — Ты должен быть наверху и заниматься передачей. Что ты делаешь здесь, внизу?
— У меня есть одно предположение.
— Ты о чем?
— «М». — Дизель кивнул головой в сторону шкафа с папками.
— «М». И что дальше? — спросил Гетц. По его незаметному знаку один из спецназовцев оттолкнул Дизеля в сторону и вытащил папку с соответствующей буквой.
— «М», значит Май. Я проверил имена заложников и кое на что наткнулся.
Гетц с недоверием оглядел его.
— Я слушаю.
— Ира же говорила, что террорист мог знать кого-нибудь с радиостанции. Поэтому он и замаскировался.
— И что? — Гетц нетерпеливо подался к нему.
— Мне кажется, что этот кто-то — я.
Тонкая картонная папка пахла лосьоном после бритья, который использовал Гетц. Долю секунды Ира спрашивала себя, не потому ли она так долго держит в руках акт вскрытия, в очередной раз разговаривая с «радиоубийцей», — частные телеканалы уже наделили террориста этим именем. Все прервали свои обычные программы для специальной передачи. На круглосуточном канале новостей на экране красовался крупными буквами слоган «Дьявольская игра на радио». В бегущей строке у нижнего края экрана постоянно повторялся пароль: «Пожалуйста, по телефону всегда отвечайте: „Я слушаю „101 и 5“, а теперь отпусти заложника“». Снова и снова появлялось фото Леони.
— Вы думаете, ваша невеста хотела бы всего этого? — Ира открыла акт о вскрытии и разгладила загнувшийся уголок на первой странице.
— Хочет.
— Простите?
— Вы сказали «хотела бы всего этого», — пояснил Ян, — а правильно должно звучать: «Вы думаете, Леони хочет этого?» Ведь она не умерла. Так что, пожалуйста, не говорите о ней в прошедшем времени.
Ира кивнула, сделала пометку в «списке ошибок», а потом сказала:
— Извините. Итак, вы думаете, что она согласна с тем, что здесь происходит?
Тишина. Пауза затянулась на мгновение, и Ира почти видела, как Ян в студии задумался. Как будто до сих пор он еще совсем об этом не думал.
— Нет, — сказал он наконец. — Я так не думаю.
— А как она будет на это реагировать, когда все останется позади?
— Пока она вообще реагирует, мне все равно. Ведь это означало бы, что я наконец узнаю, что с ней случилось.
Ира перевернула страницу. Достала фотографию машины после аварии.
— Позвольте мне быть с вами откровенной, Ян. Я боюсь, что так или иначе, но вы больше не получите Леони обратно. Либо она не сможет явиться к вам, поскольку вы ошибаетесь…
— Я не ошибаюсь.
— …либо она не захочет к вам прийти, поскольку возненавидит вас за то, что вы здесь сегодня учинили. Вам не достигнуть своей цели. Почему бы вам не остановиться, пока не стало еще хуже? Прежде, чем умрет еще больше людей?
Говоря, Ира переставала видеть окружающее. Переговорный пункт в офисе Дизеля, Херцберг у своего компьютера, Игорь, который как раз в сотый раз проверял, записывается ли разговор на жесткий диск. Она подавляла становившуюся все сильнее жажду. Чтобы утолить ее, ей требовалось что-то покрепче, чем кофе, который стоял в стаканчике перед ней, постепенно остывая. Она подавила даже жгучие мысли о Китти и о том смертельном страхе, который наверняка сейчас испытывает ее дочь. Вместо этого она сосредоточилась на том единственном человеке, от которого сегодня зависело все. Жизнь и смерть. Будущее и прошлое. Ира закрыла глаза и представила себе лицо Яна, которое до сих пор знала только по фотографиям и записям камеры наблюдения. С париком и без него. Наконец она снова спросила его:
— Почему вы не прекратите это?
На другом конце провода зашуршало. Потом Ян тихо кашлянул, прежде чем ответить.
— Позвольте мне задать встречный вопрос: вы потеряли ребенка, верно?
«Вас это не касается», — внутренне вскрикнула Ира.
— Да, — тихо прошептала она.
— Но в прессе также упоминалось, что вы мать двух дочерей? Как зовут другую?
— Катарина.
Ира открыла глаза и на мгновение увидела свое окружение как на засвеченной пленке. Потом она привыкла к этой внезапной яркости освещения. Неужели он уже обнаружил Китти?
— Хорошо. Пожалуйста, сделайте мне одолжение и представьте себе, что вы с Катариной совершаете круиз.
— Ладно.
— Ваше судно попадает в шторм и идет ко дну. Катарина у вас на глазах борется с волнами. Вы можете легко ее спасти, надо только протянуть руку и поднять дочь на плот, на котором вы сидите. Вы это сделаете?
— Конечно.
— Итак, Катарина спасена. А теперь вы видите рядом с Катариной еще одну девочку. Это Сара.
— О господи, — простонала Ира.
— Представьте себе, что судьба дала вам шанс повернуть время вспять. Вы можете спасти свою дочь. Но вы не можете поднять на плот обоих детей. Там нет места, и он может пойти ко дну. Вы смогли бы снова столкнуть Катарину и взять на борт Сару?
— Нет!
— Значит, вы предпочтете обречь на смерть Сару?
— Нет, конечно нет, — задохнулась Ира. — Что же это такое?!
— Мне жаль, я не хочу вас мучить, Ира. Я лишь отвечаю на ваш вопрос. Почему я сегодня вынужден так действовать, даже если Леони возненавидит меня за это? Всем нам приходится иногда брать на себя то, чего мы вообще-то совсем не хотим. Вещи, которые причиняют боль другим. И которых не принимают даже те люди, которым мы делаем добро. Вы только подумайте о плоте. Я уверен, Катарина потом возненавидела бы вас, если бы вы не спасли Сару. Ведь ценой спасения Катарины было бы вечное сознание того, что она продолжает жить ценой смерти сестры.
Боль пронзила руку Иры, при этом сама она чувствовала себя так, словно Ян ткнул ее иглой в глаз, чтобы шприцем ввести свои злые мысли ей прямо в мозг.
«Одна выжила и ненавидит свою мать. Если бы ты знал, насколько ты близок к истине», — подумала Ира и только сейчас заметила пятно крови на корочке акта вскрытия. Слушая, она порезалась о страницу.
— Ира, вы поняли? У меня нет выбора. Я вынужден это делать. Мне все равно, что об этом подумает Леони.
— Но что дает вам такую уверенность в том, что она еще жива? У вас есть доказательства?
Ира сунула пораненную мякоть ладони в рот, как дольку лимона, перед тем как влить туда текилу. Кровь имела приятный железистый привкус и напомнила ей о пистолете у нее на кухне.
— Да. Много. У меня есть многочисленные доказательства.
— Какие?
— Она мне звонила.
— Когда?
— Спустя полчаса.
— Полчаса после чего?
Ира задавала вопросы молниеносно, чтобы ни в коем случае не позволить разговору прерваться.
— После предполагаемого несчастного случая. Я как раз накрывал стол на террасе. Мы собирались поужинать. Этот день должен был стать особенным.
— Но она не пришла?
— Да. Все было готово. Еда, шампанское. Кольцо. Как в кино, понимаете? И тогда позвонила она.
— Что она сказала?
— Ее было очень плохо слышно. Связь все время прерывалась. Но это однозначно была Леони. Вдруг в дверь постучали, я открыл, и полицейский объявил мне, что моя невеста умерла. Теперь объясните мне, как такое возможно? Как мы могли с ней говорить, если ее машина уже давно сгорела?
— Откуда вы знаете, что это не была магнитофонная запись?
— Кто мог бы сыграть со мной такую жестокую шутку? Кроме того, это совершенно исключено. Она отвечала на мои вопросы.
— На какие?
— Я спросил, плачет ли она, и она это подтвердила.
«Интересно, — подумала Ира. — Или Ян абсолютно безумен, или это на самом деле была не запись. Вероятнее первое».
— И как звучал дальнейший разговор?
— Мне, конечно, хотелось знать, что случилось. А прямо перед этим я понял только одно-единственное слово: «мертва».
— «Мертва»?
— Да. Но она этого больше не повторила. Вместо этого она сказала, что я не должен ничему верить.
— Что она имела в виду?
— Не имею представления. «Не верь тому, что они тебе скажут», — это были ее последние слова. И я больше ничего от нее не слышал. Секундой позже полицейский постарался внушить мне, что Леони давно умерла.
— Но вы не поверили?
— Я знаю, что вы сейчас думаете. Что я был травмирован. Что я погрузился в вымышленный мир, после того как получил известие о смерти. Но это было не так.
— Что дает вам такую уверенность? — спросила Ира.
— Все. Акт вскрытия, например.
Ира уставилась на открытую папку. Пятно крови на странице приняло форму отпечатка пальца.
— А что с ним такое?
— Оно подделано. Взгляните в «Особые приметы».
Ира открыла папку и пролистала до указанного места.
— Там ничего нет.
— Вот и доказательство.
— В каком смысле?
— Знаете, что я обнаружил спустя неделю после похорон в куртке, которую Леони при мне повесила в шкаф? Маленький конверт с запиской.
— А что там было?
— «Не открывать до дня рождения». Это был подарок. Я, конечно, не дождался. Я открыл конверт, и оттуда выкатилась трубочка с тестом.
— Вы имеете в виду, она была…
— Беременна, — закончил Ян. — Точно. И если дурацкий тест на беременность это показал, то как этого мог не заметить врач, проводивший вскрытие?
Ира сидела на опущенной крышке унитаза и вынимала из упаковки последнюю таблетку.
«Возможно, я хотя бы одну из них заброшу внутрь», — подумала она и положила голубую пилюлю на язык. К счастью, она обнаружила успокоительное средство в одном из многочисленных карманов своих брюк. Сразу после последнего разговора с Яном она пошла в туалет, чтобы вызвать приступ рвоты. Но, кроме небольшого количества желчи, ей не удалось ни от чего избавиться. В том числе и от той тошноты, которую носила в себе и причину которой не могла точно определить. Было ли это из-за мертвого курьера UPS? Из-за сумасшедшего в студии, который копался в своем прошлом? Из-за Китти, с которой у нее все еще не было контакта? Ира сглотнула и не удивилась бы, если бы ее гортань взвизгнула, как ржавая велосипедная цепь. Таблетка не глоталась.
Она вытянула правую руку на уровне глаз, стараясь, чтобы она при этом не дрожала. Напрасно. С тем же успехом она могла сидеть и ждать, что Ян откажется от своего намерения.
Ей нужен был глоток спиртного или как минимум этот транквилизатор. Иначе она не вынесет следующего разговора с этим психопатом. Не говоря уже о том, чтобы вытащить оттуда свою дочь.
Ира прислонилась головой к косяку двери туалета и начала смеяться. Сначала тихо, потом все громче. Ситуация была невероятной! Именно в тот момент, когда у нее на языке была успокоительная таблетка, она перестала владеть собой.
Ира теперь почти рычала и при этом, как безумная, била ногами в дверь. Все ее тело сотрясалось, и она даже не замечала, что ее смех давно уже перешел в истерический визг. Вдруг она услышала, как кто-то громко и внятно зовет ее по имени. Как раз во время паузы, пока она старалась вздохнуть, потому что подавилась собственной слюной.
— Эй, Ира? Ты здесь?
— Что тебе нужно в дамском туалете? — прокашляла она и языком проверила, проскочила ли наконец таблетка. Нет.
— Меня послал Штойер, — крикнул Гетц от умывальников. — Он ищет тебя.
— Что ему надо?
— Он должен отвести тебя на важное совещание.
— С кем? — Она вскинула голову.
— Он не сказал.
— Он совсем с ума сошел? Мне сейчас снова говорить с Яном. Скоро следующий раунд игры.
Ира вынула изо рта безнадежно размокшую таблетку и рассеянно прислушалась к шуму воды в кране. Она спустила воду, чтобы не давать Гетцу объяснений, и открыла дверь.
— Мне опять надо… — Она осеклась. — Что это?
Гетц протянул ей стакан воды.
— Это для того, что ты должна проглотить, чтобы совсем не свалиться. Давай. А потом поторопись. Штойер уже ждет на лестничной площадке.
— Что ему надо? — Голос Иры от перенапряжения звучал так, словно она была сильно простужена.
— Отвести тебя на встречу. На крыше студии.
Когда Ира спешила вверх по зеленовато-серым бетонным ступеням здания МСВ, в кармане ее кожаной куртки завибрировал мобильник. Она испугалась, что у телефона снова Ян, но номер на экране не был номером студии.
— Это я. Не говорите ни слова.
Дизель!
— Мне надо подкинуть вам пару сведений, которые я обнаружил в нашей картотеке слушателей. Но держите это при себе. Мы с Гетцем не доверяем этому Биг-Маку, к которому вы сейчас направляетесь.
Ира невольно улыбнулась меткому описанию Штойера. Она уже встретилась с ним на двадцать пятом этаже и теперь шла позади него, отстав на четыре ступеньки.
— Террориста зовут Май. Ян Май. С «а» и «й».
Ира засопела. И потому, что у нее сбилось дыхание, и для того, чтобы тем самым незаметно побудить Дизеля к дальнейшему разговору.
— Я, конечно, мог бы сказать, что взломал полицейский компьютер или обладаю способностями к ясновидению. Но правда, как всегда, намного проще: я просмотрел нашу картотеку слушателей. Собственно для того, чтобы перепроверить данные заложников. К сожалению, за этим занятием меня накрыл ваш друг Гетц. Сначала я думал, он меня четвертует. Но потом показал ему, что обнаружил. Держитесь крепче: наш преступник зарегистрирован в нашем банке данных. Я сам в прошлом году заносил его в систему. Май тогда написал мне на электронную почту незадолго до Рождества. Я не сразу об этом вспомнил, но, когда Ян в первый раз назвал имя своей невесты, я уже знал.
Ира снова засопела. На этот раз громче.
— После моего ответного сообщения Май позвонил мне, и мы договорились встретиться в одном кафе. Он пытался убедить меня дать объявление об исчезновении Леони на нашей радиостанции. Но Тимбер был против, потому что…
— А быстрее нельзя? — спросила Ира и быстро спрятала мобильник за спину, потому что Штойер обернулся и показал ей средний палец. Но Дизель понял и теперь излагал факты более четко.
— Хорошо, насчет самого Мая: ему тридцать семь лет, происходит из простой семьи, урожденный берлинец, окончил факультет психологии в Свободном университете ускоренным выпуском, был лучшим в своем выпуске. Потом последовало его назначение в Шарите. Ему и тридцати не было, когда он завел собственную практику на Ку-Дамм. Он неженат, бездетен, за последние восемь месяцев о нем вообще нет никакой информации. Имеет на хвосте уголовное дело, которое стоило ему практики. Уличила его одна из бывших пациенток. Кажется, там было что-то связано с кокаином. Всего этого, разумеется, нет в нашей картотеке, но я прочесал банк данных нашей службы новостей. Кстати, он работал не только с простыми психологическими вопросами, он — абсолютный профи. Написал докторскую работу о психологических аспектах переговоров. Он знает все эти трюки.
— Черт! — задохнулась Ира, и Штойер кивнул ей, потому что он уже одолевал последние ступеньки, которые ей еще предстояло пройти.
— Но есть тут еще кое-что, что вам надо знать, где бы вы сейчас ни находились.
— Что? — прошептала Ира.
Еще несколько шагов, потом она поднимется наверх и придется заканчивать разговор.
— Здесь что-то не сходится с заложниками.
— Я больше не могу, — тяжело задышала Ира и подумала о Китти. Штойер пренебрежительно махнул рукой, но Дизель снова все понял.
— Хорошо, я скажу вам позже. Гетц попросил меня помочь ему и…
Ира больше не могла слушать и выключила телефон. Они поднялись наверх, и в ее голове шумело, как на городской трассе днем в пятницу. Тут ничего не мог бы изменить даже сильный свежий ветер, который встретил их на крыше. Бесчисленные мысли проносились в голове, обгоняя друг друга. Почему в акте вскрытия отсутствовали данные о беременности Леони? Что там с заложниками? Почему Гетц, который обычно предпочитал работать в одиночку, попросил о помощи штатского? Почему Штойеру понадобилось говорить непременно на крыше? И что здесь, наверху, забыл другой видный мужчина, который сейчас тряс руку руководителю операции и которого раньше она видела только по телевизору?
— Спасибо, что пришли, — сказал Фауст, и Ира на секунду заколебалась, прежде чем пожать костистую руку старого главного прокурора.
Они стояли, укрывшись от ветра за небольшой каморкой из алюминия, четырехцветный щиток которой предупреждал об опасности высокого напряжения. Очевидно, это относилось к стоящему за ним лесу коммуникаций с тремя спутниковыми тарелками и антенной размером с переносную радиомачту.
— Мое имя…
— …Доктор Иоганнес Фауст, я знаю. Руководитель подразделения по борьбе с организованной преступностью, — продолжила Ира. Потом взглянула на Штойера, который как раз хотел закурить сигарету. — Что все это значит?
Фауст оглядел ее с ног до головы, сложив при этом свои узкие губы в заученную улыбочку, обычно адресованную прессе.
— Сначала я хотел бы извиниться перед вами, фрау Замин, за поведение господина Штойера.
Ира недоверчиво посмотрела в глаза Фаусту. Она немногое знала об этом человеке, но слышанное ею отнюдь не свидетельствовало о том, что он привык просить прощения у совершенно чужих людей.
— Разумеется, вам известно, что господин Штойер не хочет видеть вас в своей команде. Но я хотел бы заверить, что в этом нет ничего личного. Его враждебность носит исключительно профессиональный характер.
— Ах вот как?!
— Да. Он больше не считает вас профпригодной, после того что случилось с вашей старшей дочерью и вследствие чего вы стали, ну, скажем так, нездоровы.
— Я не знала, что моя работа касается вас, не говоря уже о моей семье.
— К сожалению, очень сильно касается. И, поверьте, я не желал бы обсуждать ваши личные обстоятельства. Однако теперь террорист использует в игре судьбу вашей покойной дочери. По закону, и вы сами это знаете, вам больше нельзя ни единой минуты продолжать вести переговоры.
— Видит Бог, я не напрашивалась.
— Я вижу. Хоть я и не Бог. — Штойер был единственным, кто улыбнулся вымученной шутке прокурора. — Позвольте мне вопрос, фрау Замин. Вы уже потеете?
— Простите?
— Ну да, мне кажется, что вы уже потеете. Я почувствовал это, когда вы подали мне руку. Давно ли вы в последний раз пили спиртное?
— Я не могу себе этого позволить.
— И все же я опасаюсь за вас. И я боюсь, что скоро вас начнет бить дрожь. Что волна вашего раздражения будет распространяться все дальше и вы в какой-то момент покинете офис, чтобы поискать алкоголь на кухне радиостанции. Ведь организм давно уже требует этого. Я прав?
Ира почувствовала на своем левом плече жесткую хватку его руки, не дававшей ей возможности повернуться и уйти. Чего ей, собственно, очень хотелось.
— Оставаться здесь. — Голос Фауста стал ледяным, а его усмешка погасла так же быстро, как горящая спичка на сквозняке. — Так. А теперь хорошенько послушайте меня. Хотя я знаю про вас все, например то, что год назад вашу дочь Сару нашли мертвой в ванной комнате, что ваша вторая дочь считает виноватой в этом вас. Или то, что с тех пор вы каждый вечер заказываете на вынос пиццу с двумя бутылками «Ламбруско». Мне также совершенно точно известно, что вы уже неоднократно подумывали последовать за своей дочерью и что, возможно, на краю вашей ванны уже лежит острая бритва. Да, хотя мне все известно, я, несмотря на это, дал себе труд прилететь сюда вертолетом лишь для того, чтобы лично убедить вас в том, насколько для меня важно ваше сегодняшнее участие в акции. Вы поняли?
— Нет, — честно ответила Ира. — Я здесь уже вообще ничего не понимаю. Если предполагается, что мое участие настолько важно, тогда этот идиот просто должен дать мне возможность делать мою работу.
— Этот идиот, — Фауст кивнул в направлении Штойера, который как раз сделал глубокий вдох, — делает свою работу лучше всего, не желая вашего участия и кидая вам камни под ноги. Ведь, говоря совершенно откровенно, Ира Замин, вы развалина, и чтобы понять это, не надо читать личное дело. Достаточно лишь беглого взгляда в ваши зрачки.
Ну, это уж слишком. Фауст хлестнул ее по лицу плетью правды, объявив психованной развалиной, и вот она стоит на высоте сто четырнадцать метров над Потсдамер Платц и удивляется, насколько мало это ее задевает. Возможно оттого, что правду выносить всегда легче, чем милосердную ложь.
— Я здесь единственный, — продолжал главный прокурор, — кто хочет, чтобы вы сейчас снова спустились вниз и продолжили переговоры.
Ира вскинула брови:
— Зачем вы явились сюда на самом деле?
Она перевела взгляд с Фауста на Штойера. Поежилась — ей вдруг стало зябко.
— Хочу быть с вами предельно честным, — сказал Фауст, и его голос прозвучал как голос недовольного водителя автобуса, объявляющего остановку. — Я не питаю больших надежд на то, что вам удастся убедить его сдаться. Или получить дополнительное время. И все же вы лучше других можете сделать то, на что способны, поскольку нам дорога каждая секунда. Как раз сейчас подразделение Штойера собирается попробовать парализующий выстрел.
— Вы хотите усыпить его?
— Именно. Это наш единственный шанс, — вступил в разговор Штойер. Он затоптал свою сигарету и пригладил растрепавшиеся волосы. — Мы нашли способ приблизиться к студии снизу и сейчас пробуем в макете студии на седьмом этаже сделать финальный выстрел через пол. Здесь мы исходим из того, что Ян Май связан с пульсовым контролем, и мы должны с первого же попадания так парализовать его, чтобы он не мог и пальцем шевельнуть и активировать взрывчатку. Но он не должен умереть, иначе остановится его пульс и мы все взлетим на воздух.
— А я должна вести с ним душеспасительные беседы по телефону до тех пор, пока мобильный отряд не будет готов к попытке?
— Точно. Вы единственная, с кем он разговаривает. Отозвав вас сейчас, мы рискуем вызвать реакцию короткого замыкания. Итак, вы отвлекаете его. Убедите его в смерти Леони. Можете поговорить с ним о своей дочери. Все равно о чем, тяните время. Но, бога ради, не касайтесь его навязчивых идей, вы зря потратите время на поиски фантома. Забудьте об акте вскрытия. Леони не была беременна. Вы поняли? Это относится к его навязчивым идеям. Леони мертва. Это ясно?
— Почему-то я испытываю нехорошее чувство, когда вы так уверенно говорите об этом, — сообщила Ира.
Фауст вынул из кармана своего пальто полотняный носовой платок и вытер щеки. Ира спросила себя, не пользуется ли он тайком губной помадой. Прокурор заставил себя приветливо улыбнуться, но при этом забыл о глазах. Ира знала, что различие между искренней улыбкой и пустым выражением лица улыбающейся рекламной модели заключается во взгляде. Хотя Фауст и улыбался, глаза его за стеклами очков были холодны как лед. А это могло означать лишь одно: все, что он сейчас собирался сказать, ложь.
— Леони умерла, в этом вы можете мне поверить. Да, я знаю, о чем вы сейчас думаете. Что здесь что-то очень подозрительное. Я бы тоже так подумал. Так подумал бы каждый мало-мальски неглупый человек, которого заставляют дрожать на крыше высотного здания, а потом оставляют без ответов на вопросы. Но говорю еще раз: очевидно, существует причина, по которой я, главный прокурор, стою здесь, на крыше. Но эту причину я не могу назвать по причинам, касающимся безопасности нашего государства. Как бы этого мне ни хотелось, я не могу открыть карты. Имейте в виду одно: вы погубите жизни многих людей, если допустите хоть намек на сомнение в смерти Леони Грегор. Вы даже представить себе не можете, кто вас сейчас слушает. Итак?
— Итак что?
— Вы обещаете мне помогать нам? Я могу на вас положиться?
Как раз посреди этой фразы в кармане Иры снова завибрировал мобильник. Она вынула его, радуясь тому, что не придется немедленно отвечать на вопрос Фауста. Но радость оказалась короткой. Звонок был из студии — Игорь перенаправил его. Ян Май хотел говорить с ней немедленно.
В старом «Порше-Тарга» Дизеля радио функционировало лишь тогда, когда шел дождь. Антенну у него украли на той неделе перед букмекерской конторой, где он по субботам следил за игрой «Герты». Теперь по пути в аэропорт он мог улавливать лишь случайные фрагменты разговора между Ирой и Яном. К счастью, прогноз погоды обещал дождь, и над автострадой в Шенефельде уже нависла одинокая темная туча. По каким-то причинам в плохую погоду прием был лучше.
— Давайте поговорим открыто. Я знаю, что ваша дочь Сара не стала жертвой несчастного случая. Она не страдала эпилепсией и сама лишила себя жизни. Почему? — прямо спросил террорист.
Дизель удивился, почему Ян Май все снова и снова возвращается к этому болезненному вопросу. Так, словно он был руководителем переговоров, а Ире пришлось почему-то устраниться. Впрочем, еще чаще Дизель задавался вопросом, почему Ира вообще согласилась на этот психологический триллер. Ему уже было ясно, что она любой ценой должна была наладить личный контакт с преступником. Но все же не ценой своего собственного душевного здоровья.
Еще большей загадкой для Дизеля было то, отчего террорист вообще задавал эти вопросы. Возможно, что-то в печальном взгляде Иры затронуло его синдром помощника, и он втайне признался себе, что при других обстоятельствах с удовольствием познакомился бы поближе с этой мужественной женщиной.
— Честно говоря, я не знаю, почему Сара что-то сделала с собой, — раздался из скверного приемника глухой голос Иры, ответ, одновременно оказавшийся и признанием. — В последние месяцы перед ее… — Ира запнулась на долю секунды, — …перед ее смертью мы с ней почти не общались. Она решала свои проблемы. Но не я была ее доверенным лицом.
— Ею была сестра Катарина, верно?
— Да, зачастую. А кто был лучшей подругой Леони? — сделала Ира попытку сменить тему. — А ее семья?
— Она круглая сирота. Ее родители погибли от взрыва на фабрике.
— Извините?..
— Это было в Южной Африке. Родители Леони работали химиками на промышленном производстве, на «Вакмо» — акционерном обществе средних размеров, которое поставляло и товары потребления, например лак для волос. Во время взрыва на фабрике погибли сорок четыре служащих. Шестеро обгорели до неузнаваемости. Среди них родители Леони. Тогда ей было четыре года. Сестра матери забрала ее в Европу. Она выросла в Италии, училась в Париже, а с недавнего времени жила в Берлине.
— Это означает, что, кроме вас, у нее здесь не было близких друзей?
— Да, верно. А как обстояли дела у Сары? — снова перехватил инициативу в разговоре Ян.
Дизеля охватило чувство, что между этими двумя на радио существовала негласная договоренность о правилах ведения беседы. Do ut des. Как в игре «Правда или долг», один должен рассказать другому интимные детали, прежде чем сам сможет задать вопрос. Только здесь это было не обычной игрой на вечеринке, а смертельно серьезным делом.
— Сара ведь наверняка родилась и выросла в Берлине?
— Да.
— У нее был постоянный друг?
— Один?
Дизель был озадачен. То, как Ира подчеркнула это слово, не было похоже на гордость матери, что за ее очаровательной дочерью толпами бегают мужчины.
— Значит, у нее было много воздыхателей?
— Нет. Так сказать тоже нельзя.
— Тогда как же?
— Ну, Сара не хотела иметь «воздыхателей». У нее была не совсем обычная точка зрения на любовь и секс.
— Она была неразборчива в связях?
— Да.
Дизель приближался к выезду и гадал, как далеко способна зайти Ира, когда ее слушают миллионы людей. Почему она открыто обо всем этом распространяется? К чему эта честность через силу? На его молчаливые вопросы Ира ответила следующей фразой:
— Знаете ли, сейчас я могла бы кое-что рассказать, Ян. И, честно говоря, чувствую себя не очень уютно с этой темой. Однако, насколько я вас узнала, эту мерзкую статью о моей дочери вы наверняка давно выловили в Интернете.
— Вы имеете в виду ту, о секс-клубах?
— Именно.
— И что? Это правда?
— А правда ли то, что одна ваша пациентка обвинила вас в сексуальных домогательствах?
Ира снова обратила его оружие против него самого. Дизель почти стыдился того, что почувствовал легкий прилив гордости: она воспользовалась информацией, которую он ей дал до этого.
— Да. Якобы я дал ей наркотики и изнасиловал. Но это неправда. Я до нее даже не дотронулся.
— Так же, как вы ничего не сделали Манфреду Штуку? — язвительно спросила Ира.
Дизель почувствовал, что она может перегнуть палку. Он подумал, стоит ли ему слушать дальше, и знал, что в это мгновение многочисленные другие слушатели в автомобилях должны испытывать то же самое. Беседа была настолько противоестественной, что это чередование обладало болезненной притягательностью.
— Это нечто другое, — ответил Ян. — Я еще никогда не был близок со своей пациенткой. Это все часть плана.
— Какого плана? Чьего плана?
— Правительства. Государства. Откуда мне знать? Они хотят покончить со мной. Я же сказал, что они планомерно разрушали мою жизнь. Сначала отняли у меня Леони. Потом мою практику. И, наконец, мою честь. Мы ведь здесь именно поэтому, Ира. И поэтому мне пришлось взять заложников.
— И убивать?
— Основание всегда найдется, — тихо ответил Ян, и каждый слушатель знал, что он имел в виду одновременно и казнь в студии, и самоубийство дочери Иры.
Раздался электронный сигнал, напоминающий звонок дешевого дорожного будильника, и Дизель озадаченно глядел на свою приборную доску, пока не понял, что звук раздался по радио.
— Пора, Ира. Следующий раунд.
— Ян, — пыталась заговорить Ира, но террорист даже не дал ей продолжить.
— Не тратьте слов. У вас была отсрочка. Вы не слишком разумно ею воспользовались.
— Вы правы. Я еще не очень продвинулась. Но я не могу одновременно говорить с вами и вести поиски, потому что получаю информацию порциями. Дайте же мне еще немного времени.
— Нет.
— Но почему мы не можем сейчас просто продолжить беседу? Пропустите этот тур игры. Мы говорили о том, что ваша жизнь разрушена. И о Саре. Давайте вместе найдем ответ. Почему все это случилось. О том, что с вами сделали. И о Саре. И обо мне. Ладно? Только не кладите сейчас трубку. Мы не должны прерывать связь, ведь сейчас все так хорошо идет, вы не находите?
«Нет, нет, нет, — подумал Дизель. — Так не пойдет, твои слова звучат слишком умоляюще».
Он энергично помотал головой, одновременно хлопнув по рулю.
— А я могу вам доверять? — спросил Ян Май после продолжительной паузы в эфире.
Дизель сделал радио еще громче, хотя понять разговор можно было без проблем.
— Почему вы спрашиваете? До сих пор я была откровенна и честна с вами. Я не виновата в том, что подослали снайпера через вентиляцию.
— Да, я это знаю.
— Тогда пропустите один раунд. Давайте еще поговорим.
— Я бы охотно это сделал.
— Тогда…
— Но сначала я должен еще кое-что проверить.
— Что вы имеете в виду? Что хотите проверить?
— Сейчас узнаете.
Он повесил трубку.
— Что он подразумевает под проверкой? У вас в руководстве операцией происходит что-то, о чем я не знаю?
Ира говорила с Гетцем по личному мобильнику, чтобы другая линия оставалась свободной для Яна. Хотя можно было почти не опасаться того, что он позвонит ей в ближайшие минуты. Сейчас все его внимание должен занимать следующий раунд Casch Call.
— Я ничего не предпринимаю, — ответил Гетц. Его голос звучал так, словно он говорит через носовой платок: приглушенно и слегка в нос. — Команда еще так далеко не продвинулась. Мы не знаем, как исключить фактор шума, когда движемся под полом.
— Хорошо.
Она нажала на кнопку лифта со стрелкой, указывающей вниз, но потом все же решила пойти по лестнице, чтобы мобильная связь не прервалась в лифте. Ира чувствовала легкое облегчение из-за того, что парализующий выстрел не был произведен. Она боялась промаха. Если она и собиралась сегодня уйти из жизни, то только не с сознанием того, что на ее совести будет и ее вторая дочь.
— Мне надо поговорить с Катариной. Прямо сейчас.
— Это не слишком удачная идея, Ира.
— Все, происходящее здесь, не слишком удачная идея, так что перестань нести чепуху, — проговорила она, перешагивая через две ступеньки. — Я точно знаю, что выяснил Дизель о заложниках и почему ты не хочешь мне рассказывать. Они посвящены в дело, верно? Они не жертвы, а преступники.
— Этого мы пока не знаем. Да, возможно, у Яна там, внутри, есть сообщник.
— Или несколько. Это означает, что Катарина находится в еще большей опасности. Поэтому ты ничего мне не сказал?
Гетц молчал.
— Ты засранец. Ты веришь невесть откуда взявшемуся кретину больше, чем мне. Ты забыл, сколько заданий мы выполнили вместе? — «И как часто забирались в койку?» — чуть не добавила она. — Ты же совершенно ничего о нем не знаешь и делаешь его своим помощником. Боже, что это на тебя нашло?
— Я не могу об этом говорить.
— Что?! Что все это должно означать? Куда ты вообще его заслал?
— Я действительно не могу сейчас об этом говорить, — повторил Гетц.
На этот раз в его хриплом шепоте можно было услышать неприкрытую злость. Резиновые подошвы Иры шлепали по серому бетону ступеней.
— Что ж, прекрасно. Я сейчас буду у тебя и потребую объяснений. А до тех пор оставайся на связи. Я хочу контакта с Катариной.
— А что, если она не хочет?
Ира остановилась на площадке девятого этажа, тяжело дыша в трубку. Ее плохая физическая форма была связана не только с отсутствием тренировок в течение года. Трудно себе представить, как она чувствовала бы себя, если бы пришлось снова мчаться по этажам вверх.
— Это она так сказала?
— Послушай, Ира. Я тебя понимаю. Но ты сейчас ничего не можешь сделать для своей дочери, — ушел от ответа Гетц. — Кроме того, сейчас неподходящее время для разговора. Следующий Casch Call может начаться каждую секунду.
— Это самое лучшее время, — возразила она, кашлянув. У нее во рту так пересохло, словно она скребла его промокашкой, — пока Ян ушел. Я должна сейчас же предупредить ее. Кроме того, возможно, Китти могла бы дать информацию, которая мне нужна для переговоров. Возможно, она видела что-то, чего мы здесь, снаружи, не заметили.
Двери в главное фойе седьмого этажа распахнулись, и полицейский, стоявший перед запасным выходом, вздрогнул, когда с площадки появилась Ира. Она свернула в направлении командного пункта и не успела пройти и четырех шагов, как натолкнулась на Гетца, который, как игрок в американском футболе, заломил ей руку и, как задержанного, втолкнул в маленькое помещение, перед которым он ее ожидал.
— Ты что, совсем спятил? — закричала она на него, когда дверь за ними захлопнулась.
Ира возмущенно огляделась. Комната относилась к тому типу помещений без окон, которые все чаще встречаются в современных офисных комплексах и по поводу которых каждый разумный человек спрашивает себя, как это архитекторам могло прийти в голову внести нечто подобное в свои проекты. Слишком маленькая для склада и слишком большая для чулана, сейчас эта комната была завалена разным хламом, который без сожаления можно было бы выбросить. Гетц привалился к серой двери, тем самым отнимая у Иры всякую возможность выйти.
— К чему весь этот балаган?..
Он прижал к губам палец, заставив ее замолчать. Она изумленно наблюдала, как он достает из внутреннего кармана своей черной кожаной куртки, надетой поверх пуленепробиваемого жилета, маленькое радиоустройство и включает его на полную громкость. «Don’t speak» от «No Doubt» резко отразилось эхом от голых бетонных стен.
Гетц прижал Иру к себе, и на какое-то мгновение она уже подумала, что он хочет всерьез воспользоваться ситуацией для флирта.
— Нам надо быть осторожными, — прошелестел он ей на ухо. — Кто-то играет против нас.
— Кто? — прошептала она в ответ.
Ее злость на Гетца спустя секунду сменилась тем чувством, которое она в последний раз ощущала перед экзаменом, — замешенная на адреналине смесь страха, жажды приключений и дурноты. Только тогда это было гораздо слабее.
— Понятия не имею, — ответил Гетц. Его губы почти касались мочки ее уха. — Кто-то из ближнего круга. Шпион. Возможно, сам Штойер.
— Но зачем ему это? С чего ты взял?
— У меня почти нет необходимой информации. Дела Яна, например. Штойер утверждает, что его нет. При этом Дизель выяснил, что на Яне висит обвинение в сексуальном домогательстве и хранении наркотиков. Теперь Штойер заявляет мне, что это не так уж и важно. Он форсирует штурм любой ценой. И мне кажется, он хочет что-то замять.
— А как же с заложниками? Прямо перед моей встречей с Фаустом Дизель позвонил мне и на что-то намекал.
— Да, верно. — Гетц моргнул, как будто ему что-то попало в глаз. — У Дизеля есть одно предположение. Он перепроверил базу данных слушателей. Четверо из пяти совсем не могли выиграть приглашение на радиостанцию.
— Как это?
— Потому что такие посещения студии пользуются большим спросом и предоставляются лишь постоянным слушателям. Но большинство заложников зарегистрированы совсем недавно. Я попросил провести проверку и выслал Дизеля из студии.
— Почему?
— Потому что он слишком умен. Он уже и так чересчур многое раскопал. И это лишь вопрос времени, когда он откроет, что Китти все еще прячется в студии. Если он с этой информацией побежит к Штойеру, тебя отстранят. Так что я дал ему задание, которым он должен заняться сначала. А тем временем мои ребята проверят всю подноготную Яна и других заложников.
— И что тогда?
— Пока я еще ожидаю ответного сообщения. И здесь меня кормят обещаниями. Что-то сильно воняет. И не только изо рта Штойера.
Ира осторожно кивнула, как будто у нее мигрень и она не может быстро двигаться. Гвен Стефани перешла к последнему припеву, и песня постепенно затихла.
— Начинается, — сказал Гетц. — Casch Call.
— Тогда дай мне немедленно Катарину.
Она просительно взглянула на него. Он покачал головой и убрал одну руку за спину.
— Прекрати свои игры, — сказала Ира громче. — Я хочу поговорить со своей дочерью.
Она растерянно отметила, что после короткого перерыва зазвучала следующая песня, так как ожидала услышать звук набора телефонного номера для следующего раунда игры.
Ян уже давно превысил время. Но теперь она услышала кантри-поп от Шании Твейн. Он передумал? Ян решил пропустить этот раунд? Что бы ни происходило сейчас в студии, это давало ей время. Время для ее дочери.
— Соедини меня с Катариной, ты, подлый тип, или…
Пока она подыскивала подходящую угрозу, Гетц открыл карман на поясе у себя за спиной и вынул рацию.
— Следи за тем, что говоришь. — Он сунул ей рацию. Его толстый большой палец нажимал кнопку разговора. — Она уже может слышать тебя.
— Чего ты хочешь?
Ира ничего не могла поделать. Она твердо решила сдерживаться, но сейчас у нее брызнули слезы из глаз. Никогда еще она не была так рада слышать откровенно враждебный голос.
— У тебя все в порядке? — спросила она первое, что приходит в голову каждой матери, когда она после долгого перерыва вновь говорит со своим ребенком. С той лишь разницей, что Катарина на этот раз не делала дежурный звонок на Рождество, а находилась всего в нескольких сотнях метров от нее, в смертельной опасности, сидела, сжавшись, под мойкой.
— Что за отвратительные вещи ты тут рассказываешь, мама?
На мгновение Ира была озадачена, а затем закрыла глаза, словно ее только что осенило: «Сара! Ну конечно!» Китти ведь все слышала по радио!
— Тебе мало того, что ты не смогла помочь Саре? Теперь ты еще хочешь смешать ее с грязью, как шлюху?
«Откуда тебе знать, — хотелось ответить Ире. — Ты не следовала за ней в кино. На парковки. И ты представления не имеешь, почему мне приходится говорить об этом с Яном. Потому что лишь так я получу шанс достучаться до него. И спасти тебя».
— У нас сейчас нет на это времени, — ответила она вместо этого и удивилась, насколько буднично слова слетели с губ. — Пожалуйста, не говори так много. Настрой свою рацию как можно тише. И отвечай только тогда, когда играет музыка и когда я тебя о чем-то спрошу.
— Ясно. Чтобы ты не слышала моих упреков. Потому что правда для тебя невыносима.
Ира сглотнула.
— Нет. Потому что ты должна поберечь батарейки. И чтобы тебя не обнаружили.
Вместо ответа послышались радиопомехи. Катарина лишь слегка нажала на кнопку переговоров, но в ушах Иры это прозвучало как насмешка.
— Теперь хорошенько выслушай меня. Мне нужна твоя помощь, чтобы вытащить вас отсюда.
— Ты хочешь нас спасти? Тебе даже с Сарой этого не удалось. А ей тогда не угрожал сумасшедший. Она ведь даже позвонила тебе перед этим. — Катарина едва шептала, но с тем же успехом она могла выкрикивать эти слова в мегафон. Каждое из них лезвием бритвы врезалось в барабанные перепонки Иры.
«Но она права», — подумала Ира.
Телефонный звонок тогда в первый раз прозвучал в районе Вольфсбурга. Однако связь в поезде была настолько скверной, что Ире пришлось несколько раз перезванивать. Не самые лучшие условия для переговоров, когда хочешь удержать собственную дочь от самоубийства.
«Ты ведь не станешь есть таблетки, детка?» — с надеждой спросила она.
«Нет, мама», — солгала Сара.
— Пожалуйста, — снова попыталась Ира достучаться до Катарины. — Мне хотелось бы, чтобы ты на время позабыла, как сильно ты меня ненавидишь, и ответила мне на несколько вопросов.
На том конце провода стояла тишина.
Шания Твейн пела: «Get a life, get a grip, get away somewhere, take a grip», и по какой-то причине Ире именно сейчас вспомнилось глуповатое название песни: «Come on Over».
Гетц взглянул на свои водонепроницаемые часы, но Ира не нуждалась ни в каких намеках. Она и так знала о цейтноте.
— Где находится труп курьера UPS? — спросила она.
Тишина вскоре прервалась щелчком. Затем последовала продолжительная пауза. Потом Катарина ответила:
— В маленьком ПЦУ.
— Это помещение для центральных устройств, — тихо пояснил Гетц, заметив, как Ира морщит лоб. — В студии есть дверь на кухню, из которой можно попасть на террасу и к темному чулану, куда перенесена часть студийной техники. Модемы, приборы для улучшения звука, запасной источник электроэнергии.
— Ты можешь видеть труп? — Ире пришлось дважды повторить вопрос, поскольку в первый раз она забыла нажать переговорную кнопку.
— Нет, но я видела, как он его прикончил.
Теперь голос Катарины зазвучал совершенно иначе. Но, возможно, это только казалось матери, которая предпочла бы услышать какое-то более человечное проявление, например страх, вместо этого ровного тона, полного ненависти к ней.
— Он сунул его в мешок для трупов и…
Внезапно что-то загремело, а потом связь прервалась.
— Что там случилось? — крикнула Ира громче, чем намеревалась, и уставилась на Гетца.
Тот успокаивающе поднял руки.
— Проклятье, что происходит?
Ира теперь почти орала. Она чувствовала себя как мотоциклист, который слишком быстро мчится по кривой и чересчур поздно замечает, что надо было лучше закрепить шлем. Она сейчас потеряла контроль над собой, и осознание этого почти душило ее. Спустя две секунды, которые длились целую вечность, новый щелчок принес наконец облегчение.
— Начинается, — прошептала Катарина так тихо, что ни Ира, ни Гетц не могли ее понять.
Но в этом уже не было необходимости. Одновременно Ира услышала это и по радио. Шанию Твейн сменил характерный звук набора цифр на телефоне.
Войти с помощью соц. сетей: