— Привет, Алекс. Это я, твой любимый стажер.

Франк Ламанн. Позвони он в более подходящий момент, я бы спросил: «Любимый стажер? Ты что, уволился?» Но сейчас мне было не до шуток, поэтому я ограничился коротким «привет».

— Не хочу прерывать твой послеобеденный сон, Цорбах, но Теа интересуется, явишься ли ты на двенадцатичасовую планерку.

Большинство коллег в редакции с трудом переносили нагловатую манеру Франка, но я в этом двадцатиоднолетнем желторотике души не чаял — возможно, потому что мы с ним были на одной волне, невзирая на разницу в возрасте. Большинство новичков, отиравших штаны у нас в редакции, делали это по ложным причинам: они считали работу в медиа чем-то крутым и надеялись, что когда-нибудь сами окажутся в центре внимания, как и истории, над которыми они работали.

У Франка все было иначе. Для него журналистика была не профессией, а призванием, которому он, вероятно, следовал бы, даже если бы газета платила ему еще меньше. Учитывая количество сверхурочных, которые он добровольно на себя взваливал, его почасовая ставка сейчас находилась где-то на уровне сомалийского батрака. Раньше, встречая в романах фразу «Я узнаю в тебе себя!», я всегда закатывал глаза и пролистывал эту пошлость. Но когда четыре недели назад я наткнулся на спальный мешок Франка в копировальной, то поймал себя именно на этой мысли. Мой стажер напоминал мне меня самого во времена учебы в полицейской академии. Абсолютно одержимый, болезненно трудоголичный и временами чертовски непочтительный к наставнику.

— И еще мне велено передать: тебе лучше представить на планерке пару фактов, которые еще не крутятся бегущей строкой на сайтах конкурентов. Иначе, цитирую нашу мегеру дословно: «раздадутся громкие хлопки, но это будут не аплодисменты».

Франк звучал еще более взвинчено, чем обычно, — как человек, который только что поспал, но ни за что не хочет этого показывать. Вероятно, виной тому были бесчисленные чашки кофе, которые он уже успел в себя влить. Редакционная планерка.

Я тихо застонал.

— Передай нашей шеф-редактрисе, что сегодня я не успею.

Опять...

— О боже, — сказал он и рассмеялся. — Это будет твоя инквизиция. Но горе тебе, если Теа сорвет злость на мне и отправит на ежегодную пресс-конференцию любителей нахлыстовой рыбалки или подобную чушь.

— Об этом она может забыть. Ты нужен мне сегодня.

Франк нервно кашлянул. Вероятно, в этот момент он косился поверх монитора в сторону кабинета главного редактора с таким видом, будто планировал государственный заговор.

— Что мне делать, господин президент? — прошептал он.

— Иди к моему столу. В каком-то ящике, кажется, в нижнем, лежат пятьдесят евро и кредитка. Перетянуты резинкой.

Некоторое время я слышал только атмосферный шум и типичные звуки опен-спейса.

— Тут только двадцатка, хвастун. И зеленая «Амекс», даже не золотая.

— Ты должен немедленно привезти мне и то и другое. Я потерял бумажник, а в баке почти пусто.

— Бумажник? Вот отстой.

Я услышал скрип офисного кресла и мысленно увидел, как Франк садится за мой стол, принимая свою стандартную телефонную позу: мобильник зажат между ключицей и подбородком, оба локтя на столешнице, руки сцеплены за коротко стриженным затылком.

— Там хотя бы было детское фото? Юлиана?

— Что? Нет. — Я слегка растерялся.

— Это плохо. Очень плохо.

Он откашлялся — верный признак начинающегося монолога. Поскольку водитель микроавтобуса передо мной решил без всякой причины перестроиться, я отвлекся и упустил момент, чтобы задушить лекцию Франка в зародыше.

— Согласно исследованию университета Хартфордшира, потерянные кошельки чаще возвращают, если внутри есть что-то личное. Фотографии маленьких детей, жены или щенков, например.

— Это действительно очень интересно, — сказал я, но он, похоже, не уловил иронии в моем голосе.

— Они специально разбросали двести сорок кошельков, чтобы посмотреть, какие из них вернутся...

— Франк, хватит, а? У меня правда нет времени на эту ерунду.

Наконец-то до него дошло.

— Хватай деньги и выдвигайся.

Я продиктовал ему адрес и закончил словами:

— И поторопись. Кажется, началось.

В трубке повисла тишина, и я уже испугался, что въехал в мертвую зону, когда на том конце послышалось тихое шуршание.

— «Коллекционер глаз»? — спросил Франк.

— Да.

— Дерьмо, — прошептал он.

Он был еще слишком молод и «зелен», чтобы комментировать такие новости с рутинным цинизмом. Это тоже было качеством, которое я в нем ценил. Он знал, когда время для дурацких шуток заканчивалось.

Я выудил Франка год назад из потока соискателей, пойдя наперекор Теа Бергдорф, которая предпочла бы нанять какую-нибудь очаровательную куколку из Мюнхенской школы журналистики, а не «молокососа», как она выразилась, глядя на его фото. «Он же выглядит как мальчик с пачки сухарей, никто не воспримет его всерьез, если он где-то появится».

Но Франк Ламанн был единственным, кто прислал не резюме, а готовую статью. Репортаж о вопиющих случаях пренебрежения к больным деменцией в частных домах престарелых попал на четвертую полосу. Кроме того, Франк был настоящим асом в поиске информации, даже если бесполезные знания, которые открывались ему при прочесывании новостных агентств, библиотек и интернета, он стремился озвучить при каждом удобном и неудобном случае.

— Встретимся через пятнадцать минут, — сказал я и переключился обратно на Никки, которая, к моему удивлению, все еще висела на линии.

— Послушай, мне жаль, что тебе сейчас придется забирать Юлиана, — попытался я зайти с более примирительной интонации. Дождь снова усилился, температура держалась чуть выше нуля, а передо мной тащился какой-то тип в шляпе. — Обещаю, это больше не повторится. Но сейчас мне действительно нужно делать свою работу.

Никки вздохнула. Похоже, за это время она тоже немного успокоилась.

— Ах, Алекс. Что с тобой стало? Ты мог бы писать о стольких вещах. О счастье и любви, например. Или о людях, которые своими бескорыстными мыслями и поступками меняют мир.

Я проезжал мимо дачного поселка, пока асфальт не закончился и дорога не превратилась в ухабистую лесную тропу. Раньше я часто играл здесь в теннис, поэтому хорошо знал местность. Это был не самый прямой путь к Кюлер Вег, но в таких случаях лучше не вламываться через парадную дверь.

— Но тот случай... — На мосту... — ...что-то в тебе сломал. Тебя оправдали по всем пунктам, но не перед твоим собственным судом, я права? Мы же пережевывали это сотни раз: ты действовал в целях самообороны. Это было правильно. Есть даже любительское видео, подтверждающее твои слова.

Я покачал головой, ничего не ответив.

— Вместо того чтобы принять знак судьбы и изменить свою жизнь, ты до сих пор гоняешься за преступниками. Может, уже не с пистолетом, но с диктофоном и ручкой. Ты все еще ищешь бездну.

Голос Никки дрожал.

— Скажи мне, почему? Что тебя так восхищает в смерти, что ради нее ты пренебрегаешь своим ребенком, семьей и даже самим собой?

Я снова вцепился дрожащими руками в руль.

— Это потому, что ты хочешь наказать себя? Ты ищешь зло, потому что, возможно, сам считаешь себя плохим человеком?

Я задержал дыхание и промолчал, уставившись через лобовое стекло на дорогу и погрузившись в мысли. Когда я наконец собрался что-то возразить, то понял, что женщина, которая когда-то верила, что нас разлучит только смерть, уже отключилась.

Лесная дорога превратилась в тропу для верховой езды. Слева тянулись один за другим мещанские дачные домики, справа располагались корты клуба «Теннис Боруссия». Я проигнорировал знак, запрещающий проезд любого автотранспорта, и медленно перевалил на «Вольво» за поворот.

Самое страшное, думал я, разглядев примерно в двухстах метрах вереницу служебных машин, перекрывших с включенными мигалками въезд на Кюлер Вег... самое страшное в том, что в искаженном мировоззрении Никки есть доля правды.

Я сдал назад и припарковал «Вольво» у забрызганного грязью сетчатого забора, отделявшего лесную тропу от пустующих теннисных кортов. Неспроста я так долго был с ней вместе — вопреки всем различиям, вопреки вечным спорам о воспитании детей и планах на жизнь. Мы уже полгода жили раздельно, но она, конечно, все еще была мне ближе, чем любой другой взрослый человек на этой планете.

Я вышел, отпер багажник, вытащил из-под спортивной сумки свой рабочий чемоданчик и открыл его.

«Она видит меня насквозь», — думал я, надевая защитную одежду, которая должна была предотвратить загрязнение места преступления: белоснежный синтетический комбинезон и пару светло-зеленых пластиковых бахил, которые я натянул прямо поверх своих растоптанных ботинок «Тимберленд».

Зло притягивает меня.

Неотвратимо.

И я не знаю почему.

Я захлопнул багажник и посмотрел вдоль улицы, ведущей к месту преступления. Затем свернул в сторону и исчез в лесу.

 

Отправить