«До истечения ультиматума осталось 6 часов 18 минут»

Александр Цорбах (Я)

 

В девять лет, когда я стал достаточно взрослым, чтобы самостоятельно передвигаться по Берлину на общественном транспорте, мне поручили обязанность каждое воскресенье носить обед моей бабушке. Бабушка не любила бывать у нас, потому что не выносила моего отца, который, что характерно, был ее сыном, да и меня она терпела только тогда, когда в моем рюкзаке лежало ее любимое блюдо: кенигсбергские клопсы. Думаю, единственное, что ей действительно нравилось в нашей семье, — это большой телевизор в гостиной, перед которым она каждый год на Рождество хотела смотреть «Маленького лорда Фаунтлероя», чтобы каждый раз неизменно засыпать прямо перед экраном. Всякий раз, вспоминая о ней, я вижу ее открытый рот и ниточку слюны, стекающую по массивному подбородку, пока идут финальные титры. Я не уверен, но боюсь, бабушка покинула этот мир, так ни разу и не увидев концовку, и наверняка даже на том свете продолжает ругать старого графа Доринкорта, чье чудесное исправление она регулярно пропускала. Мои воскресные визиты продолжались всего полгода, пока она не поскользнулась на кухне и не попала в дом престарелых. Но этих немногих встреч хватило, чтобы укоренить во мне уверенность: смерть — это не живое существо, не костлявая с косой из страшных сказок, а запах.

Многослойный, всепоглощающий и пронизывающий запах, составленный из аромата дешевого чистящего средства для унитаза, которое так же плохо маскирует остатки экскрементов в ванной, как мятный леденец — спертое дыхание старика с плохо подогнанным протезом. Когда бабушка открывала мне дверь, меня обдавало этим «Парфюмом смерти», как я его тайком называл. Пот, моча, яичный ликер, разогретая еда — все это вперемешку с кисло-сладкой вонью сальных волос и холодного пердежа. Я представлял его разлитым во флакон из кости с черепом на этикетке. И если этот концентрат действительно существует, подумал я, пока мои глаза привыкали к полумраку, то кто-то в этом бунгало опрокинул его огромный запас.

— Ох-ох, — простонала Алина. — Здесь нужно срочно проветрить.

— Эй, здесь есть кто-нибудь? — спросил я уже по меньшей мере в четвертый раз, не получая ответа.

Тот факт, что кричащее уличное освещение из-за плотных жалюзи почти не проникало внутрь комнат, вызывал у меня неприятное чувство стеснения в груди. Моим единственным ориентиром были скудные лучи света, пробивавшиеся позади меня через полуоткрытую входную дверь. Я пошарил по стене в поисках выключателя, но когда щелкнул им, ничего не произошло.

— Что это? — спросила Алина, которая прошла мимо меня и на ощупь пробиралась вокруг обеденного стола в центре комнаты. Темноте внутри она вряд ли удивилась, так что я предположил, что ее беспокоит холод.

— Здесь нет электричества. Наверное, поэтому и отопление не работает.

— Я не об этом.

— А о чем тогда?

— Шипение. Разве ты не слышишь?

Я задержал дыхание и повернул голову в сторону, не зная точно, откуда Алина могла что-то услышать, и услышал… ничего.

— Звучит как аэрозольный баллончик, — прошептала она.

Том-Том тоже навострил свои обычно висячие уши и, держась вплотную к Алине, направился в дальний конец комнаты, углубляясь в темноту.

В очередной раз я был поражен самоуверенностью Алины, с которой она продвигалась по незнакомой территории.

«Может быть, мы становимся бесстрашнее, когда не видим опасностей, которые готовит нам мир?» — подумал я. Возможно, в этом и заключалось единственное благословение ее инвалидности. Чего мы не знаем — о том не тревожимся. А чего мы не видим — того не существует?

Пол в гостиной был выложен паркетом или плохо подогнанным ламинатом, из которого сапоги Алины извлекали тихое поскрипывание. Теперь я следовал за ней больше на слух, чем полагаясь на зрение. Я споткнулся о что-то слишком низкое для стола и слишком тяжелое для цветочной вазы — вероятно, предмет искусства: небольшая скульптура или одна из тех уродливых фарфоровых собак, что с открытой пастью собирают пыль в квартирах богачей. Затем я увидел тусклый луч света, указывающий путь из гостиной в примыкающий коридор справа от меня.

Боже, мой навык ориентирования и так был не из лучших, я умудрялся заблудиться на пустой парковке, а теперь еще и это!

Непрямой желтоватый свет исходил из другого конца коридора, как я понял, выбравшись из черной дыры за спиной. Мои зрачки, должно быть, расширились до размеров монет, и поэтому тускло тлеющий ночник в плинтусе там, вдали, показался мне галогеновым прожектором.

Я вспомнил о Чарли, и желудок снова скрутило.

Чарли. Сумасшедшая, жадная до секса, откровенная, дикая, убитая Чарли. Зарезанная маньяком, который избрал меня безвольной фигурой в своей игре, чтобы я нашел ее детей. Там, где мы познакомились, в «Теплице», тоже была темная комната — «даркрум», пространство, лишенное каких-либо источников света, с латексными матрасами, где совершенно незнакомые люди могли набрасываться друг на друга. Анонимный секс с невидимками. Вариант получения удовольствия, который мне никогда не был понятен, в отличие от Чарли, которая была настолько в отчаянии, что хотела попробовать в жизни все.

Один раз я последовал за ней, но тут же вышел обратно, почувствовав на своем теле чужие руки, которым я даже не мог приписать пол. И это при том, что в даркруме никогда не было полной темноты: стоило кому-то отодвинуть тяжелую войлочную штору на входе, как горстка усталых фотонов бросалась на сплетенные тела, создавая такое же смутное воспоминание о дневном свете, как сейчас этот ночник в розетке прямо у ног Алины.

Она уже была в конце коридора, непосредственно перед тяжелой металлической противопожарной дверью, которая была приоткрыта. Том-Том встал прямо перед ней, прижавшись лохматым телом к ее ногам и мешая идти дальше.

— Погоди, — сказал я, поравнявшись с ней. Я быстро понял, что у ретривера была веская причина преградить путь хозяйке: за дверью крутая лестница уходила вниз, в подвал бунгало.

— Ты слышишь это? — прошептала Алина, и впервые я уловил в ее голосе нотки страха.

— Да!

Я не только слышал. Я и чуял это. Равномерное шипение баллончика стало громче, запах «Парфюма смерти» — интенсивнее.

— Том-Том чует опасность, — сказала Алина, хотя это было излишне. Не нужно обладать звериным чутьем, чтобы догадаться: здесь что-то совершенно не так.

«Нет, ты ошибаешься. Здесь ничего не может быть. Мы просто следуем галлюцинациям слепой эзотерички». Я потянул дверь на себя.

Разумеется, я знал истории об идиотах, которые босиком спускались в подвал к убийце с топором вместо того, чтобы послушать совета кинозрителей и бежать без оглядки. И потому для меня было совершенно исключено ступить хоть ногой на эту каменную лестницу. Даже если меня и подгоняло профессиональное любопытство. Даже если было возможно, что всего в нескольких метрах под нами находится логово «Коллекционера глаз», где Лея и Тобиас отчаянно ждут нас.

Инстинкты Том-Тома были разумны. Мы не должны подвергать себя опасности. Это было мне совершенно ясно. По крайней мере, в первые секунды. Ровно до тех пор, пока я не услышал этот чудовищный, нечеловечески искаженный хрип, который мог исходить только от существа, нуждающегося в моей помощи сейчас, сию же минуту, а не через полчаса.

— Дерьмо, что это? — спросил Алина, и в ее голосе страха стало еще больше.

«Там внизу кто-то умирает», — подумал я и раскрыл телефон. Я набрал СМС Стоя с информацией о том, где меня найти.

Это случилось вскоре после того, как я нажал «Отправить» и добрался примерно до середины лестницы. Датчик движения включил потолочную лампу. Именно здесь, в подвале, прямо под гостиной, вдруг стало светло как днем. К сожалению.

Когда жгучее мерцание в глазах утихло, я посмотрел вниз, в маленькое помещение с грубо отесанными стенами, напоминавшее своим сводом винный погреб, и начал дрожать. Как сильно я желал возвращения той темноты, из которой пришел.

Чего бы я только не отдал, чтобы не видеть этого зрелища.

 

Отправить