«До истечения ультиматума осталось 44 часа 38 минут»

«Тобиас Траунштейн (9 лет)»

 

Темно. Черно. Нет, не черно.

Неправильное слово. Это было совсем не похоже на лак папиной новой машины. И не похоже на ту пятнистую тьму, которая пляшет перед глазами, если их резко зажмурить. И уж точно это не было той сероватой, зыбкой чернотой, которую он помнил по ночному походу с фрау Квандт. Здесь все было иначе. Как-то плотнее. Страшнее. Словно его окунули с головой в бочку с нефтью и заставили открыть глаза. Тобиас снова моргнул. Ничего.

Черная дыра вокруг была куда более непроницаемой, чем лес вокруг летнего лагеря, куда они ездили классом прошлым летом. В отличие от Постфенна, здесь не было ни лунного света, ни лучей фонариков, которыми они шарили по лесным тропинкам во время «охоты за сокровищами» в Груневальде, выискивая спрятанные записки. Здесь не пахло землей, листвой и кабаньим дерьмом, а Леа, старая плакса, не сжимала его руку и не вздрагивала от каждого шороха и треска. Впрочем, здесь и не было никаких звуков, которые могли бы напугать его сестру-двойняшку. Здесь — где бы это «здесь» ни находилось — было… ничего.

Ничего, кроме безграничного страха, что его парализовало. И хотя он знал, что у темноты нет рук (так же, как знал от учителя рисования, доктора Хартманна, что черный — это не цвет, а просто отсутствие света), он чувствовал, что эта чернота держит его в стальных тисках.

Он до сих пор не понимал, стоит он или лежит. Возможно, он даже висел вниз головой — это объяснило бы давление в висках и то, почему он чувствовал себя таким «чумным». Или «в дрова», как говорил папа, когда возвращался с работы и приказывал маме набрать ему ванну.

Тоби никогда не решался спросить, что значит «в дрова». Папа не любил, когда дети задавали слишком много вопросов. Этот урок он усвоил в отпуске. Два года назад, в Италии, когда за ужином он осмелился переспросить, действительно ли «caldo» значит «холодный», ведь звучит так похоже на немецкое «kalt» (холодный). Папа велел ему прекратить дурацкие расспросы, и мамин взгляд должен был предупредить его, что лучше не ставить под сомнение отцовские знания итальянского. Но он не смог сдержаться и ляпнул, что тогда в отеле сломаны все краны, потому что из тех, на которых написано «caldo», течет только кипяток. У папы сорвалась рука. После той пощечины в ресторане Тоби перестал задавать лишние вопросы, что сейчас, черт возьми, оказалось огромной ошибкой.

Теперь он не знал, что значит быть «в дрова», не понимал, почему его так тошнит и почему он не может пошевелиться. Ноги и голова словно зажаты в тиски, а рук он вообще не чувствовал. Нет, не так. Он чувствовал их только до плеч и, может быть, чуть ниже, где вдруг началось жуткое покалывание, будто его лучший друг Кевин играл с ним в «тысячу иголок». Кевин, этот хвастун, которого на самом деле звали Конрад, но который грозил побоями каждому, кто назовет его этим «именем для слабаков». Кевин, Конрад, Козел.

Всё, что было ниже локтей, всё, что обычно лежало, болталось или висело справа и слева от него — предплечья, запястья, кисти («Дерьмо, где мои руки?») — всё это исчезло.

Он хотел закричать, но во рту пересохло, как и в горле. Все, что ему удалось из себя выдавить, — жалкое кряхтение.

«Почему мне не больно? Почему я не плаваю в крови, если мои руки отрезали? Ампутировали, или как это называется. Черт, я ведь и этого слова не знаю».

В нос Тоби ударил затхлый запах, сладковатый, как прогорклое масло, только не такой сильный. Прошло время, прежде чем он понял, что тиски, в которых он находился, должны быть стенами, отражавшими его собственное несвежее дыхание прямо ему в лицо. Еще больше времени ушло на то, чтобы к своему безграничному облегчению обнаружить руки. Прямо под спиной. «Я связан. Нет, не так. Я зажат». Мысли путались. «В любом случае, я лежу на собственных руках». Он лихорадочно пытался вспомнить, что делал в последний момент перед тем, как попал сюда. Сюда, в это Ничто. Но в голове плескалась только волна боли, которая, казалось, смыла его память.

Последнее, что он помнил: вечером они играли в гостиной в теннис на приставке — в ту дурацкую игру, где нужно скакать перед телевизором как идиот и в которой Леа всегда выигрывала. Потом мама уложила их спать. А теперь он здесь. Здесь, в этом Ничто.

Тоби сглотнул, и внезапно страх стал еще больше. Настолько огромным, что он даже не заметил вонючую струйку, потекшую по ногам. Ужас от мысли быть похороненным заживо сделал то, что не до конца удалось тесноте его невидимой тюрьмы. Он парализовал его. Тоби снова сглотнул, подумав, что темнота похожа на живое существо, которое может удержать тебя и которое имеет металлический привкус, если его проглотить. Его замутило, как тогда, во время долгой поездки на машине, когда он хотел почитать, а папа разозлился из-за того, что пришлось останавливаться. Он задержал дыхание, чтобы его не вырвало, как вдруг… «Дерьмо, что это?»

Тоби провел языком во рту и наткнулся на инородное тело. «Боже, что это такое?»

Штуковина прилипла к верхнему небу, как чипсы, которые присасываются, если их долго держать во рту. Только поверхность была тверже, глаже. И холоднее.

Он продолжал водить языком по предмету, чувствуя, как во рту скапливается слюна. Инстинктивно он начал дышать только носом, подавляя рвотный позыв. До тех пор, пока с тихим чмоканьем инородное тело не отлипло от неба и не упало ему на язык.

И тогда он понял. Даже если Тоби не мог вспомнить, как он сюда попал, кто его похитил и спрятал, почему его держат в плену; даже если он не имел ни малейшего представления, что это за темное Ничто вокруг него, — одну загадку он все-таки разгадал.

Монета.

Прежде чем бросить Тобиаса Траунштейна в самую темную темницу в мире, кто-то положил ему в рот монету.

 

Отправить