«До истечения ультиматума осталось 8 часов 25 минут»

Алина Григориева

 

Дома. Запах родных стен стал первым за многие часы островком спокойствия. Эта знакомая смесь ароматов, рождающаяся из дыхания каждой комнаты: дух свежесваренного кофе, витавший в воздухе с утра, переплетался с нотками ее дорогих духов и дешевого уксусного очистителя, на который молилась ее помощница по хозяйству. Сегодня был четверг, а значит, в ее отсутствие уборщица заменила запах пыльных книг в гостиной ароматом свежевыстиранного белья.

Алина глубоко вздохнула и улыбнулась. «И, в виде исключения, ни разу не покурила».

— Иди сюда, малыш, сейчас будем кушать.

Она освободила Том-Тома от шлейки, затем опустилась на колени, чтобы расстегнуть молнию на сапогах. При этом она задалась вопросом: неужели другие тоже всегда замирают на пороге и делают несколько глубоких вдохов, прежде чем снять верхнюю одежду?

«Те, Другие».

Всю свою жизнь она старалась избегать особого отношения — ни в детском саду, ни в школе, и уж тем более позже, во время учебы. Ее желание быть нормальной частью общества зашло так далеко, что однажды она подала заявку на должность школьного регулировщика; этот курьезный случай даже попал в местную газетенку их калифорнийского городка. Разумеется, директор школы ответил отказом, но ей хотя бы позволили ассистировать ее лучшей зрячей подруге. Даже сегодня Алина была убеждена, что справилась бы и в одиночку. Она умела слышать приближение машины и — что еще важнее — понимала, ускоряется та или тормозит. То, что Другие чаще всего даже представить себе не могут.

Те, Другие, кто без спросу хватает тебя за руку и переводит через улицу, хотя на курсах мобильности ты училась передвигаться без посторонней помощи. Те, Другие, кто думает, что слепые жаждут ощупать лицо незнакомца, чтобы узнать его, — чушь, которая, черт возьми, встречается только в идиотских голливудских мелодрамах.

«Те, Другие, к которым я никогда не буду принадлежать».

Алина поставила рюкзак, стянула с головы парик из красных дредов и положила его на комод, где хранила и остальные парики; свои «маски», как она их называла.

Репортаж о свидетельских показаниях, который она много лет назад случайно «посмотрела» по телевизору (ни один слепой не скажет «послушала телевизор»), ясно дал ей понять, какую сигнальную функцию выполняет прическа и насколько сильно она характеризует человека. Описывая преступника, опрашиваемые чаще всего могли вспомнить волосы: чем заметнее, тем лучше. Психологи объясняли это тем, что при встрече мы испокон веков первым делом смотрим на голову, и прежде всего — на шевелюру. Недаром многие наши фамилии, возникшие в Средневековье, восходят к прозвищам, связанным с цветом, формой и густотой волос. Вроде Краус (Кудрявцев), Рот (Рыжов) или Рабе (Воронов).

В девятнадцать лет Алина впервые обрила голову налысо и ошеломила друзей длинным черным париком. Сейчас у нее было около пятидесяти различных «масок», с помощью которых она, в зависимости от настроения, могла превратиться в пергидрольную техно-куколку, черноволосую госпожу или деревенскую простушку с косичками.

«А сегодня мне захотелось побыть манга-панком», — подумала она, проходя по длинному коридору и на ходу стягивая с себя свитера.

Ее двухуровневая квартира занимала пятый и шестой этажи старинного дома, и подняться сюда можно было на лифте. Раньше, когда она еще не чувствовала себя так уверенно, она всегда пользовалась им, чтобы спуститься в свой кабинет на нижнем этаже. Теперь же она чаще всего сбегала по узкой винтовой лестнице.

Алина стянула футболку с худых плеч и с обнаженным торсом направилась в ванную. Как и у большинства слабовидящих людей, у каждой вещи здесь было свое строго определенное место. Столы, стулья, комоды, вазы… Уборщица имела строгую инструкцию ничего не переставлять и была обязана всасывать пылесосом каждую крошку с пола. Алина любила бродить босиком по паркету, но ненавидела саму мысль о том, что может на что-то наступить.

«Все пошло к черту», подумала она. Не потому, что ей никто не поверил. Не потому, что она отменила нескольких пациентов только ради этих бесполезных поездок.

«А потому, что я не смогла помочь ребенку».

Тихое тиканье старых напольных часов подсказало ей, что она проходит мимо балюстрады над приемной своего кабинета.

«Или детям».

Она размышляла, почему видела только одного ребенка — мальчика, — и пыталась отогнать мысль о том, что девочки, возможно, уже нет в живых. Это был не первый раз, когда ее видения не на сто процентов соответствовали истине. Не первый раз, когда она была готова проклясть свой дар.

Обычно ее «вспышки» охватывали лишь промежуток в несколько секунд. Короткие эпизоды, в которых она видела несчастные случаи, пропитанные кровью простыни, руку отца, медленно душащую молодого человека, или руки матери, подмешивающей крысиный яд в детское пюре. Мучительные видения приходили нерегулярно и далеко не каждый раз, когда она кого-то касалась. Поэтому она предполагала, что это случается только с людьми, заряженными огромной дозой негативной энергии. Как тот сокурсник, который на студенческой вечеринке начал приставать к ней и даже ударил по лицу, когда она отказалась с ним спать. Он отстал от нее только тогда, когда она сказала, чтобы он наконец прекратил насиловать свою сестру. Она немедленно сообщила полиции о своих подозрениях, но ей не верили до тех пор, пока не нашли труп молодого человека, повесившегося на чердаке — не преминув перед этим в последний раз надругаться над сестрой.

Коридор стал шире, и она остановилась, почувствовав, что вокруг стало немного светлее.

Как и каждый раз, она повернулась к стене и коснулась пальцами гладкой поверхности, отражавшей свет, который она всегда оставляла включенным в ванной напротив.

День и ночь.

Большинство ее гостей удивлялись залитым светом комнатам и обилию зеркал в квартире, точно так же, как они спрашивали, почему в ее гостиной висит фотография заброшенного американского города золотоискателей размером два на два метра. Один бывший любовник однажды описал ей этот шедевр Михаэля фон Хасселя в бронзовых тонах так проникновенно, что она, казалось, почувствовала вкус пыли старого салуна на языке. И теперь она «слышала» эту картину всякий раз, когда посетители с восхищением замирали перед ней, гадая, какую технику использовал художник для создания столь захватывающего произведения.

Что касается зеркал, то Алине нравилось это холодное, совершенное ощущение под кончиками пальцев. И она любила восприятие отражения, доказательство своей чувствительности к свету и тени. Последняя нить, связывавшая ее с миром «Других» после взрыва. Кроме того, у нее достаточно часто бывали зрячие гости.

Она спустила брюки вместе с трусиками, сняла носки и теперь стояла обнаженной перед настенным зеркалом.

Легкий сквозняк коснулся ее лодыжек, и она почувствовала, как по коже побежали мурашки. Она поднесла руку к голове, прослеживая указательным пальцем борозды лабиринта, который парикмахер по ее просьбе выбрил на черепе. Затем ее ладонь скользнула с затылка на шею, ощущая раздраженную татуированную кожу. При этом она подошла вплотную к зеркалу, как всегда, с глупой надеждой различить хотя бы контуры своей фигуры — лишь один раз, на долю секунды, чтобы проверить образ, который она день за днем рисовала своими прикосновениями.

Она знала, что ее грудь маловата на вкус большинства мужчин, зато она была упругой и не требовала бюстгальтера. Соски, казалось, компенсировали размер, потому что все ее бывшие любовники тратили целую вечность, лаская, сжимая или посасывая их. И мужчины, и женщины. Хорошо, что это была ее самая эрогенная зона, если не считать ступней.

Рука Алины скользнула к животу, погладила пирсинг в пупке и переместилась на бедро.

— Если бы ты была машиной, ты была бы «Мустангом» 68-го года, — пошутил однажды Джон. Она часто ходила перед ним голой просто потому, что без одежды чувствовала себя комфортнее, а перед Джоном ей не нужно было притворяться. — Угловатая и компактная, но с вечной элегантностью.

Она не имела представления об этой машине, но восприняла это как милый комплимент, тем более что ее отец раньше тоже всегда водил «Форд».

«Ах, Джон».

Как глупо, что он сейчас в отпуске со своим парнем. И не где-нибудь, а в походе с рюкзаками по Вьетнаму, куда она не может просто так позвонить, чтобы выплакаться ему в жилетку. Она прикинула, который сейчас час в Нью-Йорке, где жил Иван, и подумала, как он отреагирует на звонок старшей сестры. После того как она переехала из США в Германию, им просто не удавалось поддерживать связь. Они любили друг друга, без сомнения, и ежегодные открытки на день рождения и Рождество были искренними. Но это оставалось единственными признаками жизни, которыми они обменивались.

«Не самая здоровая основа, чтобы разделить с кем-то тот ужас, через который я сейчас прохожу».

Алина повернулась к ванной. В строительном магазине она выбрала самые яркие галогенные лампы. Джон всегда жаловался на эти «прожекторы для допроса», когда оставался у нее на ночь. Для нее же эти штуки создавали не более чем смутное воспоминание о свете. Кроме того, они служили отличным ориентиром, когда она вставала вплотную к зеркальному шкафчику, чтобы накраситься. Лучшая подруга показала ей, как делать это правильно; только вот подводить глаза карандашом она в этой жизни уже не научится.

Она наклонилась, чтобы собрать снятую одежду, и вошла в ванную. Пока вода набиралась в ванну, она проверила с помощью определителя цвета, какую футболку надела сегодня утром — цветную или белую.

— Белый, — произнес звонкий электронный голос.

Маленький прибор, который направлял луч света на одежду и определял цвет по отражению, был, наряду с интернетом, одним из лучших изобретений. По крайней мере, для слепых, которым не все равно, отливает ли их белая блузка зеленью из-за того, что кто-то снова закинул цветное белье в стирку вместе с белым.

Определив цвет носков и трусиков и бросив их в соответствующую корзину рядом с унитазом, она вышла обратно в коридор и закрыла за собой дверь ванной. Шум воды, с грохотом падающей в отдельно стоящую эмалированную ванну, доносился теперь приглушенно, пока она шла на кухню, чтобы наполнить миску Том-Тома парой горстей сухого корма.

Но дойти туда ей было не суждено.

Через два шага ее нога наткнулась на что-то теплое. Что-то мягкое.

— Эй? — спросила она и с улыбкой легонько подтолкнула ретривера мыском ноги.

Но Том-Том не сдвинулся ни на миллиметр; наоборот, его тело напряглось еще сильнее.

— Да что с тобой такое?

Алина шагнула вправо, чтобы обойти его, но пес повторил ее движение.

— Ты что, совсем не голоден?

Она наклонилась к нему и хотела погладить его по морде, но, в отличие от обычного поведения, он не лизнул ей руку.

— Ну что стряслось?

«Он застыл. Сосредоточен. Не позволяет отвлечь себя. Потому что он…»

Алину пробил озноб.

Том-Том был обучен защищать хозяйку от несчастных случаев. Частью его подготовки стоимостью в двадцать тысяч евро было ограждать Алину от опасных зон, препятствий, ям, входов в метро, открытых люков.

«Но ничего такого нет по дороге на мою кухню».

— Да ладно тебе, дай пройти, — сказала она и попыталась отодвинуть его в сторону.

Но тут Том-Том сделал то, чего она никогда прежде не слышала. Он начал рычать.

Этот угрожающий звук смешивался с монотонным шумом льющейся воды, создавая почти гипнотическую атмосферу.

«Что, черт возьми, здесь происходит?»

Алина почувствовала, как ее тело напряглось так же, как у Том-Тома. Ибо внезапно она учуяла то, что ее собака, очевидно, почувствовала уже давно: знакомый запах ее квартиры изменился. Теперь к нему примешивалась мужская нота. Корица. Гвоздика. Алкоголь.

Тяжелый лосьон после бритья пожилого мужчины.

— Алло? Эй? — спросила она в звенящую тишину.

Почувствовав дыхание у мочки своего уха, она едва не лишилась чувств от ужаса.

— Не продолжай игру, — прошептал измененный голос ей в ухо.

Человек, возникший словно из ниоткуда, положил ей руку на голое плечо — и это, почти нежное, прикосновение сделало все еще хуже. Одновременно она ощутила холодный металл у своей щеки.

Она резко развернулась, ударила в пустоту, чувствуя полную беспомощность. Она набрала полные легкие воздуха, словно ей нужен был разбег для крика, который действительно лишь медленно зарождался в горле, пока не перерос в гортанный рев. Она продолжала бить в пустоту, крутанулась против часовой стрелки и потеряла равновесие. Падая, она смахнула тяжелую вазу с комода. Свинцовое стекло с грохотом рухнуло с метровой высоты прямо ей на подъем стопы, выжав из нее еще один вопль.

Одновременно с невыносимой болью ее глаза наполнились светом.

Ярким. Подобным вспышке молнии. Как засвеченный кадр…

И затем она упала. На пол.

И провалилась глубоко в видение.

 

Отправить