Никакого дерева. При сооружении сарая использовались исключительно металл и пластик, однако поперечный засов имелся. Я на миг задумался, значит ли это что-нибудь — ведь видение Алины совпало с реальностью хотя бы в этой детали, — но мерцающий свет за огромным панорамным окном террасы вновь отвлек мое внимание.

Чтобы самому не прослыть взломщиком, я направился к вилле напрямую, отбросив всякие меры предосторожности. Человек, крадущийся вдоль стены, для случайно выглянувшего в окно соседа выглядит куда подозрительнее того, кто уверенно, широким шагом пересекает лужайку. Лишь добравшись до окна, я вжался в выступ стены и сквозь тонкую гардину заглянул внутрь виллы.

Первое подозрение пришлось тут же отмести. Никакого фонарика. Никакого грабителя. Свет, вспыхивающий с неровными интервалами, который я заметил еще от сарая, исходил от проектора, закрепленного на обшитом деревянными панелями потолке гостиной. За исключением фильма на экране, иных источников света не было.

Я даже не мог разглядеть, есть ли в комнате зрители, занявшие места на расставленных буквой «П» диванах, чтобы…

…да, чтобы увидеть что?

Я прищурился, но полотно экрана над камином оставалось серым. Еще секунду назад там крутили плохо освещенный черно-белый фильм: дрожащие, смазанные кадры, на которых лишь при наличии фантазии можно было угадать просторную ванную комнату с двумя раковинами, унитазом по соседству с биде и душевой кабиной. Но затем кто-то — намеренно или случайно — закрыл объектив камеры, вероятно, полотенцем. Так или иначе, ванная исчезла, и гостиная Траунштейна снова погрузилась во тьму.

Я уже обдумывал свои следующие шаги, когда услышал хихиканье. Звук был с сильными помехами и приглушен закрытым окном, но все же достаточно громок, чтобы показаться совершенно неуместным; смеху здесь было не место. Уж точно не в гостиной человека, чья жена убита, дети похищены, а на то, чтобы вернуть их живыми, осталось всего несколько часов.

Проектор снова выбросил на экран луч света, теперь более яркий, и невидимый оператор перестал ограничиваться безжизненной сантехникой. Полотенце исчезло, а ракурс сменился так, что в кадре появилась угловая ванна, в которой сидела женщина, повернувшись к камере спиной, и закалывала волосы. Прежде чем я успел осознать, что именно меня так встревожило в этой картинке, в кадр вплыл голый мужской зад, перекрыв почти весь обзор. Хихиканье, звучавшее до этого лишь слегка фривольно, приобрело однозначный подтекст, когда мужчина встал у ванны и начал массировать женщине плечи.

Судя по его позе — он слегка подался вперед, — одними плечами дело не ограничилось. Внезапно я ощутил себя грязным, словно вуайерист, вторгшийся в интимную сферу незнакомца и готовый переступить черту, за которой возвращение к порядочной жизни становится невозможным. Настолько же паршиво я чувствовал себя лишь однажды — накануне свадьбы, когда Никки приходилось невероятно много работать сверхурочно, а во мне рос иррациональный страх, что у нее интрижка. Мой личный «синдром уходящего поезда». Тогда я уже держал в руках ее телефон, который она на ночь всегда оставляла на обувной тумбочке в прихожей. Не знаю, что в итоге удержало меня от того, чтобы прочитать ее СМС. Сегодня, спустя годы, я был рад, что не сделал этого, хотя мне так и не удалось до конца стряхнуть тихий шепот сомнений в ее верности. Я остался порядочным человеком, и это было для меня куда важнее.

Тем более неловко мне было сейчас, на месте семейной трагедии, подглядывать в окно гостиной и ловить хозяина дома за просмотром любительского порно на огромном экране. И хотя самого Траунштейна я пока не обнаружил, я был твердо уверен: полупустая бутылка бурбона на стеклянном столике у кожаного кресла принадлежит ему так же, как и переполненная пепельница рядом.

Я подошел к террасной двери и в нерешительности замер перед ней. Колебался, как тогда, когда был в шаге от того, чтобы открыть телефон Никки и войти в меню сообщений. Но сегодня, я знал это наверняка, я пойду дальше.

«Вполне возможно, что меня привели сюда лишь бредни слепой, — думал я, протягивая руку. — Возможно, Алина просто чудачка, а отец не имеет никакого отношения к исчезновению своих детей».

В твердой уверенности, что дверь заперта, я повернул холодную латунную ручку.

«Но здесь что-то нечисто».

И когда дверь, к моему изумлению, поддалась и бесшумно распахнулась внутрь гостиной, я добавил в оправдание своему любопытству довод подешевле:

«И я был бы никудышным журналистом, не попытайся я докопаться до истины».

 

Отправить