И снова мы с сыном пришли в это место, о котором говорили, что в Берлине не сыскать лучшего уголка, чтобы умереть ребенку.

— Серьезно? Вертолет? — спросил я, указывая подбородком на открытую картонную коробку, которую нес по длинному коридору. — Ты хорошо подумал? Это все-таки вертолет «Капитана Джека» с турбо ускорителем.

Юлиан усердно закивал, обеими руками волоча по линолеуму пухлую, набитую до отказа сумку из «Икеи». Я несколько раз предлагал помощь, но он упрямо желал тащить этот неподъемный баул через всю больницу в одиночку. Типичный случай фантазий из серии «я уже достаточно сильный», которые накрывают всех мальчишек где-то в промежутке между фазами «я не хочу быть один» и «да пошли вы все». Единственное, что я мог сделать, не задев его гордость, — это идти немного медленнее.

— Мне эта штука больше не нужна! — решительно заявил Юлиан.

И тут он начал кашлять. Сначала казалось, что он просто поперхнулся, но кашель становился все более глубоким и гортанным.

— Ты в порядке, малыш? — Я опустил коробку на пол.

Еще когда я забирал его из дома, мне бросилось в глаза его раскрасневшееся лицо, но Юлиан в одиночку дотащил тяжелую сумку до сада, и я списал его влажную ладонь и прилипшие к шее мокрые кудряшки на физическое усилие.

— У тебя все еще та простуда? — обеспокоенно спросил я.

— Все уже нормально, папа. — Он отмахнулся от моей руки, которой я пытался потрогать его лоб. Затем снова кашлянул, но на этот раз звук и правда был не таким страшным.

— Мама водила тебя к врачу?

«Может, стоит обследовать тебя прямо здесь, раз уж мы все равно в больнице?»

Юлиан покачал головой.

— Нет, только… — Он запнулся, и я почувствовал, как внутри закипает гнев.

— Только что?

Он виновато отвернулся и снова схватился за ручки сумки.

— Погоди-ка, вы что, опять ходили к этому шаману?

Он робко кивнул, словно признавался в какой-то шалости. Вот только его вины в этом не было никакой. Это всё его мать, которая все глубже погружалась в эзотерические дебри и предпочитала таскать нашего сына к индийскому чудо-гуру, а не к лору.

Давным-давно, когда я только влюблялся в Никки, меня еще забавляли ее причуды; я даже находил занятным, когда она пыталась предсказать мне будущее по линиям на ладони или открывала тайну, что в прошлой жизни была греческой рабыней. Но с годами безобидные странности переросли в полноценные бзики, которые, несомненно, сыграли свою роль в том, что я отдалился от нее сперва душевно, а затем и физически. По крайней мере, мне хотелось бы в это верить, чтобы не нести единоличную ответственность за крах нашего брака.

— И что сказал этот шарла… этот шаман? — спросил я, поравнявшись с сыном. Пришлось приложить усилие, чтобы голос не звучал агрессивно. Юлиан принял бы это на свой счет, хотя он уж точно не виноват в том, что его мать не верит ни в традиционную медицину, ни в теорию эволюции.

— Он сказал, что мои чакры заряжены неправильно.

— Чакры? — Кровь бросилась мне в лицо.

«Ну конечно, чакры. И почему я сам не догадался? Вероятно, именно по этой причине наш сын два года назад сломал запястье, катаясь на скейтборде», — мысленно отчитал я Никки. Уже тогда она на полном серьезе спрашивала хирурга, нельзя ли заменить наркоз гипнозом.

— Тебе нужно попить, — сказал я, чтобы сменить тему, и указал на автомат с напитками. — Чего хочешь?

— Колу! — тут же возликовал он.

Ну ясно. Колу.

Никки оторвет мне голову, это факт. Моя пока-еще-супруга принципиально отоваривалась только в эко-лавках и био-супермаркетах; химическая шипучка с кофеином в ее список покупок гарантированно не входила. «Что ж, фенхелевого чая здесь все равно не подают», — подумал я, хлопая по карманам куртки в поисках бумажника.

Неожиданный голос за спиной, молодой, но уставший, заставил меня вздрогнуть.

— Какой сюрприз, Цорбах!

Белокурая медсестра, которую я смутно помнил по прошлогоднему визиту из-за броского пирсинга в верхней губе, материализовалась словно из ниоткуда и теперь стояла в больничном коридоре со своей пестро разрисованной тележкой для чая.

— Привет, Мони, — сказал Юлиан, который, очевидно, тоже ее узнал.

Она одарила его отрепетированной улыбкой из серии «маленькие пациенты — мои друзья». Затем ее взгляд упал на нашу поклажу.

— В этом году так много?

Я рассеянно кивнул, потому что все еще не мог найти бумажник.

«Только не это!» Все документы, кредитки, даже ключ-карта, без которой я не попаду в офис. Я помнил, что вчера она была при мне, когда я стоял у автомата с напитками в редакции. Я мог поклясться, что сунул ее обратно в карман куртки. Но теперь она исчезла.

— Да, игрушек с каждым годом становится все больше, — пробормотал я и тут же разозлился на себя за то, что тон мой прозвучал так виновато. На первый взгляд это могло показаться типичным клише разведенного отца, но на самом деле я всегда любил покупать сыну подарки. Конечно, резной деревянный трактор был бы педагогически более ценным, чем светящийся в темноте водяной пистолет, который медсестра как раз выуживала из икеевской сумки. Но «педагогическая ценность» — это аргумент, которым меня досыта мучили мои собственные родители, наотрез отказывавшиеся понимать, зачем мне нужен плеер или велосипед BMX, только потому что они были у всех моих друзей. Назовите меня поверхностным, но я хотел избавить сына от участи изгоя, что вовсе не означало, что я скупал ему всякий хлам, лишь бы он был «как все». Но и с пустыми руками я не отправлял его в дарвиновскую борьбу за выживание, которая день за днем разгорается на школьных дворах.

Мони тем временем добралась до куклы Человека-паука.

— Я правда восхищаюсь тем, что ты готов расстаться со всеми этими классными вещами, — сказала она, улыбаясь моему сыну.

— Без проблем, — ухмыльнулся Юлиан в ответ. — Мне не жалко.

И он говорил правду. Хотя идея раз в год, перед днем рождения, разгребать завалы в детской, чтобы освободить место для новых игрушек, принадлежала мне, он сразу же на нее согласился.

«Мы освобождаем место и делаем доброе дело!» — повторил он тогда мои слова и тут же принялся за работу. Так появился наш «День солнечного света», как мы его называли. День, когда отец и сын отправлялись тащить списанные игрушки в детский хоспис, чтобы раздать их маленьким пациентам.

— Это наверняка подойдет Тиму, — с улыбкой сказала медсестра и положила Человека-паука обратно к остальным вещам. Затем попрощалась и покатила тележку дальше.

Я смотрел ей вслед и с ужасом осознавал, что едва сдерживаю слезы.

— Все нормально? — спросил Юлиан, глядя на меня. Он уже привык, что его отец превращается в нюню, как только переступает порог отделения «Солнечный свет» на третьем этаже. Сам он здесь никогда не плакал.

Вероятно, потому что смерть для него была еще чем-то слишком далеким и невообразимым. Но для меня хоспис для смертельно больных детей был почти невыносимой средой. Можно было бы предположить, что человек, однажды застреливший другого, должен был бы очерстветь — тем более что после отстранения от службы в полиции я зарабатывал на жизнь как криминальный репортер. Четыре года я трудился на самую крупную, а значит, самую кровожадную газету города и как журналист даже сделал себе имя на освещении самых жестоких преступлений Германии. Но чем больше я писал об ужасах этого мира, тем меньше был готов принять смерть. И уж точно не тогда, когда речь шла о смерти невинных детей, страдающих от лейкемии, сердечной недостаточности или синдрома Ундины.

«Тим!»

— Так звали того мальчика, которого ты тогда спас, верно?

Я кивнул, окончательно оставив попытки найти бумажник. Если повезет, он лежит на сиденье моего «Вольво», но, скорее всего, я его где-то посеял.

— Именно так. Но это не он. Просто тезка.

Тот Тим, похитительницу которого я застрелил, регулярно присылал мне рождественские открытки. Из той категории, писать которые заставляют родители: каракули, складывающиеся в слова, которые ни один ребенок не употребит добровольно. Открытки, которые лепишь на холодильник и не замечаешь до тех пор, пока они сами не отвалятся.

Но, по крайней мере, это были признаки жизни, свидетельства того, что Тим, несмотря на тяжелую болезнь, вел более-менее нормальную жизнь дома с родителями, а не угасал в последние часы в детском хосписе.

— Мама говорит, что после того случая на мосту ты сам не свой. — Юлиан смотрел на меня огромными глазами.

«Того случая на мосту».

Иногда слова описывают целую вселенную. «Я люблю тебя» или «Мы — семья», например. Комбинация безобидных букв, придающая твоей жизни смысл. А есть фразы, которые этот смысл вырывают с корнем. «Тот случай на мосту» определенно относился ко второй категории. Если бы это не было так грустно, можно было бы посмеяться над тем, что в кругу семьи мы вели себя как персонажи «Гарри Поттера», говоря о Тот-Кого-Нельзя-Называть, вместо того чтобы называть вещи своими именами. Анжелика, душевнобольная женщина, у которой я отнял жизнь, стала моим личным Волан-де-Мортом.

— Юлиан, иди-ка вперед, в игровую комнату, дети нас уже ждут, хорошо? — Я опустился на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Я только быстро сбегаю проверю, не забыл ли я бумажник в машине.

Юлиан молча кивнул.

Я провожал его взглядом, пока он не скрылся за углом, и я слышал лишь топот его кроссовок и шуршание тяжелой сумки, которую он волочил по полу.

Только тогда я развернулся, вышел из больницы и больше никогда туда не возвращался.

 

Отправить