— Спи, малютка, засыпай. Папа овец стережет…

— Скажите ей, чтобы она прекратила, — рев голоса руководителя операции ударил мне в правое ухо.

— Мама деревце трясет. Сон на деточку несет…

— Пусть она немедленно прекратит петь эту чертову песню!

— Да, да. Я понял. Я знаю, что делать, — ответил я в крошечный радиомикрофон, который техник мобильной спецгруппы прилепил к моей рубашке несколько минут назад. Через него я теперь держал связь с командиром. — Если вы продолжите так орать на меня, я вырву этот чертов наушник, ясно?

Я приближался к середине моста, перекинутого через автобан А100. Городская магистраль, пролегающая в одиннадцати метрах под нами, к этому моменту была перекрыта в обоих направлениях — скорее для защиты водителей, чем той безумной женщины, что стояла от меня на расстоянии длины автобуса.

— Анжелика? — громко выкрикнул я ее имя. Благодаря короткому брифингу в импровизированном командном центре я знал, что ей тридцать семь лет, у нее две судимости за попытку похищения детей, и из последних десяти лет она провела в закрытой клинике как минимум семь. К сожалению, четыре недели назад какой-то сердобольный психолог составил заключение, рекомендующее ее реинтеграцию в общество.

Премного благодарен, коллега. Вот теперь мы и расхлебываем эту кашу!

— Я подойду немного ближе, если вы не против, — сказал я, поднимая руки. Никакой реакции. Она прислонилась к проржавевшему ограждению, скрестив руки у груди наподобие колыбели. Время от времени она слегка покачивалась вперед, так что ее локти нависали над пропастью.

Меня трясло — и от напряжения, и от холода. Хотя для декабря температура оставалась удивительно высокой, по ощущениям здесь было как в Якутске. Три минуты на этом ветру — и у меня чуть не отвалились уши.

— Эй, Анжелика?

Гравий захрустел под моими тяжелыми ботинками, и она впервые повернула голову в мою сторону; очень медленно, словно в замедленной съемке.

— Меня зовут Александр Цорбах, и я хотел бы поговорить с вами.

Потому что это моя работа. Сегодня я — переговорщик.

— Разве он не прекрасен? — спросила она тем же напевным тоном, каким только что выводила детскую песенку. «Спи, малютка, засыпай…» — Разве мой малыш не чудесен, не прекрасен?

Я подтвердил это, хотя с такого расстояния едва мог разобрать, что именно она прижимает к своему тщедушному телу. Это мог быть валик от дивана, свернутая простыня или тряпичная кукла. Но на такую удачу рассчитывать не приходилось. Тепловизор подтвердил: в ее руках лежало что-то живое, что-то теплое. Я пока не мог этого видеть, зато мог слышать.

Шестимесячный ребенок кричал. Немного обессиленно, но все же кричал.

Пока что это была лучшая новость за день. Плохая новость заключалась в том, что младенцу оставалось жить всего несколько минут.

Причем даже в том случае, если сумасшедшая не сбросит его с моста.

Черт возьми, Анжелика. В этот раз ты выбрала не того ребенка, во всех смыслах.

— Как зовут этого сладкого карапуза? — я попытался снова завязать разговор.

Из-за неудачного аборта женщина не могла иметь детей. Факт, от которого она потеряла рассудок. Она уже в третий раз похищала чужого ребенка, чтобы выдать его за своего. И в третий раз ее обнаруживали прохожие недалеко от больницы. Сегодня потребовалось всего полчаса, чтобы велокурьер заметил босую женщину с плачущим младенцем на мосту.

— У него еще нет имени, — сказала Анжелика. Процесс вытеснения реальности зашел так далеко, что в этот момент она была твердо убеждена: ребенок у нее на руках — ее плоть и кровь. Я знал, что переубеждать ее бессмысленно. То, чего не добились семь лет интенсивной терапии, мне уж точно не удастся сделать за семь минут — но это и не входило в мои планы.

— Как насчет «Ганс»? — предложил я. Расстояние между нами теперь составляло не более десяти метров.

— Ганс? — она отняла одну руку от свертка и приоткрыла одеяльце. С облегчением я услышал, как ребенок начал вопить.

— Ганс звучит красиво, — сказала Анжелика отрешенно. Она сделала маленький шаг назад и теперь стояла не так близко к перилам. — Как «Счастливчик Ганс».

— Да, — поддакнул я и осторожно сделал еще один шаг вперед. Девять метров. — Или как Ганс из другой сказки.

Она повернулась ко мне и вопросительно посмотрела.

— Какой другой сказки?

— Ну, той, про нимфу Ундину.

Если быть точным, это была скорее немецкая легенда, чем сказка, но в данный момент это не имело значения.

— Ундина? — она опустила уголки губ. — Не знаю такой.

— Нет? О, тогда я должен вам ее рассказать. Она очень красивая.

— Что вы задумали? Вы совсем спятили? — заорал командир мне в правое ухо, что я проигнорировал.

Восемь метров. Шаг за шагом я пробирался в ее штрафную площадку.

— Ундина была божественным существом, нимфой, прекрасной, как никто другой. Она безумно влюбилась в рыцаря Ганса.

— Слышишь, мой сладкий? Ты рыцарь!

Ребенок ответил на это громким криком. Значит, он еще дышит. Слава богу.

— Да, но рыцарь был так красив, что все женщины бегали за ним, — продолжил я. — И, к сожалению, он влюбился в другую женщину и бросил Ундину.

Семь метров.

Я подождал, пока снова не услышу плач ребенка, затем продолжил.

— Отец Ундины, морской бог Посейдон, так разгневался из-за этого, что проклял Ганса.

— Проклятие? — Анжелика замерла, перестав качать ребенка.

— Да. С тех пор Ганс больше не мог дышать сам по себе, неосознанно. Ему приходилось концентрироваться на этом. — Я с шумом втянул холодный воздух в легкие и толчками выдохнул его, произнося слова. — Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. — Моя грудная клетка демонстративно поднималась и опускалась. — Если бы Ганс хоть раз забыл подумать о дыхании, он бы умер.

Шесть метров.

— И чем заканчивается сказка? — подозрительно спросила Анжелика, когда я подобрался на расстояние длины автомобиля. Казалось, ей не понравилась не столько моя близость, сколько поворот, который приняла сказка.

— Ганс делает все, чтобы не заснуть. Он борется с усталостью, но в конце концов его глаза закрываются.

— Он умирает? — спросила она безжизненным голосом. Вся радость исчезла с ее изможденного лица.

— Да. Потому что во сне он неизбежно забудет дышать. И это означает его смерть.

В моем ухе треснуло, но на этот раз командир промолчал. Здесь, наверху, не было слышно ничего, кроме отдаленного шума городского транспорта. Стая черных птиц пролетела высоко над нашими головами на восток.

— Это некрасивая сказка. — Анжелика качнулась вперед, теперь укачивая крепко прижатого ребенка всем телом. — Некрасивая.

Я протянул ей руку и подошел еще ближе.

— Нет, некрасивая. И на самом деле это вовсе не сказка!

— А что же?

Я сделал паузу, снова ожидая услышать хоть какой-то признак жизни от малыша. Но ничего не было. Только тишина. У меня пересохло во рту, когда я произнес это.

— Это правда.

— Правда?

Она энергично замотала головой, словно уже догадывалась, что я хочу сказать.

— Анжелика, пожалуйста, послушайте меня. Ребенок у вас на руках страдает синдромом Ундины — болезнью, названной в честь сказки, которую я вам только что рассказал.

— Нет!

— Да.

Трагедия заключалась в том, что я не кормил ее тактической ложью. Синдром Ундины — редкое расстройство центральной нервной системы, при котором дети задыхаются, если сознательно не контролируют свое дыхание. Тяжелая, смертельно опасная болезнь. У Тима (так на самом деле звали младенца) дыхательной активности в периоды бодрствования еще хватало, чтобы снабжать маленькое тельце достаточным количеством кислорода. Но когда он спал, ему требовалась искусственная вентиляция легких.

— Это мой ребенок, — снова запротестовала Анжелика своим голосом из колыбельной. «Спи, малютка, засыпай...» — Посмотрите только, как мирно он дремлет у меня на руках.

О Господи, нет. Она была права. Ребенок больше не издавал ни звука.

«Папа овец стережет».

— Да, это ваш ребенок, Анжелика, — сказал я настойчиво, приближаясь еще на метр. — Никто этого не оспаривает. Но он не должен заснуть, слышите? Иначе он умрет, как Ганс в сказке.

— Нет, нет, нет! — она упрямо трясла головой. — Мой малыш не был плохим. Его не проклинали.

— Нет, конечно, нет. Но он болен. Пожалуйста, отдайте его мне, чтобы врачи могли вылечить вашего мальчика.

Теперь я был так близко, что почувствовал сладковато-прогорклый запах ее немытых волос. Запах душевной и физической запущенности, которым пропиталось каждое волокно ее дешевого спортивного костюма. Она повернулась ко мне, и я впервые смог взглянуть на ребенка. На его слегка покрасневшее, на его крошечное… на его спящее лицо.

В испуге я посмотрел на Анжелику. И тут меня перемкнуло.

— Б*ь, нет, не делай этого! — заорал голос командира в моем ухе, который к тому времени я уже перестал слышать. — Бросай оружие. Бросай! — Эти и последующие фразы я позже прочел в протоколе операции, который положил мне на стол глава следственной комиссии.

Сегодня, семь лет спустя после того дня, разрушившего мою жизнь, я уже не уверен, действительно ли я это видел.

«Это».

Это нечто в ее взгляде. Выражение чистейшего, абсолютного, отчаянного самоосознания. Но тогда я был уверен.

Назовите это предчувствием, интуицией, ясновидением. Это есть то, что есть, и я ощущал это всеми фибрами души: в ту секунду, когда Анжелика повернулась ко мне, она осознала свое психическое расстройство. Она узнала саму себя. Поняла, что больна. Что ребенок ей не принадлежит. И что я никогда не отдам его ей обратно, как только он окажется в моих руках.

— Прекрати. Не делай глупостей, мужик.

Благодаря занятиям боксом у меня было достаточно опыта, чтобы знать, на что смотреть у противника, если хочешь предугадать его движения. На плечи! И плечи Анжелики двинулись в направлении, допускавшем лишь одну-единственную трактовку, тем более что теперь она медленно разжимала руки.

Три метра. Всего три чертовых метра. Она хотела швырнуть ребенка с моста.

— Бросить оружие! Повторяю: немедленно бросить оружие!

И поэтому я не послушал голос в голове, а направил пистолет прямо ей в лоб. И выстрелил.

Обычно это тот момент, когда я с криком просыпаюсь и на секунду радуюсь, что все это был лишь кошмар. Пока не протягиваю руку и не хватаю пустоту на второй половине кровати. Пока не вспоминаю, что эти события произошли на самом деле. Они привели к тому, что я потерял работу, семью и способность проспать ночь, не просыпаясь от кошмаров.

С того выстрела я живу в страхе. Ясный, холодный и всепроникающий страх; концентрат, которым питаются мои сны.

Тогда на мосту я убил человека. И сколько бы я ни внушал себе, что спас ради этого другую душу, я уверен, что это уравнение не сходится.

Ведь что, если я тогда ошибся? Что, если Анжелика никогда не собиралась причинять вред ребенку? Может быть, она просто раскрыла объятия, чтобы передать мне малыша? В ту секунду, когда пуля, выпущенная мной, пробила ее череп. Так быстро, что ее мозг даже не успел послать импульс, чтобы разжать руки еще шире. Так быстро, что я успел подхватить ребенка прежде, чем он выскользнул из ее мертвых рук.

Так что, если я тогда на мосту убил невинного человека?

Тогда — и в этом не было сомнений — однажды мне придется заплатить за свою ошибку.

Я знал это. Я просто не догадывался, что этот день наступит так скоро.

 

Отправить