— Вы это видели?

Печь источала уютное тепло, и я с удивлением поймал себя на мысли, что хочу вернуть тот пронизывающий холод, который встретил меня при входе на лодку. Сейчас мне было жарко, в горле першило, и, ко всему прочему, я почувствовал легкое давление в левом виске — предвестник начинающейся мигрени.

Алина кивнула.

— Как я уже сказала, я не слепая от рождения. Будь это так, у меня не было бы никакого представления о свете, цвете и формах. И в моих снах не было бы картинок, только запахи, звуки и, конечно, ощущения.

С удивлением я обнаружил, что никогда не задумывался о том, как видят сны слепые. И мне стало ясно, что люди, которые никогда ничего не видели, должны жить в совершенно ином мире, нежели я. Если бы я сейчас закрыл глаза и прислушался к ветру, волнам и скрипу ветвей, бьющих снаружи по Хаус боту, у меня, несмотря на темноту, возникло бы четкое представление о воде, деревьях в лесу и форме старого кожаного кресла, в котором я сидел. Мой мозг заменил бы образы, которых он сейчас не видел, воспоминаниями. Воспоминаниями о реальности, которые у слепорожденного, само собой, отсутствуют и которые он никогда не сможет приобрести. Я отвернулся от Алины, сфокусировав взгляд на нескольких каплях талой воды на оконном стекле, и задался вопросом: как объяснить слепому снег, если для него даже слово «белый» не имеет значения?

— Но ведь было время, когда я могла видеть, — вырвала она меня из задумчивости. — Даже если это было двадцать лет назад и мои воспоминания блекнут — как лицо моего брата или вид из кухонного окна, в которое я всегда смотрела, когда шел дождь. Да, даже дождь я уже не могу вспомнить или лужи, в которые так любила прыгать.

Она сделала короткую паузу, нащупывая чашку кофе, которая до сих пор нетронутой стояла между нами на столике. Прошло некоторое время, прежде чем она ухватила ручку и поднесла кружку ко рту. Там она задержала чашку у подбородка и продолжила говорить, не сделав ни глотка.

— Единственный образ, который неизгладимо врезался мне в память, — это мои родители. Это единственные лица, которые я, пожалуй, никогда не забуду, и я одновременно благодарна за это и зла.

— Злы?

Алина казалась отрешенной, когда ответила:

— В моих снах и видениях все люди выглядят одинаково. Все они похожи на моих родителей. И это очень тяжело, поверьте мне. Потому что чаще всего мне снятся кошмары. Я вижу такие ужасные вещи, после которых нормальным людям понадобилась бы психотерапия.

Наконец она сделала большой глоток и тихо вздохнула.

— Одно дело, когда вам снится, как мужчина надевает женщине на голову пластиковый пакет и наблюдает, как она задыхается. Но по-настоящему жутко становится, когда у женщины, у которой глаза вылезают из орбит, которая жадно втягивает в себя воздух, но чувствует во рту только вкус пластика... — Она сглотнула. — ...когда у этой женщины любящие глаза и теплые губы твоей матери, которые сейчас отчаянно молят о пощаде. Но убийца никогда не ослабит проволочную петлю, которой затянул пакет на шее, потому что он душевнобольной садист. И это при том, что выглядит он точь-в-точь как мой отец, который всегда отводил меня по утрам в детский сад, а вечером читал сказку на ночь.

Я почувствовал ком в горле и откашлялся.

— Но ведь не сон привел вас сюда? — осторожно спросил я.

— Нет. — Она поставила кружку обратно на стол. — Я не знаю, как это назвать. Может быть, видение. Или, скорее, флешбэк.

«Флешбэк?»

— Откуда вы знаете этот термин?

— Вас это может удивить, господин Цорбах, но у меня есть телевизор. И я им даже пользуюсь, хотя это становится все труднее. Раньше я еще могла неплохо следить за сюжетом «Места преступления», но теперь в первые десять минут слышу только музыку и шумы. Мне кажется, фильмы становятся все более визуальными, такое может быть?

Вполне возможно. Об этом я тоже никогда не задумывался.

— Поэтому я часто приглашаю Джона, старого американского друга, который, как и я, уже четыре года живет в Берлине. К сожалению, он гей, так что в постели у нас ничего не происходит, но, по крайней мере, он может видеть. И он всегда объясняет мне, что происходит на экране. От него я знаю, что в фильмах иногда действие переносится назад. Цвет картинки меняется, все происходит медленнее. А иногда это просто короткая вспышка, флешбэк, я права?

Я утвердительно хмыкнул.

— Кстати, такие вспышки я знаю и по личному опыту.

Я поднял брови.

— Вы принимаете наркотики?

— Редко.

Она указала на свои глаза.

— Некоторые слепые ходят к психотерапевтам, большинство пытается справиться самостоятельно. Я чаще отвлекаюсь мужчинами, но однажды, когда и это не сработало, я прибегла к старому проверенному глубинно-психологическому препарату.

Я рассмеялся, давая понять, что уловил, о чем она. Несколько месяцев назад я писал статью об истории ЛСД. Этот галлюциноген был выпущен на рынок в середине прошлого века для психиатрического лечения. Лишь в семидесятые годы была осознана его опасность, и дальнейшие исследования запретили.

— Я знаю, что вы сейчас думаете, — сказала она с улыбкой. — Неудивительно, что баба видит призраков, если регулярно долбит дурь. Но тяжелые вещи я больше не принимаю, а в последние недели даже травку не курила. И все же я знаю, о чем говорю. Когда вчера я лечила «Коллекционера глаз», у меня случился флешбэк.

Она постучала себя по лбу.

— Я была внутри него. В его голове. И я видела, что он сделал.

Я подался вперед, раздумывая, что делать дальше. Инстинкты советовали прервать разговор прямо здесь. Но ее скупые слова пробудили во мне нечто большее, чем просто журналистское любопытство.

За свою репортерскую карьеру мне часто приходилось иметь дело с экстремальными собеседниками — неудивительно, ведь я специализировался на нераскрытых насильственных преступлениях. Я говорил с психически сломленными жертвами, с безумными маньяками, которые клялись в своей невиновности и просили меня арестовать голос в их голове. Я даже однажды брал интервью у маленького мальчика в больнице, который считал, что в прошлой жизни был серийным убийцей. К ужасу его адвоката, десятилетний ребенок доказал свое дикое утверждение в реальности, приведя полицию к местам захоронения тел — к людям, убитым именно так, как описывал ребенок. К огорчению Никки, никакой мистики в этом не оказалось. И поэтому я был уверен, что и для фантастических заявлений Алины найдется логическое объяснение.

Так же, как должно быть объяснение тому, почему я слышу голоса в полицейской волне. Почему мой бумажник нашли на месте преступления. И почему кто-то от моего имени заманил слепую свидетельницу ко мне в лес.

Вероятнее всего, она лгала или страдала психическим расстройством. Например, шизофренией?

— Когда вы лечили «Коллекционера глаз», Алина, — продолжил я самое загадочное интервью в моей жизни, — что именно вы увидели?

 

Отправить