Сухие березовые поленья с громким шипением рухнули в топку печи, которую я растопил в мгновение ока, как только мне удалось уговорить Алину остаться. Она дала мне десять минут — ровно столько времени у нас было до того, как ей придется вернуться на остановку к автобусу, который ходил раз в час и мог увезти ее обратно в центр города. Я пока так и не решился предложить подбросить ее до дома на своем «Вольво». Я просто не знал, что делать с ней и со всей этой ситуацией.

Я захлопнул закопченную стеклянную дверцу печурки. Вкупе с масляной лампой пляшущее пламя теперь отбрасывало тот теплый свет, которым я всегда так наслаждался, укрываясь здесь. Чтобы работать. Или чтобы подумать... Но в этот раз то уютное чувство, с которым я обычно садился за маленький секретер прямо под решетчатым окном, выходящим в лес, никак не приходило. Я нервничал сильнее, чем в последние секунды перед сдачей номера, когда нужно было дописывать последние строки, сражаясь одновременно со стрелками часов и никотиновой ломкой, которая регулярно наступала после часов сосредоточенной работы с тех пор, как Теа ввела в редакции запрет на курение.

— Кофе? — спросил я, направляясь к крохотному камбузу в торце каюты. Это было не более чем подобие барной стойки с двумя встроенными шкафчиками и раковиной.

— Черный, — последовал лаконичный ответ.

Алина казалась куда спокойнее меня, хотя в ее голове должно было роиться не меньше вопросов. В конце концов, она находилась одна в лесу с совершенно незнакомым мужчиной.

И она была слепой!

Я запустил походную газовую горелку.

— Вы сказали, что узнали «Коллекционера глаз»? — спросил я, роясь в шкафчиках в поисках растворимого кофе. Я старался изгнать из голоса любые нотки насмешки, что давалось мне нелегко. — Это значит, вы ослепли не полностью?

С тех пор как моя мать потеряла зрение после инсульта, я знал, что мнение, будто все слепые живут в абсолютной тьме — распространенное заблуждение. В Германии официально считаются слепыми те, кто видит менее двух процентов от того, что видит здоровый человек. И эти два процента могут значить для пострадавшего очень много, хотя я и не был уверен, как даже этот мизерный остаток зрения мог позволить Алине заявить, что она видела «Коллекционера глаз».

Четыре женщины, трое детей — семь трупов всего за шесть месяцев. И у полиции нет даже фоторобота серийного убийцы!

Она покачала головой.

— Как насчет очертаний, теней или чего-то подобного? — спросил я.

— Нет. Никаких контуров, цветов, вспышек света или чего-то в этом роде. У меня пропало все. То есть... — Она замялась. — Всё, кроме чувствительности к перепадам света и тьмы. Хоть это мне осталось.

«Осталось».

Значит, она не слепая от рождения.

Вода в алюминиевой кружке на горелке закипела, и я размешал в ней две ложки кофейного порошка.

— Только что, когда вы посветили мне в глаза, я почувствовала, что стало светло. Это как если бы свет пробивался через очень плотную штору. Разглядеть, что за ней, невозможно, но изменения чувствуешь. — Она улыбнулась. — В повседневной жизни это очень помогает. Я, например, могу различать время суток. Кстати, именно поэтому я всегда прошу в самолете место у окна. Большинство стюардесс не понимают зачем, один даже хотел меня пересадить, но я покрутила пальцем у виска. Нет ничего прекраснее интенсивности света над облаками, вы не находите?

Я согласился, хотя вынужден был признаться себе, что во время своего последнего полета даже не выглянул в иллюминатор. Пятьдесят минут пути до Мюнхена я потратил на подготовку к интервью.

Я снял кружку с горелки и понес ее к дивану, поставив рядом с пепельницей.

— «Коллекционер глаз», — я помедлил, опускаясь в старое кожаное кресло, стоявшее под прямым углом к дивану. — Как вы его узнали?

«Как, если всё, что вы можете видеть, — это тень на сетчатке?»

Она улыбнулась.

— Это вопрос на миллион, не так ли?

Я промолчал. После тысяч интервью у меня выработался инстинкт, подсказывающий, когда собеседник продолжит говорить сам, а когда уместен наводящий вопрос.

— Ну, посмотрим, как долго вы будете меня слушать, когда я выдам вам ответ. Полицейский вчера смотрел на меня как на чокнутую. Даже не захотел пускать к следователям.

Она прикусила нижнюю губу и продолжила:

— Честно говоря, я даже не могу его винить. Я и сама с трудом в это верю.

— Во что не верите?

Она шумно втянула воздух. Затем сцепила руки за головой и уставилась в потолок.

— Это так несправедливо. Черт, я этого не хочу.

— Чего?

Алина замолчала.

— Чего вы не хотите? — переспросил я спустя некоторое время.

— С трех лет, с той самой аварии, из-за которой я ослепла, я боролась за то, чтобы ко мне не относились как к инвалиду. — Она вздохнула. — Тогда мы жили в США, в Калифорнии, где мой отец работал инженером-строителем на крупных объектах. Он был упрямым немцем, женившимся на еще более упрямой американке русского происхождения. Они оба наотрез отказались отдавать меня в спецшколу только из-за того, что я перестала видеть. Полгода ушло на то, чтобы мои родители наконец добились разрешения на мое обучение в начальной школе Хиллвуд вместе со зрячими друзьями.

Она тихо рассмеялась, пока я сплетал пальцы, которыми в любой другой ситуации нетерпеливо барабанил бы по подлокотникам. Лишь с некоторым запозданием я понял, насколько нелепы были мои опасения, что она заметит, как меня распирает от нетерпения.

— Синдром «прошибания стен лбом», кстати, передался мне по наследству, — сказала она с широким жестом, который, вероятно, должен был намекнуть, что ее бы здесь не было, не ввязывайся она постоянно в рискованные авантюры. — Я то, что психологи называют «слепая-экстремалка». Рано научилась ездить на велосипеде, при любой возможности ходила без трости, только с собакой, а в прошлом году даже каталась на лыжах. Черт, я постоянно разбиваю себе нос, лишь бы со мной не обращались как с прокаженной. И теперь со мной происходит это дерьмо.

Она сложила руки на коленях и крепко зажмурилась.

— Это не имеет никакого отношения к тому, что я слепая, ясно? Раньше я не раз пыталась довериться кому-нибудь. Родителям, бабушке, брату. Но мне никто никогда не верил. Друзья думали, что я их разыгрываю, а мама страшно переживала и отправила меня к детскому психологу. Я ему солгала. Сказала, что всё выдумала, чтобы привлечь к себе внимание. Блин, на мне и так клеймо слепой. Я не хотела прослыть еще и сумасшедшей, поэтому с тех пор ни с кем об этом не говорила.

— О чем? — надавил я наконец.

— Я молчала почти двадцать лет, понимаете? И я бы наверняка держала язык за зубами еще двести, если бы речь не шла о детях.

Снова наступил момент, когда лишний вопрос скорее затормозил бы поток речи, чем подстегнул его.

— У меня есть дар.

Я затаил дыхание. Заставил себя не перебивать.

— Я знаю, как безумно это звучит. Я сама далека от эзотерики. Но что есть, то есть.

«Какой еще дар?» — подумал я.

— Я могу видеть прошлое.

— Простите, что?

Вот тебе и самообладание. Я разозлился на себя за то, что открыл рот, и уже приготовился к тому, что момент упущен и она снова замкнется. Но она лишь обреченно рассмеялась.

— Да, это те моменты, когда я действительно хотела бы снова видеть. Только чтобы изучить выражение вашего лица. Готова поспорить, вы сейчас смотрите на меня как на пришельца.

— Вовсе нет, — солгал я, очень медленно качая головой и жестом предлагая ей продолжать.

— Как физиотерапевт я специализируюсь на шиацу.

«Шиацу?»

Я смутно припомнил массаж, который Никки подарила мне на тридцать пятый день рождения. Я предвкушал сильные руки, которые вотрут в меня ароматные масла и кремы, разминая зажатые мышцы шеи под мягкую расслабляющую музыку. Вместо этого я оказался на твердом полу в кабинете азиатской совместной практики. Костлявая старуха-китаянка начала выкручивать мои конечности в самые абсурдные позы и давить на определенные точки моего тела так сильно, что у меня слезы выступили на глазах. Для энергетического точечного массажа она использовала не только пальцы, но и все тело: колени, локти, кулаки и даже подбородок. После этого я чувствовал себя скорее избитым, чем отдохнувшим. В конце я был уверен, что лишь чудом избежал паралича.

— Это случается со мной очень редко, и я до сих пор не выяснила, с кем или когда это происходит. Факт остается фактом: иногда я могу видеть прошлое человека, когда прикасаюсь к нему.

«Ага».

На этот раз я взял себя и свой голос в руки. Он прозвучал совершенно нейтрально, когда я спросил:

— И вчера это случилось снова?

Она кивнула.

— Вчера я должна была делать массаж этому мужчине, но мне пришлось остановиться. Едва я коснулась его, меня пронзило словно молнией. Стало светло, ярче, чем любое из моих воспоминаний о картинах из жизни до аварии, лишившей меня зрения.

Она откашлялась.

— А потом вспышка исчезла, и я увидела, что он сделал. С ребенком, который был уже без сознания, и с женщиной.

Она подняла голову, и у меня возникло жуткое ощущение, что она смотрит сквозь меня.

— Черт, я видела, как он ломает ей шею.

 

Отправить