«До истечения ультиматума оставалось 11 часов 51 минута»

 

Первый снег пошел полтора часа спустя — слишком рано. Задержись он хотя бы на пару минут, мой «Вольво» оставил бы на лесной дороге куда менее заметные следы. Впрочем, я сомневался, что кто-то преследовал меня в такой глуши, как Никольское. Холмистые леса между Берлином и Потсдамом — популярное место для прогулок, но, к счастью, не зимой, когда паромная переправа на Павлиний остров и оба местных ресторана закрыты.

Перед этим я успел заскочить к себе на квартиру и запастись консервированными равиоли и минералкой. В моей «сумке для ЧП», которая теперь лежала в багажнике, помимо сменной одежды, находились запасной телефон с предоплаченной сим-картой, оформленной на чужое имя (я пользовался им для связи с информаторами, которых могла прослушивать полиция), и ноутбук.

«Как мой бумажник оказался на месте преступления? И, черт возьми, как я сам там оказался?»

Я пытался отложить вопросы, требующие ответов, до того момента, пока не доберусь до убежища. Разумеется, ничего не выходило. Игнорировать их было так же невозможно, как и мигающий индикатор автоответчика в моей квартире: Стоя оставил несколько взволнованных сообщений. Пока что он лишь просил меня лично явиться в участок, что позволяло надеяться: ордера на арест еще нет.

Короткий звонок разъяренному главному редактору тоже не прояснил ситуацию.

— Где вас черти носят? — поприветствовала меня Теа Бергдорф тоном еще более резким, чем обычно.

— Передайте Стоя, что я зайду, когда вернусь в Берлин, — попросил я.

Прежде чем ответить, она, судя по звуку, закрыла стеклянную дверь в ньюсрум, чтобы иметь возможность орать на меня в полный голос.

— Вы сейчас же притащите свою задницу в редакцию, дружочек. Речь идет не только о вашей шкуре, но и о репутации газеты. Вы хоть представляете, что подумают люди, если почуют хотя бы намек на связь между нашим звездным репортером и Собирателем глаз?

«Неудивительно, что его репортажи так детальны. Он ведь сам создавал факты».

Конечно, я это понимал. Именно поэтому так важно было не лезть в пасть льву без подготовки. По собственному опыту я знал, что происходит, когда полиция зацикливается на подозреваемом. Тем более на бывшем полицейском, чья склонность к насилию задокументирована в личном деле. СМИ, и прежде всего газета, которая потом взяла меня на работу, превозносили меня как героя, что тогда казалось мне столь же невыносимым, как и бесконечные допросы следственной комиссии и прокурора.

Я припарковал машину в нескольких метрах за Морлакевег, у знака, обозначающего водоохранную зону, и вышел.

Мама наткнулась на тропинку, начинавшуюся в десяти шагах к востоку от знака, совершенно случайно. Она хотела прогуляться у церкви Петра и Павла в Никольском, но в дороге ей стало дурно, и пришлось срочно остановиться. Пока давление в черепной коробке приходило в норму, она осмотрела место, где ее вырвало. И обнаружила эту маленькую, забытую лесную дорожку, едва ли шире малолитражки. Ее не было ни на одной карте, а въезд преграждало массивное бревно.

В Берлине много красивых мест у воды. Мест, где забываешь, что находишься в мегаполисе, — например, сидя на пляже и глядя через озеро на Павлиний остров. Проблема лишь в том, что там никогда не бывает безлюдно. Чем красивее пляж, тем он известнее среди отдыхающих. Когда в тот день дорога привела маму к крошечному, почти нетронутому участку берега, она поняла, что нашла сокровище, скрытый оазис посреди большого города. Возможно, дело было лишь в том, что ее головная боль здесь мгновенно прошла, но она решила сохранить это убежище для себя и не рассказала о нем никому, кроме меня. Тогда мы еще не знали, что она страдала не от мигрени, а от полицитемии — неизлечимой болезни крови, которая делала кровь густой и закупоривала вены.

Когда она впервые привезла меня сюда, я обнаружил, что ствол дерева можно откатить в сторону без особых усилий. Куда больше мешали дикие кусты ежевики, разросшиеся по краям: приходилось беречься их шипов.

Сегодня, спустя столько лет, я обернулся к своей машине — фары я оставил включенными, чтобы хоть что-то разглядеть в сгущающихся сумерках. В матово-желтых конусах света кружились мириады снежинок, придавая сцене сказочный вид. Свет фар начал мерцать, и эта нестабильность передалась мне. Я осмотрелся. Кроме дикого кабана, рывшегося пятачком в подлеске метрах в двадцати, вокруг не было ни души. Даже вездесущий шум города исчез, словно кто-то просто выключил звуковую дорожку с гулом трафика. Ну, погнали.

Я навалился на влажный ствол, который с чавкающим звуком оторвался от земли и послушно откатился в сторону.

Убедившись, что свидетелей по-прежнему нет, я вернулся в «Вольво» и на первой передаче въехал в лес. Колючие ветки ежевики скребли по кузову, как ногти по школьной доске. С кроны дерева сорвался снег и плотными комьями рухнул на лобовое стекло. Я включил дворники. Проехав несколько метров, снова вышел, чтобы замести следы. Откатил бревно на место, расправил ветки кустарника и убедился, что тайный въезд теперь не заметит никто, тем более что здесь ни у кого нет причин осматриваться. Судя по указателям, мощеные туристические тропы, церковь, ресторан и кладбище находились в добром километре отсюда. Здесь не было ни достопримечательностей, ни даже парковки. Если кто-то и останавливался, то лишь по чистой случайности, как тогда моя мать.

Вернувшись в машину, я медленно пополз дальше. За крутым левым поворотом я заглушил двигатель. Вышел и с помощью швейцарского ножа скрутил номера. Теперь мой помятый «Вольво» выглядел как брошенная развалина, от которой какой-то безответственный загрязнитель природы решил избавиться в лесу. Лесник наверняка сообщил бы властям, но в такую собачью погоду они появлялись здесь так же редко, как и лесорубы. К тому же я не собирался тут зимовать. Все, что мне было нужно, — день-два покоя.

Я бросил номера в багажник, подхватил сумку с ноутбуком и спортивную сумку и зашагал по сужающейся тропинке. Она уходила вниз крутыми изгибами, и мне приходилось следить за каждым шагом: обледенелые корни деревьев, образующие в конце пути подобие ступеней, были чертовски опасны. К счастью, я догадался взять фонарик и мог видеть и камни, о которые можно споткнуться, и мокрые еловые лапы, прежде чем они хлестнут меня по лицу. Путь показался мне длиннее, чем в прошлый раз, — вероятно, из-за тяжелой поклажи. Взглянув на часы, я увидел, что на циферблате всего 18:42. Спуск к воде занял считанные минуты.

«Вот оно».

Каждый раз, оказываясь здесь, у самой воды, я осознавал, сколько душевного груза тащу на себе.

Мое убежище.

Место, где мне удалось оставить трагедию позади настолько, чтобы сегодня вести более-менее нормальную жизнь. Даже при минус двух и густом снегопаде я сразу почувствовал себя в безопасности. Никки наверняка приписала бы мое внезапное умиротворение магическим силам или языческим энергетическим полям. Но для меня существовало куда более банальное объяснение: здесь, в этой скрытой бухте, со мной никогда не случалось ничего плохого. Наоборот. Здесь я провел лучшие часы своей жизни — наедине с собой, никому ничего не должный.

Поэтому я возвращался сюда всякий раз, когда чувствовал, что жизнь ускользает из рук. Еще во время службы в полиции я воплотил безумный план: купил старый «Хаус бот» и поставил его здесь на якорь. Луч фонаря выхватил из темноты маленькое, похожее на ящик деревянное судно в паре шагов передо мной. Оно стояло в узком рукаве еще более тесной бухточки, густо заросшей ивами, чьи кроны образовывали естественный навес, скрывавший лодку со стороны воды.

— Я вернулся, — сказал я, ставя сумки на землю.

Старый ритуал, унаследованный от матери. В то время, когда у нее еще хватало сил составлять мне компанию, она всегда подходила к берегу с этими словами, — Я вернулась.

Я прошептал приветствие, но голос все равно разнесся над водой на метры. Скоро она замерзнет, и тогда вероятность того, что кто-то забредет сюда, станет еще меньше.

Сюда, в это место, которое я ни с кем не делю. Мое убежище, адрес которого не знает никто, даже моя семья.

Конечно, было в высшей степени глупо, что я, взрослый мужик, до сих пор нахожу романтику в идее тайного укрытия. Еще ребенком я строил «штабы» из подушек и одеял под двухъярусной кроватью и представлял, что я единственный человек на земле. Тогда я мечтал о необитаемых островах, о самодельных домиках высоко в кронах самых высоких деревьев. Наверное, эта бухта напоминала мне все те убежища, что тогда существовали лишь в моем воображении. А если честно, то секретность вокруг этого места со временем обрела собственную жизнь.

Долгое время мне было просто неловко признаваться друзьям, что в выходные я предпочитаю бродить в одиночестве на природе, погруженный в свои мысли, вместо того чтобы орать кричалки в фанатском секторе Олимпийского стадиона. Позже меня просто успокаивало наличие тайного места, где меня не станут искать, даже если я прогуляю работу. Впервые острое желание поделиться своим секретом возникло, когда я познакомился с Никки — в той первой фазе влюбленности, когда скучаешь по партнеру, даже занимаясь с ним сексом. Я пообещал ей романтическую поездку: хотел с завязанными глазами привести ее к «моей бухте», чтобы первым, что она увидит, стал Хаус бот, освещенный факелами.

Но из плана ничего не вышло. Мой «Жук» сдох на полпути, заглох посреди перекрестка. Просто так, без всякой причины, как позже, пожимая плечами, подтвердил механик из техпомощи. Он не нашел поломки, и чертова колымага, которая раньше меня не подводила, завелась с пол-оборота, стоило ему повернуть ключ. Назовите меня идиотом. Назовите эзотериком. И, может быть, повернутые на мистике рассуждения Никки на самом деле мне не так уж чужды, как я всегда утверждаю. В любом случае, я расценил это как знак.

«Этому не бывать. Я не должен никого сюда приводить».

Я вдохнул холодный воздух и позволил лучу фонаря скользнуть по пятнистому дереву фасада.

Судно не обслуживалось целую вечность, и я боялся, что придется повозиться, прежде чем удастся запустить генератор. В худшем случае обойдусь свечами и походной плиткой. Что касается тепла, то на старую дровяную печь в гостиной можно положиться, а замкнутая система туалета работала и без электричества.

Я уже собирался снова подхватить сумки, как мое настроение резко переменилось. Чувство покоя и удовлетворения исчезло в один миг. Такого здесь со мной еще не случалось. Я приближался к Хаус боту с нарастающим напряжением. Напряжение сменилось страхом, и он усиливался с каждым шагом к воде. Поначалу я счел свой страх иррациональным, так как не мог объяснить его причину, но потом увидел. Огонек.

Причину, по которой мне вдруг захотелось бежать. Прочь от моего убежища. От места, о котором не знает никто. Никто, кроме человека, который внутри Хаус бота только что закурил сигарету.

 

Отправить