Говорят, глаза — зеркало души. Как бы часто это ни повторяли в банальных любовных романах, Алина считала клише пошлым и неверным. Неужели у слепых нет души, раз их глаза мутны и непрозрачны?

Настоящее окно в душу открывается, когда человек плачет. Плач так же уникален, как отпечатки пальцев — столько вариантов, сколько людей на земле. Сочетание хныканья, всхлипов, стонов, рыданий, судорожных глотков воздуха, вздохов, хрипов и тысячи других звуков, которые издаёт отчаявшееся тело, — у каждого своё.

Женщина в её гостиной плакала так, как Алина никогда прежде не слышала. Тихо, почти беззвучно — словно невольные вздохи спящего младенца, только бесконечно печальнее. Эта приглушённая скорбь давила сильнее, чем громкие рыдания. А ведь Джон предупреждал.

— Чёрт, зачем ты пришла? Я же написал: позвони заранее. Ещё полчаса — и я бы спровадил эту сумасшедшую.

Едва она открыла дверь, лучший друг обрушился на неё с упрёками. Типичный Джон: в атаку, если виноват.

— Подумал, пациентка ошиблась дверью, впустил — и вот дерьмо.

Алина жила в мезонете под крышей на Брунненштрассе: внизу — практика, наверху — квартира. Джон остался присмотреть за Том-Томом, который в последнее время прихварывал. Собак в тюрьму не пускали, поэтому живое навигационное устройство пришлось оставить дома и полагаться на трость.

— Не думал, что она совсем не в себе, «бейби».

«Fuck, shit, baby»… Джон прекрасно говорил по-немецки, но любил вставлять английские словечки — особенно когда нервничал. Он был американцем, и благодаря подлинному акценту это звучало не так нелепо, как у немцев, желающих казаться крутыми.

— Что ей от меня нужно? — спросила Алина и коснулась губами его шрама.

Тонкая борозда — длиной с карандаш — вилась от лба, в миллиметрах огибая левое веко, и спускалась к нижней челюсти. Память о группе гомофобов, которые сначала избили его до полусмерти в туалете клуба, а потом полоснули ножом.

— Понятия не имею. Она рыдает с той секунды, как я открыл дверь.

— Наконец-то хоть одна, кого твой шарм не сразил.

Джон выглядел как самый гетеросексуальный мужчина на свете — лучшее доказательство того, как легко ошибиться. Алина знала его с детского сада и за годы дружбы составила о нём столь точное представление, что не нуждалась в описаниях зрячих подруг. Которые почти поголовно мечтали о романе с ним.

Даже замужние.

«Особенно» замужние!

Дома они взрывались, стоило мужу оставить тарелку в раковине, а у Джона не замечали ничего страшного в том, что он тушил сигарету без фильтра о подошву строительных ботинок. Он терпеть не мог одеколоны и Барбру Стрейзанд, предпочитая «Eminem» или «30 Seconds to Mars». И ненавидел «Christopher Street Day» — весёлый парад, каждое лето прокатывавшийся по Берлину.

— Как нас, геев, будут воспринимать всерьёз, если мы выставляемся полуголыми клоунами на карнавальных платформах? — комментировал он телетрансляции.

У Алины была собственная теория, почему этот грубоватый парень, старательно прячущий выразительное лицо под копной волос и шестидневной щетиной, так нравился женщинам. В нём не было угрозы. Джон был как триллер: читаешь ради острых ощущений, но в любой момент можешь захлопнуть и отложить. Не мужчина для долгих отношений. С ним можно без риска сесть на мотоцикл, провести ночь у озера, пережить пару-тройку оргазмов — и наутро закрыть главу. А потом вернуться домой и следить, чтобы муж завинчивал крышку зубной пасты. «Если бы да кабы»… Несбыточное сослагательное наклонение, потому что Джон был большим геем чем столичный мэр.

Алина знала это по опыту. Однажды она уговорила его переспать — ощущение было, будто два первоклассника легли голыми друг на друга «поиграть в секс». Через тридцать секунд всё закончилось взрывом хохота, и эксперимент умер навсегда.

— Твоя гостья выглядит совсем больной, — сказал Джон, пока Алина шла в гостиную. (Он произнёс «krank» — как «больной» и «оскорблённый» одновременно.) — Волосы как солома, худее тебя, зубы как у гремлина. Потому и подумал: нужна помощь. А она вдруг разревелась. Совсем чокнутая.

Это было пять минут назад; тогда плач слышался даже в коридоре. Теперь, когда Алина села напротив гостьи, слёзы всё ещё текли, но звуки сделались тише.

— Кто вы? — спросила она.

Ответ пришёл не сразу. Наконец, в десятый раз высморкавшись и скомкав платок, женщина выдавила:

— Меня зовут Йоханна Штром.

 

Отправить