Двадцать минут спустя предложение Зукера всё ещё эхом отдавалось в ушах. Смесь отвращения и странного, болезненного искушения мешала сосредоточиться.

«Представьте… вы снова сможете видеть…»

Слова въелись в мозг, как навязчивая мелодия — с первых нот невыносимая, но от которой невозможно избавиться.

«Что вам терять?»

Алина вспоминала этот мягкий, гипнотический тембр, заговорщический тон, которым садист пытался посеять в ней семя несбыточной надежды. Погружённая в свои мысли, она подошла к светофору на углу Брунненштрассе и Бернауэр — и в этот миг реальность обрушилась на неё лавиной.

Сначала в кармане завибрировал телефон. Она ещё не успела достать его, чтобы прослушать сообщение, как чужая рука, сильная и грубая, схватила её за локоть. Дыхание мужчины было тяжёлым, от него разило застарелым табаком, въевшимся в шерсть зимнего пальто. Железная хватка потащила её на проезжую часть против воли.

«Нет, только не снова». Этой зимой такое случалось уже второй раз. Она просто стояла на тротуаре, светофор переключился, и очередной прохожий решил, что слепая с тростью нуждается в немедленном спасении.

Берлин переживал самый лютый мороз за всю историю наблюдений. Ночью столбик термометра падал до минус двадцати, холод унёс жизни уже четырёх бездомных. Запасы соли иссякли, даже главные магистрали перестали посыпать; тротуары превратились в катки, вдоль улиц громоздились грязные, окаменевшие сугробы. Путь на работу стал полосой препятствий, и Алина, в принципе, не возражала против помощи. Но она возражала против похищения.

В её кругу незрячих друзей не было ни одного, кто хоть раз не стал бы жертвой такого «киднеппинга». Возможно, она выглядела беспомощной, когда копалась в рюкзаке на обледеневшем островке безопасности. Прохожий не знал о её тренировках по ориентированию, позволявших находить дорогу в любом хаосе. Но какие сигналы она подавала, что зрячий решил, будто её можно тащить на поводке, как собаку? Лишь однажды ребёнок вежливо спросил, не заблудилась ли она. Все остальные «спасители» считали по умолчанию: если слепая — значит, ещё и глупая, и разговаривать с ней бессмысленно.

— В этом нет необходимости, спасибо! — громко сказала Алина, пытаясь вырваться из клешней, которые упорно волокли её через скользкий перекрёсток — к счастью, хотя бы в правильном направлении. Нередко рвение таких самаритян лишь сбивало с толку: после их вмешательства слепого бросали там, куда он вовсе не собирался идти.

— Я справлюсь сама, отпустите!

Протест ушёл в пустоту. Мужчина молчал, пальцы сжимались всё сильнее. У неё осталось два варианта: подчиниться и позволить тащить себя, как капризного ребёнка, по ледяной дороге, усыпанной гравием. Или сделать больно.

Алина выбрала второе. Одно точное движение тростью.

Мужчина мгновенно разжал пальцы и взвизгнул — звук, вызвавший у неё невольную улыбку. Высокий, почти женский визг звучал так жалко и неуместно для громилы, которого она по тяжёлому дыханию и размеру ладони оценила минимум в центнер веса и метр девяносто роста.

— Ой, простите ради бога, — произнесла она с притворным испугом.

Значит, попала именно туда, куда целилась.

«Прекрасно».

— Чёрт, сука, вот и помогай после этого! — горячее, зловонное дыхание обожгло лицо.

Голос он всё-таки обрёл. Удар по яйцам поистине творит чудеса.

— Слепая шлюха, — прохрипел он уже с безопасного расстояния.

Алина послала ему воздушный поцелуй и продолжила улыбаться в ту сторону, откуда доносились проклятия.

Рядом яростно загудели машины — зелёный свет погас, — и она поспешила покинуть опасную зону.

Но уйти далеко не удалось.

Внезапно её толкнули в плечо. Алина уже решила, что громила вернулся за реваншем, но вместо удара почувствовала тёплое дыхание прямо у мочки уха. А затем услышала голос. Она знала этот голос, слышала его где-то, но в тот момент страх парализовал память.

— Тринадцать. Десять. Семьдесят один, — прошептал он.

Незнакомец исчез так же внезапно, как и появился. Если бы не влажное, омерзительное ощущение на мочке уха — там, где он коснулся её языком, — Алина решила бы, что всё это ей померещилось.

Она осталась стоять посреди оживлённого перекрёстка, в глубоком смятении, с тяжёлым комком страха в животе, и шум крови в ушах заглушал гудки машин, проносящихся мимо в ледяной темноте.

 

Отправить