Пока вопрос Зукера повис в спертом воздухе комнаты для свиданий, мысли Алины метнулись на неделю назад — к тому самому разговору со Стоя, когда комиссар втянул её в это безумие.

— У меня на руках заключение психиатра. Диагноз: тяжёлое диссоциальное расстройство личности. Рекомендация: немедленная изоляция в закрытой клинике сразу после вынесения приговора», — начал тогда Стоя.

— Самое интересное, что заказала эту экспертизу не прокуратура, а защита. Мне слили документ, потому что даже собственный адвокат Зукера боится выпускать этого зверя на улицу. Я бы показал вам фото жертв, Алина, но это, увы, невозможно. Зато у меня есть кое-что, что даст вам исчерпывающее представление.

Алина услышала щелчок, затем сухое шипение — звук старых магнитофонных лент, какие отец когда-то слушал в машине. Но затем шипение вспорол звук, от которого её буквально передернуло. Больше всего это напоминало крик.

Меньше всего — голос живого человека.

Хриплый визг зарождался на недосягаемой высоте, на грани ультразвука, замирал там на мгновение, а затем срывался вниз по разбитой лестнице тональностей. С каждым пролетом он становился глубже, объемнее, превращаясь в первобытный вопль, напитанный концентрированным ужасом. И только когда крик перешел в затяжной, булькающий скрежет, Алина осознала: это агония женщины.

— Боже, что он с ней делает?

— В данный момент? — Стоя оборвал запись. — Ничего. Так звучат жертвы Зукера, когда он уже закончил. Женщину, которую вы слышали, зовут Тамара Шлир. Пятая в списке. Как и остальных, Зукер похитил её и увез в неизвестное место, оборудованное как операционная.

Алина подняла руку, пытаясь остановить поток слов, но комиссар не умолкал.

— Днем он лечит пациентам катаракту. Ночью — вырезает жертвам веки. Хирургически точно. Потом насилует. Когда игрушка надоедает, он выбрасывает её у черного хода порнокинотеатра, борделя или в квартале красных фонарей. Неудивительно, что все они покончили с собой, едва оправившись от физических травм.

— Я не хочу это слушать, — прошептала Алина.

— Тамаре Шлир повезло — если в этом аду вообще применимо слово «удача». Её нашли раньше, чем она успела глотнуть средство для чистки труб. Она наш ключевой свидетель. Но пройдут недели, прежде чем она сможет говорить.

Стоя снова нажал на кнопку.

Осциллирующий визг вновь резанул по ушам, из динамика хлынула волна боли и паники.

— Так звучала Тамара Шлир на первом допросе, — пояснил Стоя, убавляя громкость криков, словно это была навязчивая поп-песня по радио.

— Зукер умен. Дьявольски умен. Ни отпечатков, ни ДНК, презервативы при каждом акте. Мы вели его месяцами по анонимной наводке, но у нас нет ничего, что устояло бы в суде. Только косвенные улики. Тамара — наш единственный шанс. Единственная выжившая, кто может опознать Зукера.

— Это чудовищно, — согласилась Алина. — Но я всё ещё не понимаю, зачем здесь я.

До того момента она и правда не понимала. А потом Стоя сбросил бомбу:

— Через неделю мы обязаны выпустить Зукера.

— Что?

— Тамара Шлир исчезла. Всё обвинение строилось на её показаниях. Других оснований держать Зукера в СИЗО нет. Свидетель испарился, и у нас на эту тварь снова ничего нет.

Алина прокручивала этот разговор в голове, чтобы найти силы не сбежать из кабинета сию же секунду. После самоубийства Александра Цорбаха она поклялась никогда больше не играть с судьбой, не использовать «ЭТО» — тем более, она даже не знала, владеет ли даром на самом деле. Медиумические способности, приписанные ей жадной до сенсаций прессой, пока приносили лишь горе: жена Цорбаха мертва, он сам пустил пулю в лоб, тело его сына Юлиана так и не нашли. Но если в её силах помешать маньяку выйти на свободу — она обязана переступить через себя.

— Нет, — наконец ответила Алина на вопрос Зукера после долгой паузы. Нет. Я не могу заглянуть в ваше прошлое».

Ответ не был ложью — скорее, полуправдой. Если быть честной до конца, следовало признаться: она понятия не имеет, что произойдет, когда коснется Зукера.

Раньше, до встречи с «Коллекционером глаз», она верила — или боялась, — что прикосновение открывает ей чужое прошлое. Эти видения, похожие на рваный монтаж любительской пленки, впервые накрыли её в детстве, после того как её сбил пьяный водитель. Когда он помогал ей подняться, и она перенесла вес на сломанную ногу, к физической боли примешалось жуткое чувство: будто её сознание перепрыгнуло в другое тело, и она прожила секунды перед аварией — но глазами того пьяницы.

Это был не единственный пугающий опыт юности, не поддававшийся объяснению. Казалось, утраченное зрение компенсировалось новой, зловещей способностью — в экстремальных ситуациях «видеть» глазами другого. Алина и без того чувствовала себя изгоем, поэтому о своем «даре» молчала годами. Молчала о непостижимом «ЭТОМ», что накатывало внезапно, без логики и порядка. Лишь спустя годы совесть заставила её заговорить и рассказать Александру Цорбаху о кошмарных образах, вспыхнувших во время сеанса шиацу. Образах убитой матери и похищенного мальчика. Тогда, два месяца назад, она была уверена: она лечила «Коллекционера глаз» и в видении «подсмотрела» его последнее преступление.

В реальности подсказки Алины привели сначала Цорбаха, а потом и следователей к логову похищенных близнецов. И это несмотря на то, что в главном она ошиблась.

«Я не могу заглянуть в твоё прошлое, Зукер. Если я вообще что-то могу — то только увидеть твоё убийственное будущее».

— Газеты пишут, вы медиум, — произнес окулист.

— Откуда вы знаете? Я думала, у вас запрет на контакты с внешним миром.

— Но не с адвокатом.

Алина вздохнула, злясь на собственную наивность.

— Не всему, что пишут в прессе, стоит верить.

Он громко рассмеялся.

— И это говорите мне вы?

Её тело напряглось. Резкий запах дешевого хозяйственного мыла, которым Зукер умывался утром, стал сильнее. Он встал с кушетки и приблизился — она не услышала ни звука, ни шороха одежды.

— Любопытная позиция для той, кто ни капли не сомневается в гнусных публикациях обо мне.

— С чего вы взяли?

— Ваше тело. Каждая его фибра кричит об антипатии. А поскольку я не плевал вам в лицо и ничем не провоцировал, эта ненависть, вероятно, рождена клеветой СМИ.

— Значит, вы невиновны? — спросила Алина, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Невиновен? Кто вообще в этом мире невиновен?

Она повернулась на голос. Только что он стоял перед ней, теперь — справа, у стены.

Или у двери?

Внутреннее беспокойство переросло в панику: в тесной комнате она потеряла ориентацию.

— Пять женщин, — сказала она, выигрывая время. — Все исчезли, когда ваша практика закрывалась на каникулы. Всем вырезали веки.

— Мы живём в страшном мире, не так ли?

Теперь голос Зукера доносился сзади.

— Верно. В мире, где психопатов отпускают, потому что они устраняют главных свидетелей.

Он тихо хихикнул.

— Вы думаете, я угрожал Тамаре Шлир, чтобы она не давала показаний?

Алина пожала плечами.

— Факт в том, что она внезапно исчезла.

— И как же я это устроил? Я сижу в изоляторе уже несколько недель. Но допустим, я действительно виновен.

Зукер шумно втянул воздух.

— Допустим, я похитил Тамару и, пока она была в сознании, удалил сначала верхние, потом нижние веки…

Алина молчала, лихорадочно соображая, не пора ли произнести стоп-слово. При слове «холодильник» Стоя немедленно прервёт сеанс и вломится с охраной.

— Предположим дальше — чисто гипотетически, — я перенёс несчастную в зеркальную комнату и там анально изнасиловал её… Зачем мне делать надрезы на веках такими грубыми и дилетантскими, как писали в газетах?

Алина сглотнула.

— Тактика? Вы знали: эта нелогичность посеет сомнения у судей.

— Умоляю вас. Международная ассоциация трижды подряд признавала меня лучшим глазным хирургом Европы. Я почетный профессор Гарварда. Не сочтите за хвастовство, но даже если бы пианист уровня Лан Лана захотел сфальшивить, его игра всё равно осталась бы шедевром. Истинное мастерство не спрятать, дитя моё. Даже если бы я напился, не спал неделю и нарочно тряс руками в темноте, я сделал бы надрезы, достойные учебного фильма для студентов-медиков.

Он коснулся её плеча. Алина вздрогнула, словно от удара током.

— Послушайте, Алина. Мы оба знаем, зачем вы здесь. Нет свидетелей, нет улик. Прокурор не может держать меня взаперти, и полиция в отчаянии хватается за соломинку. За вас! Вы должны коснуться меня и своими «видениями» привести их к доказательствам.

— И что с того? Что вы имеете против, если вы невиновны?» — спросила она.

К её удивлению, он ответил на риторический вопрос.

— Ничего. Вы абсолютно правы.

— Значит, я могу приступить к лечению?

— Да.

— Не верю, — выдохнула Алина, сбитая с толку внезапной покорностью.

— Давайте же, трогайте, массируйте. Стимулируйте меридианы. А потом бегите к Стоя и докладывайте о своих видениях. Кто знает, вдруг я и правда злодей, и вы увидите… — он выделил слово саркастической интонацией, — …дорогу к моей тайной камере пыток. Или половицу, под которой спрятан скальпель, пропущенный при обыске.

Скрипнула искусственная кожа. Зукер вернулся к кушетке и лёг.

— У меня только одно условие.

«Разумеется. Дьявол всегда предлагает сделку».

— Какое?

— Снимите очки, дитя моё. Я хочу видеть ваши глаза.

Она тяжело вздохнула. Всё это фарс. Сумасшедший просто играет с ней, как кот с мышью.

— Вы самодовольный ублюдок.

— Если уж на то пошло, то очень «талантливый» ублюдок, и я могу это доказать. Уверен: половину детства вы провели в кабинетах окулистов. И каждый из этих так называемых специалистов твердил, что вы никогда не прозреете, потому что при тотальном разрушении роговицы, как у вас, лечения не существует. Верно?

— И что?

— Тогда вы зря тратили время на шарлатанов. Они ошибались. В редких случаях, при особых условиях, трансплантация возможна. И химические ожоги, подобные вашему, как раз попадают в эту категорию. Всё зависит от донорского материала и твердой руки хирурга, способного в два этапа пересадить лимбальное кольцо толщиной в сотые доли миллиметра. В мире не наберется и горстки врачей, способных на такое. И только один может гарантировать успех.

— Дайте угадаю, — усмехнулась Алина, но смех вышел не таким язвительным, как хотелось.

— Да, это я, — подтвердил Зукер. — И к счастью, со следующей недели я возобновляю прием — как только покину это негостеприимное заведение. Свободным человеком.

Он самодовольно цокнул языком.

— Я чувствую, вы меня терпеть не можете, Алина. Но я могу дать вам то, о чём вы мечтали всю жизнь. Представьте: через двадцать три года тьмы вы впервые откроете глаза и снова увидите свет».

Его голос стал мягким, обволакивающим, как в начале разговора.

— Ну же, не упрямьтесь, — окликнул он Алину, когда она резко развернулась и направилась к выходу. У двери она замерла, до боли сжав кулаки.

— Прошу вас, Алина. Снимите очки, позвольте мне просто взглянуть — вдруг вы вообще подходите для такой операции.

Он тихо хихикал, пока она колотила в стальную дверь. Охрана открывала мучительно долго, и ей пришлось выслушать его последние слова.

— Взгляд на ваши глаза — за взгляд в мою душу, Алина. Что вам терять?

 

Отправить