Семь недель спустя. Алина Григориева

 

— Мне раздеться?

Голос Зарина Зукера был создан для того, чтобы сообщать роковые диагнозы. Мягкий, бархатистый, полный сочувствия. Те, кто знал его в другой жизни, уверяли: именно этим тоном мэтр отдавал команды в операционной, именно так звучал член академического общества, лауреат бесчисленных премий.

Это был голос насильника и убийцы.

«По нашим данным, он входит в топ лучших глазных хирургов планеты», — инструктировал её в своем кабинете главный комиссар Филипп Стоя во время их первого разговора о Зукере. «Гений сложнейших микроопераций. Лучший выпускник курса. Дипломы четырех университетов. Патенты на инструменты — в том числе на скальпель, носящий его имя. Нож Зукера. Он изобрел его в двадцать три года для ювелирной коррекции зрительного нерва».

— Только верхнюю часть тела, пожалуйста, — ответила Алина своему кошмарному пациенту.

В сотый раз за день она прокляла Стоя, втянувшего её в это безумие.

«Прошу, окажите мне услугу», — умолял он, притворяясь, будто у него нет козырей в рукаве. Будто у комиссара нет папки с информацией, которой он может её уничтожить. Информации, ради сохранения которой она пойдет на всё.

Чертов ублюдок. И вот я здесь.

Здесь, в тесной процедурной закрытого отделения тюремной больницы, где воняет дешевой дезинфекцией и резиновым покрытием пола. Где слова гулким эхом отскакивают от голых стен. Где ей совершенно не место.

— Вы ведь будете осторожны? — спросил Зукер. — Не сделайте мне больно.

Алина услышала тошнотворный звук — костлявое тело опустилось на кушетку из искусственной кожи, скрипнувшую под его весом.

Ни одна из жертв Зукера не умерла непосредственно от его руки. Физические мучения женщины пережили, но душевные раны, нанесенные за дни в аду, оказались смертельными. Именно они позже толкнули их в петлю. Две повесились, одна вскрыла вены в теплой ванне. Самая молодая, последняя, шагнула под трамвай во Фридрихсхайне.

— Сидите прямо, пока я не скажу лечь, — скомандовала Алина.

Главврач тюрьмы настаивал на присутствии при осмотре, но комиссар Стоя, не желавший лишних свидетелей этого странного сеанса, проигнорировал протокол. Теперь Алина осталась наедине с чудовищем. Наедине со зверем, к которому ей предстояло прикоснуться.

Комната прослушивалась, за дверью дежурили двое вооруженных охранников — при малейшем крике они ворвутся внутрь за секунды. И все же Алину била дрожь от осознания, что она заперта в клетке с психопатом, не скованным ни смирительной рубашкой, ни наручниками. Хотя она знала: Зукер эстет, он никогда не убивал спонтанно и уж точно не голыми руками.

Зарин Зукер. Даже само имя звучало как приговор. В нем слышались страх, сталь и мука. Конечно, она понимала: на неё давили бульварные заголовки, заранее заклеймившие пятидесятивосьмилетнего окулиста как растлителя и садиста.

Алина провела ладонью по столу, где оставила рюкзак. Покрытие резопал, как на школьных партах её детства. Пальцы наткнулись на глубокие борозды и царапины — странно, ведь в шлюзе безопасности у неё отобрали все острые предметы. Кто и чем царапал этот стол в приступе безумия?

— Что случилось с вашими глазами? — внезапно спросил Зукер.

Этого вопроса она ждала. Она надела темные очки, как всегда при встрече с неприятными людьми. В такие моменты черные линзы казались ей надежным щитом, забралом, опущенным перед врагом.

— Мои глаза здесь ни при чем, — холодно отрезала она.

В уме она снова прокрутила план квадратной комнаты. Она пришла на час раньше, чтобы изучить поле боя до того, как введут Зукера. Запомнила расстояния между столом, кушеткой и стульями. Ощупала каждую стену, пока пространство не отпечаталось в мозгу, позволяя ориентироваться вслепую.

В знакомой обстановке она двигалась с пугающей уверенностью, так что многие не сразу замечали её недуг. Не в последнюю очередь благодаря внешности. Алина была слепой, но оставалась визуалом до мозга костей. Ей не нужно было видеть мир, чтобы знать его главный закон: обертка важнее содержимого. Только идиот станет отрицать эту истину. В любимой одежде — рваных джинсах, кислотно-зеленых пружинящих ботинках и толстовке Abercrombie — её редко обслуживали вежливо. Но стоило надеть деловой костюм, шпильки Manolo Blahnik и блузку с пуш-апом, как кофе предлагали меньше чем через тридцать секунд — будь то бутик или банк.

Люди отвлекались на яркий образ, особенно на волосы. В зависимости от настроения Алины они были то короткими, то длинными, то строго собранными, то буйными кудрями или дредами. Цвет менялся по нескольку раз на дню. Все благодаря коллекции дорогих париков из натуральных волос, на которую уходила львиная доля зарплаты физиотерапевта.

Сегодня она выбрала сдержанность: белые джинсы, низкие ботинки, серый свитер с высоким горлом. Волосы — длинные, черные, распущенные. Был выходной, последние месяцы превратились в ад, и душа просила бунта. Камуфляжного платья, в котором она походила на амазонку, и бритой наголо головы. Но февральские морозы и необходимость втереться в доверие к Зукеру диктовали свои условия. К облегчению Стоя, она явилась в тюрьму в образе приличной девушки.

— Я не хотел вас обидеть, — произнес окулист, видимо, уловив её напряжение. — Но ваши очки сползли, и я заметил характерное помутнение роговицы. Вы ослепли не с рождения, верно?

Алина кивнула, злясь на себя за эту оплошность. Авария произошла двадцать три года назад, но ни одно воспоминание в её жизни не было ярче той вспышки взрыва, что сожгла её зрение.

— Вы хотите лечиться или болтать? — спросила она резче, чем планировала.

— Почему так недружелюбно, дитя мое? — В голосе Зукера слышалась улыбка.

«Недружелюбно? Даже пуля в лоб за то, что ты сотворил с теми женщинами, была бы актом милосердия. И если ты еще раз назовешь меня «дитя мое», я плюну тебе в лицо».

— Ладно. — Она схватила со стола флакон с массажным маслом и швырнула его обратно в рюкзак.

— Что вы делаете?

— А как по-вашему? Ухожу.

В тишине кабинета громко взвизгнула молния рюкзака. Она закинула лямку на плечо.

— Мне сказали, вы защемили нерв во время упражнений в камере и вам нужна профессиональная помощь. Но, похоже, я просто теряю время.

«Этот кретин потянул спину, качая пресс. Завоюйте его доверие, уговорите на сеанс. Коснитесь его, и, возможно…» — Стоя на инструктаже сам оборвал фразу, понимая, насколько безумно звучит его план.

— Зачем весь этот цирк, Алина? — тихо спросил Зукер.

Она застыла. Имя ударило её как пощечина. Охране она представилась Сабиной Шнайдер.

Черт. Я так и знала.

Случилось то, чего она боялась больше всего. «Он узнает меня. Мое фото было во всех газетах, имя — в каждом журнале».

Стоя отмахнулся от её страхов.

«Зукер почти два месяца в полной изоляции. Ни телевизора, ни интернета, ни газет. Психиатры признали его опасным для других заключенных — контакты запрещены. Одиночные прогулки, даже камера без соседей. Вы, Алина, стали знаменитостью всего пару недель назад. Для него вы — просто слепая массажистка. Риск минимален».

Минимален. Как же.

— Неужели вы думали, что я не знаю, кто вы? — рассмеялся Зукер. Алина услышала шорох — он медленно встал с кушетки.

— Полное имя — Алина Григориева, двадцать шесть лет, слепота с трехлетнего возраста, — отчеканил хирург, словно читал досье. — Дочь строительного магната и домохозяйки, выросла в Калифорнии, с детства «проблемная». Когда власти попытались отправить вас в интернат для инвалидов, вы отсудили право учиться в обычной школе. Когда отказали в должности школьного регулировщика — снова суд. И снова победа.

Слышишь, Стоя? Вот чего стоит твоя теория о полной изоляции. Браво. Голливудский провал.

Алина медленно подняла руки в защитном жесте, но прервать поток его речи не смогла.

— В семнадцать задержана полицией за вождение в нетрезвом виде в компании друзей. Спустя два года — третье место на чемпионате по виндсерфингу, единственная слепая среди двухсот зрячих. Выучилась на физиотерапевта, год колесила по миру. В Китае освоила шиацу, проехала через ЮАР, Индию, Новую Зеландию и Южную Америку, чтобы осесть в Берлине и открыть практику на Брунненштрассе в Митте.

— Браво! — Алина демонстративно похлопала в ладоши. — Дневник с собой? Или мне приклеить звездочку за отлично выученный урок прямо на лоб?

— Значит, это правда? То, что о вас пишут? — Голос Зукера мгновенно утратил отеческие нотки, став холодным и острым, как его скальпель. — Говорят, вы медиум. Видите прошлое через прикосновение. Говорят, вы лечили «Коллекционера глаз» и во время массажа увидели, что этот ублюдок делал с детьми. Пишут, что только благодаря вашим видениям несчастный Александр Цорбах смог вырвать близнецов из лап Франка Ламанна.

Он рассмеялся — сухим, скрипучим смехом человека, давно забывшего, что такое радость. Алине захотелось ударить его, когда следующей фразой он попал в самую точку:

— И теперь вы должны повторить это чудо на мне. Найти улику, чтобы помешать моему освобождению, верно? Коснуться меня и заглянуть в мою черную душу. — Он довольно хихикнул. — Именно этого от вас и ждут снаружи. Вы лечите меня, а потом ведете полицию к тайнику со скальпелем, которым я без анестезии вырезал женщинам веки…

 

Отправить