Сигнал здесь почти на нуле, но экран четко, словно клеймо, высвечивает имя монстра, виновного во всех моих кругах ада: Франк Ламанн. «Коллекционер глаз». Прозвище, которое он заслужил, вырезая левое глазное яблоко у своих мертвых жертв.

Я включаю громкую связь и прижимаю телефон к уху.

— Привет, Алекс, — произносит Франк.

Так он здоровался со мной тысячи раз — по телефону и в коридорах редакции. Голос нейтральный, деловой, лишенный эмоций. Словно мы просто коллеги, обсуждающие статью, которая должна уйти в печать через час. Словно это не он свернул шею моей жене и не он похитил моего сына.

«Я тебя найду!» — хочу заорать я. «Найду, даже если на это уйдет остаток жизни. И молись, чтобы это случилось раньше, а не позже. Потому что чем дольше я ищу, тем изощреннее становится сценарий твоей казни в моей голове».

Но в состоянии интранаркозного пробуждения, в котором я застрял, на ярость просто нет сил. Поэтому я хриплю единственное слово:

— Где?

«Где Юлиан? Куда ты спрятал тело?»

Еще одна черта его почерка: «Коллекционер глаз» никогда не оставляет трупы в тайниках. Он выставляет их напоказ. Где-то в лесу, вроде того, где когда-то стояла морозильная камера.

— Ты опоздал, — говорит он. Стоя за дверью колотит в сталь как одержимый, заглушая слова Франка. — Но я тебя прощаю.

— Ты меня прощаешь?

— Да. Хотя ты все понял неправильно, Алекс. Ты тратил время на охоту за мной, строчил статью за статьей, вместо того чтобы праздновать одиннадцатый день рождения сына. Ты ничем не лучше других отцов, которые жертвуют детьми ради работы, но… я признаю особую связь между нами.

Особая связь. К горлу подступает желчь, перехватывая дыхание. Франк был моим стажером. Я обучал его ремеслу в той же бульварной газете. Я сам нанял его, я защищал его перед главным редактором, видя в его наглости и трудолюбии отражение себя в молодости. Я знаю: мысль о том, что я собственноручно выбрал и взрастил убийцу своей семьи, однажды — если это когда-нибудь закончится — сведет меня с ума.

— Я никогда не хотел, чтобы мы стали врагами, Алекс. Ты правда был для меня примером. Я делал все, чтобы держать тебя подальше от моей игры. Но ты не слушал. Впрочем, как я уже сказал, я не бесчувственный робот. Ты мне нравился. Может, это сентиментальность, но в память о прошлом я дам тебе второй шанс спасти Юлиана.

Спасти?

В эту секунду я понимаю, почему люди приходят к вере. Я молюсь всем известным мне богам, чтобы садизм Франка не заключался в даровании ложной надежды.

— Юлиан жив?

— Да. Но это состояние переменчиво, сам знаешь.

— Что я должен сделать? — спрашиваю я, стараясь игнорировать грохот за дверью. Стоя уже не один; он орет, угрожая штурмом, если я не выйду немедленно.

В смятении я не уверен, произнес ли вопрос вслух, поэтому повторяю:

— Что я должен сделать, чтобы ты его отпустил?

Ответ Франка краток и загадочен:

— Тринадцать. Десять. Семьдесят один.

— Что это?

— Код.

— Зачем он мне?

— Чтобы открыть ящик.

Поднять левую руку стоит мне титанических усилий. Наконец удается, и луч фонаря выхватывает предмет, стоящий ровно посередине трюма, прямо у моих ног.

Деревянная шкатулка с потемневшими латунными накладками. Она напоминает старый ларец для украшений. У Никки была похожая, только меньше; она до сих пор стоит на полке у изголовья нашей кровати, хотя в ней никогда не лежало драгоценностей. Жена нашла эту пузатую, обитую красным бархатом вещицу на блошином рынке и, как сотню других бесполезных предметов, притащила в наш дом. От одних воспоминаний, которые будит эта шкатулка, на глаза наворачиваются слезы. Что бы я отдал, чтобы в последний раз поспорить с Никки о пылесборниках в спальне... Но эту возможность Франк отнял у меня навсегда.

— Слышал поговорку «Люблю тебя больше жизни»? — спрашивает он. Ухо, прижатое к телефону, горит огнем. Я опускаюсь на колени, пальцы тянутся к кодовому замку.

— Тебя не слышно, Алекс.

— Да. Да, слышал, — отвечаю я, прокручивая тугие колесики.

Тринадцать. Десять. Семьдесят один.

— И что? Ты так любишь?

— Что?

Последняя цифра встает на место. Замок с неожиданной силой отщелкивается, слетает со скобы и падает на пол. Я откидываю крышку и вижу именно то, что ожидал увидеть.

— Любишь Юлиана больше своей жизни?

— Да.

— Тогда докажи.

— Я должен застрелиться? — спрашиваю я, доставая пистолет. Он легкий, почти игрушечный, но мое полицейское прошлое подсказывает, какой разрушительной силой обладает точный выстрел из такого калибра. Эта модель — та самая, из которой годы назад я застрелил безумную женщину, пытавшуюся убить младенца.

— Да. Но сделай это правильно.

Правильно?

— Что это значит?

— Слышишь звук?

Я плотнее прижимаю трубку к уху. Тиканье секундомера становится громче. Я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать в ответ.

Хватит твоих больных игр! Верни мне Юлиана! И прячься лучше всех своих жертв, потому что если я или кто-то другой до тебя доберется...

— У тебя четыре минуты и шесть секунд, — обрывает мои мысли Франк, и тиканье смолкает. — Приставь ствол к левому глазу и нажми на спусковой крючок. Как только увижу твое тело в новостях — отпущу Юлиана. Если замешкаешься, потеряешь джокера. Я задушу твоего сына и вырежу ему левое глазное яблоко. Как всем остальным детям до него.

— И еще: если у меня возникнет хоть тень подозрения, что ты блефуешь... — Франк делает паузу, — если я хоть на секунду усомнюсь в твоей смерти, я казню Юлиана так, что ты никогда не найдешь его тело. Ты будешь искать не сына, а пустую оболочку, и хоронить будет нечего. Рыбка еще бьется в сети. Я все еще могу дать полиции подсказку, где искать Юлиана. Подсказку, которая спасет ему жизнь. Ты понял?

— Да, — хриплю я.

— Тогда почему я все еще слышу твой голос? На твоем месте я бы уже приставил чертов ствол куда сказано! Время уходит!

Я все еще стою на коленях перед шкатулкой. Фонарь на полу, в одной руке телефон, в другой — оружие. Медленно поднимаюсь. За стальной дверью стихло: видимо, Стоя выполнил угрозу и ушел за подмогой.

— Я хочу с ним поговорить, — говорю я на удивление твердым голосом, хотя холодный пот струится между лопаток. Дыхание срывается. — С моим сыном. Дай мне его.

— Это обижает, Алекс. Неужели ты мне не доверяешь? Сколько раз я доказывал, что держу слово?

В трубке гудит, помехи заглушают слова. Звук похож на работающую электробритву. Скорее всего, Франк просто подошел к какому-то прибору. Пользуясь паузой, я бросаю взгляд на экран: запись разговора идет.

— Кто дал наводку, которая спасла близнецов? — продолжает он. — Я мог бы вывести детей из игры раньше, чем ты их нашел, но я следовал своим правилам.

— Я. Хочу. Говорить. С Юлианом, — чеканю я. С каждым вдохом давление на грудь растет. Паника подступает к горлу, я скоро начну задыхаться.

Какое-то время тишина, только треск помех становится громче. Потом щелчок, и вздох Франка.

— Ладно, ради тебя, Алекс. Но быстро. У тебя сорок секунд.

Гудение прекращается. На миг мне становится страшно, что связь оборвалась, но затем я слышу одно-единственное слово, сказанное шепотом, от которого из глаз брызнули слезы.

— Папа?

— Боже мой, Юлиан.

Голос сына, звучащий гораздо более по-детски, чем я помнил, одновременно выжигает и лечит раны, нанесенные Франком.

Меня качает, я снова падаю на колени, чтобы не рухнуть плашмя. Я не спал несколько суток, меня пытали, я чуть не утонул, спасая чужих детей. Я держал на руках мертвую жену и шел по следу этого психопата — но я не в конце пути. Я только в начале. После всех мучений, после всех истекших ультиматумов я добился своего. Я держу в руках спасение одиннадцатилетней жизни Юлиана. Обмен, который предлагает Франк, в эту секунду кажется мне величайшим даром.

— Когда ты придешь? — спрашивает Юлиан. Он звучит устало и испуганно — как тогда, когда прибегал к нам в спальню, разбуженный грозой.

— Не знаю, мой хороший, — шепчу я и поднимаю пистолет.

— Десять секунд! — кричит психопат на заднем плане.

Юлиан начинает плакать.

— Я люблю тебя, папа.

— И я тебя. Навсегда.

Я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание. Прижимаю холодный металл ствола к закрытому левому веку. И когда легкие готовы разорваться, а инстинкт требует глотнуть воздуха, я нажимаю на спуск.

Ослепительная вспышка. За ней грохот, который на самом пике, в тот миг, когда пуля пробивает череп, внезапно обрывается. Исчезает все: трюм, пистолет, свет и боль.

А потом... Тьма.

Мир, в котором я потратил последние годы жизни и потерял все, перестал существовать.

 

Отправить