— Черт, — выдыхает человек с фонарем у меня за спиной.

На долю секунды меня захлестывает дикое, почти непреодолимое желание развернуться и со всей дури впечатать кулак в его лицо. Я сыт по горло отчаянием, я больше не могу его глотать, и Стоя, несмотря на табельное оружие в правой руке, кажется идеальным громоотводом. Но это длится лишь мгновение, не дольше одного удара сердца. А потом луч фонаря в его левой руке выхватывает из темноты небольшую коробку на металлическом полу. И я застываю.

— Отходим! — кричит комиссар в рацию. — И зовите саперов. Здесь что-то есть.

Да, здесь что-то есть. И это не мой сын.

Я опускаюсь на колени, упираясь ладонями в решетчатый настил, пока за моей спиной грохочут ботинки спецназа, удаляющиеся вверх по стальному трапу.

Наводку искать Юлиана на этом списанном газовозе нам дал охранник гамбургской верфи. Пенсионер должен был следить, чтобы сборщики металлолома не растащили брошенное в сухом доке судно по винтикам. Во время обхода трюмов ему почудился детский плач, и старик доложил наверх.

Я жадно втягиваю носом воздух.

Здесь, в чреве мертвого корабля, воняет мазутом, смазкой и потом. Пылью, мочой и страхом. Но хуже всего другое — здесь пахнет Юлианом.

Теплой кожей и влажными волосами, которые всегда липнут к его лбу, когда он, запыхавшись, влетает в прихожую: снова забыл о времени и несся сломя голову с футбольного поля, чтобы успеть к ужину. Этот сладковато-ореховый запах десятилетнего мальчишки — тот самый, который ты обожаешь в своем ребенке и не выносишь в чужих, особенно в такой концентрации, как в школьной раздевалке после физкультуры.

— Вы оглохли? — рявкает Стоя совсем рядом. В мертвенно-бледном свете, отраженном от стальных переборок, он сам похож на призрака. Хронический недосып превратил его лицо в маску из морщин и мешков под глазами — наверное, сейчас я выгляжу так же.

— Внизу ничего нет, кроме коробки. Возможно, бомба. Сейчас рванет.

Я делаю глубокий вдох, пропуская воздух через ноздри, и чувствую это снова: сквозь миазмы страха и боли, сквозь химическую вонь краски, чистящих средств и старой солярки пробивается слабая, но отчетливая аура Юлиана. Я знаю: мой сын был здесь. Ждал отца эти бесконечные сорок пять часов в трюме, в лапах чудовища, уже убившего его мать. Он выбрал дальний левый угол, где свален истрепанный якорный канат, чтобы справить нужду. Должно быть, он обломал все ногти в темноте, скребясь о металлические стены в попытках найти выход из этой клетки.

— Ладно. Ладно, уже иду, — говорю я, поднимая руки. — Я же не самоубийца, — продолжаю я лгать.

Стоя удовлетворенно кивает и тут же совершает роковую ошибку. Неуклюже кладет мне руку на плечо — жест сочувствия. По дороге в Гамбург он рассказывал о своей семье. О полуторагодовалой племяннице, которая говорит «Бау» вместо «Баум», хотя буква «м» в слове «мама» дается ей без труда.

Стоя хочет показать, что он тоже человек, семьянин, а не просто глава убойного отдела. Что он понимает, каково мне. Может, и правда понимает — кто знает? Но он ошибается, полагая, что страх перед взрывчаткой сдвинет меня хотя бы на миллиметр. Я пришел. Я здесь, в последнем месте, где был мой сын. Я добрался до финиша своих кошмаров. Идти больше некуда. Я нахожусь в состоянии, близком к тому, что пережила Лара Вайцман. Мой наркоз — это шок; он недостаточно силен, чтобы вырубить сознание, но его хватает, чтобы я перестал сопротивляться насилию Коллекционера глаз. Я страдаю от «интранаркозного пробуждения». Только в моем случае, в отличие от Лары, операция будет длиться вечно.

Стоя этого не понимает. Он даже не подозревает, что его ждет. Поэтому он оказывается совершенно не готов, когда я резко приседаю и бью его головой снизу в подбородок. Он стонет, теряет равновесие, но вылетает за открытую стальную переборку лишь после того, как я вырываю у него фонарь и добавляю пинок в живот.

Не проходит и трех секунд, как я захлопываю тяжелый люк изнутри, запирая полицейских снаружи.

И в этот момент звонит мой телефон.

 

Отправить