Александр Цорбах. Интранаркозное пробуждение.

 

Зачастую самый чудовищный ужас скрывается за самым безобидным, стерильным термином.

В той, прошлой жизни — или в том, что я по глупости принимал за жизнь, — мне довелось брать интервью у женщины, чью душу травма перемолола в труху. То, что с ней стряслось — то самое «пробуждение», — случилось годы назад, но панические атаки держали её за горло до сих пор. Раньше Лара Вайцман и не знала, что такое клаустрофобия, а теперь её душил даже просторный опен-спейс моей редакции. Дважды мы прерывали беседу, спотыкаясь на первом же вопросе о пережитой боли, пока наконец не перенесли разговор на улицу.

Так я оказался под ярким, ликующим солнцем Тиргартена, слушая исповедь из самого сердца тьмы.

«Это была всего лишь киста в брюшной полости», — тихо произнесла Лара.

Меня до сих пор бьет озноб, стоит мне вспомнить её голос на диктофонной записи. Хрупкий, надломленный тембр, идеально подходящий её внешности. Казалось, какой-то жестокий режиссер специально подобрал этот звук для её истощенного тела. Травма пробила в её психике такие бреши, что, присмотревшись, их можно было увидеть воочию. Лара была пугающе худой, с кожей бледной и тонкой, как старый пергамент. Казалось, стоит ей выйти из тени — и солнечные лучи пройдут сквозь неё, не встретив преграды.

«Я даже не знала, что такое бывает», — сказала она, качая головой, словно всё ещё отказывалась верить в реальность пережитого.

Её хирург провел тысячи подобных рутинных вмешательств. И поначалу всё шло по плану. По крайней мере, та часть, что касалась скальпеля и кисты.

Всё шло так же, как и в тысячах операций до неё. С одним лишь чудовищным отличием: Лара Вайцман не отключилась. До сих пор никто не знает, была ли это ошибка анестезиолога или редкая аномалия организма, игнорирующего наркоз. Препараты сработали лишь наполовину: они парализовали мышцы.

Лара была в сознании. Но не могла пошевелить и пальцем.

Она не могла подать знак. Не могла дать понять, что чувствует абсолютно всё. Холод скальпеля, вспарывающего живот. Сталь расширителей, раздирающих плоть, чтобы держать рану открытой. И каждый стежок иглы, которой час спустя зашивали разрез.

Она хотела выть, хотела орать врачам и медсестрам о своей агонии — тем самым людям, которые, копаясь в её внутренностях, буднично обсуждали, как трудно нынче найти в Берлине детский сад без мигрантов. Но всё было напрасно. Никто не слышал её безмолвных криков, эхо которых до сих пор разрывает её изнутри.

Интранаркозное пробуждение. Состояние, когда пациент на операционном столе приходит в себя, чувствует всю полноту боли, но остается запертым в парализованном теле.

Статистика успокаивает: это случается исчезающе редко. Вероятность где-то там, среди нулей после запятой. 0,03 процента. Так же маловероятно, как удар молнии в безоблачный день. Звучит утешительно — пока не переведешь цифры на язык реальности: три случая на десять тысяч. Тридцать человек на переполненном Олимпийском стадионе. Редко? Да. Но вполне представимо.

С тех пор как я стал игрушкой в руках «Коллекционера глаз» — маньяка, убившего мою жену и похитившего сына, — я знаю, что чувствовала Лара Вайцман, распятая на операционном столе. Когда её резали заживо, а анестезия помогала не лучше, чем подорожник при переломе позвоночника.

Мы можем сколько угодно убаюкивать себя сухой статистикой, преуменьшая риски. Но всегда найдется тот несчастный, кто станет этой проклятой запятой после нуля. И иногда этот несчастный — ты сам.

Тогда ты собственными глазами видишь, как молния бьет с ясного неба. Как сегодня, в этот ледяной декабрьский день.

Я стою перед укрытием, куда «Коллекционер» утащил моего сына. Он дал мне ровно сорок пять часов и семь минут. Если я опоздаю хотя бы на мгновение — ловушка захлопнется, и Юлиан задохнется в своей темнице. Таковы правила игры. Извращенные, жестокие и неизменные.

Поэтому, открывая тяжелый люк и шагая в черную пасть неизвестности, я точно знаю, что меня ждет. Семь минут. Ровно столько прошло с момента истечения ультиматума.

 

Отправить