Мягкие тринадцать градусов, легкая облачная дымка и нежный сентябрьский бриз. Йоханна Штром обожала такую погоду. Идеальный день, чтобы умереть.

Мужчина на соседней скамейке, казалось, уловил ее мрачные мысли, хотя сегодня он по-прежнему хранил молчание. Разговорчивостью он вообще не отличался. Раз в день, ровно через два часа после обеда, Йоханне разрешали прогулку в огороженном парке клиники под Гамбургом — «размять кости», как приторно выражалась старшая медсестра. На деле же приходилось внимательно смотреть под ноги: узловатые корни вековых деревьев, оплетавшие территорию психиатрической лечебницы, так и норовили подставить подножку. Вчера старик Вишневски споткнулся о корягу, присыпанную осенней листвой, и сильно ушиб бедро. «Лучше бы он головой приложился, — цинично шутили санитары, кивая на дементного пациента. — Все равно разницы никто бы не заметил».

Как и большинство обитателей клиники Святого Пфарренхоппа (местные метко окрестили её «Святая Пуля в Голове»), Йоханна чувствовала себя здесь инородным телом. Не потому, что была здорова — о нет, Боже упаси, — а потому, что исцеление её совершенно не интересовало.

Будь ее единственной проблемой алкоголизм, уничтоживший сначала достоинство, а затем и печень, она, возможно, нашла бы в себе силы для борьбы. Попыталась бы утопить своих демонов не в дешевом вине из тетрапаков, а в терапии. Возможно, она даже научилась бы давать отпор, когда муж в очередной раз хотел связать ее, чтобы «удовлетворить ее покорную натуру», как он это называл.

В начале их брака она принимала это за пикантную игру — почему бы и не подыграть, если партнеру это нужно? Она позволяла называть себя в постели «трехдырочной кобылой», «брачной подстилкой», «грязной шлюхой». И, сгорая от стыда, вынуждена была признаться себе: поначалу эта грубость даже пробуждала в ней темное, болезненное возбуждение. Шлепок, рука, сжимающая горло, — все было на грани, но в пределах допустимого. Видя, как это заводит Кристиана, она уступала. Знала: если откажется встать на колени перед финалом, он придет в ярость. Пусть тешит свои порнофантазии. Ничего страшного.

Но где-то на задворках сознания, в заколоченной кладовке памяти, пульсировала мысль: она пропустила нужный поворот. Точка невозврата пройдена. Она слишком часто позволяла себя унижать, слишком редко говорила «нет». Признаться Кристиану спустя годы, что она никогда не разделяла его извращенных вкусов, значило бы расписаться во лжи. Она считала, что заслужила это. Поэтому молчала, убеждая себя, что держит ситуацию под контролем.

Иллюзия рассыпалась в прах в душный августовский день, когда она, обливаясь потом, вернулась домой с полными пакетами продуктов.

Дочь, Никола, уехала со школьной экскурсией на Балтику. Йоханна предвкушала тихий вечер пятницы: пицца и DVD с «Сердцем Ангела» — она нашла диск на распродаже всего за три евро. Но в гостиной её ждал не Микки Рурк.

Кристиан развалился на диване в компании двух коллег по юридической фирме. Судя по батарее пустых бутылок, трезвость покинула эту комнату несколько часов назад. Йоханна не ждала приветственного поцелуя — муж давно разлюбил нежности. Обычно он ограничивался хлопком по ягодицам или болезненным щипком за сосок. Но в тот день он решил зайти дальше.

Память милосердно стерла детали того вечера, заперла их в черный ящик подсознания. Но того, что просачивалось сквозь барьеры, хватало, чтобы по сей день просыпаться от собственного крика.

Кристиан встал и без предупреждения, с размаху ударил её по лицу.

— Заставила нас ждать, маленькая дрянь, — бросил он с наигранным укором, поворачиваясь к приятелям. — Как считаете, господа, какого наказания заслуживает моя домашняя шлюха?

Йоханна попыталась выдавить улыбку, превратить насилие в шутку. Адвокаты — оба в дорогих костюмах, при галстуках, с обручальными кольцами на пальцах — сально загоготали. Только тогда она заметила, что на экране телевизора крутится немое порно: женщине как раз натягивали на голову кожаный мешок.

— Может, принести вам еще вина? — спросила она, и голос предательски дрогнул. До сих пор она не знала, была ли эта фраза роковой ошибкой.

Кристиан воспринял это как согласие. Как сигнал к началу шоу.

Демонстрация. Так он называл домашнее насилие. Сколько раз он шептал ей в темноте спальни о своих фантазиях: привязать её голой к дереву в лесу на потеху бегунам, сдать в аренду в бордель... Некоторые идеи были настолько абсурдны, что она не верила в их реальность. В тот августовский вечер она поняла, как жестоко ошибалась.

На следующее утро она начала пить. Чтобы заглушить боль. Чтобы стереть память. Тот день стал началом конца. Четыре года спустя, потеряв работу, друзей и остатки воли, она сидела за кухонным столом и слушала, как Кристиан требует развода. Он встретил другую — молодую, умную студентку, которая «не опустилась», как Йоханна. И, разумеется, он забирает Николу. Разве можно доверить подростка алкоголичке, которая вешается на шею первому встречному?

Слезы текли по щекам, руки тряслись — и не только от похмелья. «Ты не посмеешь! — хотела крикнуть она. — Ты не выбросишь меня, как старую тряпку, ты не отнимешь дочь!» Но из горла вырвался лишь жалкий хрип.

Кристиан посмотрел на неё с презрением. В его глазах читалось торжество. Он знал, что выиграл войну еще до первого выстрела. Он — уважаемый адвокат, она — психически нестабильная пьяница. Одних только видеозаписей, где она обслуживала его друзей и случайных знакомых, хватило бы, чтобы любая судья, даже самая ярая феминистка, лишила её родительских прав. Ведь на этих видео единственной, кто был без маски, была Йоханна.

Через два месяца после отъезда мужа и дочери Никола исчезла. Вскоре после этого Йоханна совершила первую попытку суицида. После третьей неудачи, в день, когда полиция официально прекратила поиски девочки, Йоханну упекли в клинику.

Она здесь уже полгода. Детоксикация медленно возвращала тело к жизни. Зубы были разрушены, печень — в руинах, но боли утихали. Расческа снова скользила по чистым волосам, потливость прошла. Она даже осмелилась выходить на улицу. Но душа оставалась изодранной в клочья. Она по-прежнему чувствовала себя мусором.

Мусором в больничном халате, бредущим по парковым дорожкам.

Пожилой мужчина на скамейке — тот, что всегда приветливо кивал и жестом приглашал присесть, — казалось, не замечал печати распада на ее лице. Для него она стала частью пейзажа.

Йоханна знала почти всех пациентов, но диагноз этого молчаливого господина оставался загадкой. В корпусах она его не видела. Зато в парке он был неизменен, как статуя. Сидел прямой, словно проглотил аршин, седые волосы идеально уложены, пробор острый, как стрелки на его серых фланелевых брюках. Он крошил хлеб голубям и воробьям, суетящимся у его дорогих туфель. Иногда он дарил Йоханне загадочную улыбку и сам отправлял хлебный мякиш в рот.

В эти редкие моменты безмолвного контакта она не могла отвести взгляд от его глаз — живых, цепких и пугающе молодых для человека, которому на вид было под шестьдесят.

Сегодня она нарушила молчание первой. Некоторое время они сидели, слушая далекий гул автобана.

— Могу я спросить?

— Разумеется.

Голос был бархатным, добрым. Так говорил её покойный репетитор по математике, объясняя сложную задачу в двадцатый раз.

— Почему вы здесь?

Он медленно повернул голову. Его необыкновенные глаза впились в неё.

— Из-за вас.

Йоханна рассмеялась — нервно, коротко. Она ждала, что он улыбнется в ответ, скажет, что это шутка старого ловеласа. Но лицо мужчины осталось каменным.

— То есть?

— Я не пациент, Йоханна. Я посетитель.

— И посещаете… — она запнулась, чувствуя холодок в животе, — меня?

— Именно.

— Зачем?

— Чтобы показать вам кое-что.

— Что?

— Доказательство того, что жизнь до сих пор была к вам чрезвычайно милосердна.

Тепло исчезло из его голоса мгновенно. Перед ней больше не сидел безобидный пенсионер, кормящий птичек от скуки.

— Смотрите внимательно.

Он протянул ей фотографию. Зрачки Йоханны расширились, когда она увидела четкий снимок юной девушки. Мозг на долю секунды отказался воспринимать увиденное, выставил блок против ужаса и запредельной жестокости, запечатленной на глянцевой бумаге.

— Оставьте себе, — сказал старик, вкладывая полароидный снимок в её ослабевшую руку. — Считайте это наказанием за вину, которую вы так охотно на себя взвалили.

Он легко поднялся, одернул пиджак, проверил молнию на брюках. Буднично, спокойно.

— Прошу прощения, дела не ждут. Как вы сами могли убедиться, с вашей дочерью я еще не закончил.

И прежде, чем Йоханна, захлебываясь криком, рухнула на скамейку, посетитель удалился. Походка его была легкой, пружинистой. Так ходит человек, который абсолютно доволен собой и своим миром.

Пять месяцев спустя.

 

Отправить