Александр Цорбах

 

— Женщина? У Зукера есть ассистентка? — спросил я.

— Да, она называет себя Ирис. Разумеется, это не настоящее имя.

Тамара сложила руки на коленях — в этой позе она напоминала школьницу в кабинете директора.

— Это двусмысленная шутка, которой она хотела лишний раз поиздеваться над жертвами. Ирис — как радужная оболочка глаза. Понимаете, о чём я?

Я кивнул.

— И эта Ирис помогает Зукеру?

— Помогает? — Тамара покачала головой. — О нет. «Помогает» — неверное слово.

Она постучала указательными пальцами по плексигласу своей маски.

— Вы думаете, вот это жестоко?

Я посмотрел ей прямо в глаза и кивнул.

— Тогда вы понятия не имеете, кто такая Ирис.

Я поднялся — просто потому, что почувствовал необходимость хоть что-то сделать. Каждая фраза Тамары наэлектризовывала меня всё сильнее, и в этот момент я забыл о собственной ране.

— Что Ирис с вами сделала? — спросил я.

Дрожь пробежала по телу Тамары.

— Я расскажу. Теперь это всё равно ничего не изменит. Но сначала мне нужно выпить. Не могли бы вы принести стакан воды?

Я направился ко второй двери — справа от входа.

— Дайте воде немного стечь, пожалуйста. Люблю холодную, — крикнула она мне вслед.

В ванной тоже горело лишь аварийное освещение, и поначалу мне было трудно сориентироваться. Обстановка, как обычно в больницах, казалась стерильной и безликой, несмотря на личные вещи Тамары. Справа — душевая кабина, рядом унитаз; над обоими свисал красный шнур экстренного вызова. Пока я шёл к раковине, Тамара продолжала говорить:

— Это Ирис разрезала мне глаза.

Я машинально кивнул.

«Вот откуда эти грубые шрамы, так не вязавшиеся с ювелирной точностью Зукера».

Постепенно всё вставало на свои места. Я чувствовал себя так, словно собирал модель из конструктора — начиная с мелких деталей и ещё не зная, какое место они займут в готовом объекте.

— Она готовила меня как жертву для своего хозяина. Удаляла мне веки без анестезии. При этом была в маске, чтобы я не могла её видеть.

Раковина оказалась большой и изогнутой, но без полочек по бокам. Зубная щётка Тамары лежала прямо на эмали рядом с наполовину выдавленным тюбиком «Colgate»; стаканчика для полоскания не было.

— Ирис была той, кто приковал меня в зеркальной комнате. Там меня изнасиловал Зукер.

Я посмотрел в зеркало над раковиной и вздрогнул от собственного отражения, которое при полном освещении наверняка выглядело бы ещё уродливее. Я походил на некогда тучного старика, слишком быстро потерявшего вес. Щёки ввалились; лицо казалось слабым и изнурённым — словно оно распалось бы на части, если бы повязка на голове перестала его скреплять.

— Здесь есть стаканы? — спросил я.

— Напротив душа.

Я обернулся, открыл дверцу маленького шкафчика. На первый взгляд — только гигиенические принадлежности, но на верхней полке обнаружился пластиковый стаканчик. Пытаясь достать его, я сделал неловкое движение, и косметичка упала на пол. Я поднял её — она оказалась очень лёгкой. Сначала подумал, что пустая, но затем в полуоткрытой сумочке заметил письма.

Сегодня я жалею, что вообще их увидел.

— Что-то случилось? — крикнула Тамара, пока я разглядывал конверты.

Их было четыре — все кремового цвета, в плотных конвертах с подкладкой, какие используют дорогие адвокатские конторы.

«Моему брату — Моей сестре — Папе...»

Тамара адресовала их исключительно членам семьи. И на каждом стояла отчётливая пометка:

«Моя последняя воля».

— Всё в порядке, — ответил я, подходя к раковине. — Нашёл стаканчик.

Открыл кран. Письма не были заклеены — клапаны просто вложены внутрь.

— Сейчас иду, — крикнул я, наугад вскрывая одно из них и торопливо пробегая глазами первые строки.

«Любимый папа,

когда ты будешь это читать, я уже причиню тебе огромное горе — добровольно уйду из жизни, которую больше не могла выносить...»

Я слишком нервничал, чтобы читать дальше. Взгляд выхватывал лишь отдельные слова, вспыхивавшие передо мной:

«Зукер — Скальпель — Вина — Изнасилование»

...и на первый взгляд — ничего из того, на что я надеялся. Ни адреса убежища, где её пытали. Никакого упоминания о Франке Ламанне.

— Всё в порядке?

Я вздрогнул. Тамара стояла в дверях позади меня. Повернуться к ней, держа в руках её завещание, я не мог — поэтому поспешно сунул письмо за пояс брюк, натянул поверх рубашку и закрыл кран.

— Вуаля, — сказал я, оборачиваясь. — Холодная, как вы просили.

Она долго молча смотрела на меня. Не моргала — казалось, допрашивает взглядом. Наконец кивнула, взяла стаканчик, и мы вместе вернулись к кровати. Тамара снова присела на край.

— Вы сказали, что повреждение глаз было не самым страшным? — я возобновил разговор.

Нужно было спешить. Время, отведённое Ротом, давно истекло, и следовало считаться с тем, что психиатр в любой момент ворвётся к нам.

— Хм. — Тамара в несколько долгих глотков выпила воду почти до дна. — А-ах, спасибо. Это было нужно.

Она облизнула губы.

— Физические муки были ужасны. Они ужасны до сих пор. Но Ирис не ограничивалась повреждением тканей, мышц или костей. Она стремилась к полному разрушению — тела и духа.

— Как она это делала?

— Став моей подругой.

Я вскинул брови.

— Что вы имеете в виду?

— То, что сказала. Ирис — извращенка. Садистка. Однажды я услышала звуки в комнате с клетками, где нас держал Зукер. Хрипы. Стоны. Девушка или женщина — я не могла сказать точно, потому что она была сильно простужена. Кашляла. Видеть её я не могла: клетка стояла за колонной.

Тамара допила последний глоток.

— Она сказала, что тоже пленница. Горько плакала. Я утешала её — и одновременно она дарила мне надежду. Я верила, что нашла товарища по несчастью, которому могу доверить все свои страхи.

— Но это было не так?

— Нет. — Тамара смяла стаканчик. — Говорят, враг может ранить, но уничтожить способен только друг. Благодаря Ирис я познала истинность этих слов. Девушка в соседней клетке никогда не была пленницей. Ирис всё это время лишь притворялась.

 

Отправить