Алина Григориева

 

Она вцепилась намертво. Сопротивлялась изо всех сил, но отчаянная борьба оказалась напрасной. Сон вырвался из её хватки, унося с собой размытые образы кошмара, которые рассеялись так же стремительно, как она проснулась.

В первый миг Алина совершенно потеряла ориентацию: не понимала, куда её занесло и почему всё тело ноет так, словно превратилось в один сплошной воспалённый синяк. Потом память пронзила вспышка — укол в правую руку, шприц, который вонзил в неё Зукер, когда она не хотела… нет, когда она «не могла» перестать кричать.

Беспомощно слушать, как на соседнем операционном столе юная девушка теряет зрение ради бессмысленной трансплантации, — этого Алина вынести не смогла. Какое-то время она молилась безымянному богу, чтобы спецназ вышиб дверь и сорвал полотнища операционного шатра. Она надеялась на Цорбаха — «чёрт, Цорбах, если бы ты только знал, как я по тебе скучаю» — надеялась, что он, несмотря на раны, каким-то чудом отыщет эту камеру пыток и пристрелит хирурга в последнюю секунду, прежде чем скальпель вонзится в глаз Николь. Но никто не пришёл помешать окулисту вершить его дьявольское дело. Единственной, кого в итоге «вырубили» и заставили замолчать, оказалась она сама — ударной дозой наркотика, который даже после пробуждения продолжал затуманивать мысли.

Лишь когда к горлу подступила тошнота и она повернулась набок, чтобы её вырвало рядом со столом, Алина осознала: теперь она прикована только одной рукой. Левая была свободна.

«Он не хочет, чтобы я умерла», — подумала она, не зная, утешает её эта мысль или лишь усиливает отчаяние. После того как её усыпили во второй раз за столь короткое время, Зукер, видимо, принял меры предосторожности: оставил ей достаточно свободы, чтобы она не захлебнулась собственной рвотой, пока он с ней не закончит.

Она сжала кулак, и в памяти всплыла история об одном военнопленном. Во время невыносимых истязаний его разум отделился от тела — только так тот человек смог пережить пытки. С того момента уже не его пальцам вырывали ногти, не его зубы сверлили до челюстной кости — всё это происходило с каким-то бездушным незнакомцем.

Раньше Алина не могла даже представить подобное состояние. Теперь же она впервые ощутила жуткое предчувствие этого раскола, проводя ладонью по обнажённому телу. Пальцы, которыми она касалась кожи, казались чужими. Она нащупала бедро, очертила выступ тазовой кости, прижала ладонь к животу, скользнула выше по груди, задержалась у подбородка и наконец робко, со страхом коснулась закрытых век. Даже убрав руку, она всё ещё чувствовала проделанный путь — словно пальцы прочертили на коже огненную борозду.

Это напомнило ей о страшном солнечном ожоге, полученном в детстве после долгого дня на пляже Санта-Барбары. Она тогда гуляла с друзьями и пропустила мимо ушей мамины предупреждения о том, что мазаться кремом нужно даже в пасмурную погоду. Прошло трое суток, прежде чем она перестала плакать каждый раз, натягивая футболку.

«А сколько времени потребуется сейчас?» — спросила она себя, открывая глаза.

Три недели? Три месяца? Когда же перестанет болеть?

Где-то в самой глубине души она уже знала ответ: «никогда». Никогда больше не будет хорошо.

Но этот вывод нельзя было превращать в убеждение. Его следовало зарыть в самый дальний угол сознания, пока он не отравил последнюю искру надежды.

— Негативные мысли — как бактерии, — говорил ей однажды Джон. — Стоит им закрепиться внутри, они начинают размножаться и убивают любую волю к жизни.

— И какой же антибиотик ты порекомендуешь? — шутливо спросила она тогда.

Он ответил без тени улыбки, совершенно серьёзно:

— Тут есть только одно средство: дружба.

«Дружба», — вспомнила Алина, уставившись невидящим взглядом в темноту. Джон не сказал «любовь», потому что любовь, по его мнению, как и любая эйфория, преходяща. Лишь дружба — нечто прочное, постоянное.

«Эх, Джон, где же сейчас эти друзья, когда они так нужны?»

Алина нащупала металлическую манжету на правой руке и рванула цепь — единственным результатом стала содранная до крови кожа на запястье.

«Чёрт, Джон, тебя здесь нет. И Цорбаха тоже. Никого, кто мог бы меня спасти».

Она вскрикнула от отчаяния, забилась, заколотила пятками в пустоту. От бессмысленности этой истерики разозлилась ещё сильнее. Она кричала, будто в родах, пытаясь вместе с воплем вытолкнуть из тела страх и безысходность.

Прошло время, прежде чем она выдохлась настолько, что на крик уже не осталось воздуха. Минуты текли одна за другой, пока разум медленно возвращал контроль. И тут она подумала: а вдруг Зукер слышал этот срыв?

«Или сосед?»

Она снова вспомнила Джона, который наверняка одобрительно кивнул бы: мол, вот ты и вернулась на тропу позитивного мышления.

«Может, стоит просто наделать достаточно шума, и какой-нибудь прохожий обратит внимание? На меня и на…»

Она вздрогнула, осознав: её сокамерница с момента пробуждения не издала ни звука.

— Николь?

Тишина. Исчезли даже хриплые, булькающие звуки дыхания девушки.

— Николь, ты ещё здесь?

«Ты жива?»

Алина повернулась вправо и вытянула свободную руку так далеко, как позволяла цепь.

Ничего.

Она и не ждала, что коснётся её. Николь говорила: между ними тридцать-сорок сантиметров — слишком много для руки, шарящей в кромешной тьме.

Злость вспыхнула с новой силой. Она снова рванула цепь, и на этот раз, к её изумлению, что-то изменилось. Сначала показалось, что она дёрнулась так сильно, что тело сползло по кушетке назад. Но ноги тоже были пристёгнуты — это исключалось. Если движение не было плодом воображения, вывод напрашивался один.

«Я сдвинула стол».

Алина громко рассмеялась.

«Чёрт возьми, я протащила саму себя вместе с операционным столом по комнате!»

Пусть всего на несколько сантиметров, и неизвестно, к лучшему это или к худшему. Но когда достигаешь самого дна, любое изменение — уже прогресс.

«Верно, Джон? Ты бы именно так и подумал, да?»

Это открытие прояснило по меньшей мере два обстоятельства: во-первых, правая рука прикована цепью к чему-то неподвижному — скорее всего, к стене за спиной. Во-вторых, операционный стол стоит на колёсиках.

У неё созрел план: тянуть цепь до тех пор, пока не упрётся спиной в стену. Но уже через несколько мучительных сантиметров пришлось сменить тактику — нижний конец стола начал уходить вправо и ударился о какой-то подвижный предмет.

«Между нами стоит такой столик с ящиками, как в больнице, если тебе это поможет», — всплыли в памяти слова Николь.

Тихий металлический звон подтвердил догадку. Кушетка лишь слегка задела столик, но этого хватило, чтобы инструменты на нём сдвинулись и зазвенели.

Алина предприняла вторую попытку: извернулась вправо, насколько могла, и вытянула левую руку туда, где предполагала найти столик.

Она уже собиралась сдаться, когда кончик среднего пальца наткнулся на холодную гладкую грань. Рискнув, она снова дёрнула за оковы в надежде, что накренившаяся кушетка подтянет каталку ближе.

И действительно — бинго!

Рык ярости, готовый вырваться из груди, едва не превратился в вопль радости: столик оказался в пределах досягаемости, а то, что она нащупала, было не просто краем, а…ручкой!

«Чёрт, как же круто — я держу ручку ящика!»

Почему это принесло ей такое счастье, она и сама не могла объяснить. Да и была далека от самоанализа. Она просто радовалась возможности «что-то сделать» — пусть даже это «что-то» заключалось лишь в том, чтобы подтянуть к себе столик за ручку верхнего ящика. Когда ей наконец удалось и левая, всё ещё чужая на ощупь рука легла на гладкую поверхность, Алина готова была ликовать.

«Попался! Это твоя ошибка, урод, и ты за неё заплатишь. Надо было лучше здесь прибираться».

Она запустила руку в почкообразный лоток, нащупанный на столе, и даже когда скальпель резанул ей большой палец, радость не утихла. Всё, о чём она могла думать, — найденное оружие.

Теперь медленнее и осторожнее, чтобы не нанести себе новых ран, она сантиметр за сантиметром ощупывала столик. Потребовалось время, прежде чем пальцы наткнулись сначала на пластиковую миску, а затем на бечёвку.

«Шнур. Отлично».

Эйфория нарастала. Наверняка нить для швов или перевязки. Если она достаточно длинная, можно накинуть её на шею Зукера и затянуть удавку, одновременно вонзая нож ему в глаз.

В упоении она поначалу не обратила внимания на странную консистенцию нити — одновременно влажную и эластичную. Но потом почувствовала: к шнуру что-то подвешено. Совсем лёгкое.

«Что это, чёрт возьми?»

Она тянула за нить, пока та полностью не вышла из миски и её конец не оказался в пальцах.

Мгновение спустя её вырвало.

До неё дошло, что именно болталось на конце этого шнура. На ощупь предмет напоминал очищенную от кожицы виноградину.

Размером с человеческий глаз.

 

Отправить