Александр Цорбах

 

Патрон в моей ладони казался тёплым — должно быть, потому, что доктор Рот довольно долго вертел его в пальцах, прежде чем вложить мне в руку.

— Просто чтобы напомнить, — произнёс он, даже не пытаясь скрыть гнев. — Вот такую штуковину вы пустили себе в голову два месяца назад. И хотя сегодня вы в очередной раз продемонстрировали своё упрямство, ваш череп всё же недостаточно крепок, чтобы остановить девятимиллиметровую пулю.

Он стоял прямо передо мной, глядя сверху вниз на меня, сидящего в инвалидном кресле. Его нижняя губа едва заметно подрагивала, и это почему-то вызвало во мне неловкость. Вероятно, потому что я чувствовал, как тяжело даётся этому обычно добродушному врачу роль судьи.

— Она раздробила ваши кости, повредила мозг и жизненно важные сосуды.

Мы были знакомы давно. Рот лечил меня ещё до злополучной попытки самоубийства — от тех психологических проблем, которые почти неизбежно влечёт за собой работа в полиции. Я повернул голову в сторону, ожидая, что привычная боль вспыхнет снова, но после смертельной схватки в моём доме она словно испарилась. Единственное, что я чувствовал, — тупое давление под свежей повязкой, наложенной, пока скорая везла меня обратно в Шваненвердер.

— Чёрт возьми, Цорбах! Что с вами творится? Сбегаете отсюда под покровом ночи...

Мой взгляд скользил по голой стене, лишённой обязательных дипломов и наград, которыми врачи так любят украшать свои кабинеты. Отсутствие каких-либо предметов искусства лишь подчёркивало временный характер этого учреждения. Шваненвердер был не больницей, а перевалочным пунктом — убежищем для защиты свидетелей и жертв. Не тем местом, где хотелось бы задержаться надолго — ни персоналу, ни постояльцам.

— С такими критическими ранениями по свету не разгуливают.

Я впервые оказался в кабинете доктора Рота. Прежде психиатр всегда навещал меня у больничной койки.

— Вы ошибаетесь, — сказал я.

Это был также первый раз за несколько недель, когда я поддерживал с ним беседу — или, по крайней мере, пытался.

— Прошу прощения?

Я поднял руку, показывая ему патрон.

— Такую штуку я себе в мозг не загонял.

— А что же тогда?

— Только пулю, которая до сих пор торчит внутри. Типичная ошибка новичка. Раньше я тоже путал пулю с патроном.

— Умник, — хмыкнул Рот, не сумев сдержать ухмылку. Он покачал головой и упёр руки в бока. — Ну, по крайней мере, к вам вернулась речь.

Присев передо мной на корточки, он достал из кармана халата фонарик-ручку. Я отстранился, когда он попытался посветить мне в глаза. Было семь утра, меня уже несколько раз осматривали, я прошёл все тесты на рефлексы. Если не считать усталости, физически я чувствовал себя лучше, чем за долгое время.

— Что с Франком? — спросил я.

Рот поднял брови, не морща при этом лоб. Не впервые я обратил внимание на его моложавые, почти мальчишеские черты — лицо человека, по которому невозможно угадать, сколько за плечами опыта. Окажись он в кроссовках и спортивных штанах, у него вполне могли бы попросить паспорт в баре.

— Вы имеете в виду того парня, в которого стреляли? — уточнил он, выпрямляясь.

Я кивнул.

— Только что разговаривал по телефону с комиссаром Стоя. Он уверен, что они вот-вот его схватят. В конце концов, вы нанесли ему серьёзное ранение. Скорее всего, он прячется где-то в лесу. Далеко уйти не мог — его ищут с собаками.

— Ну конечно, — я презрительно скривил губы.

«Вот-вот схватят. Они твердят это каждый раз, а гоняются за ним уже несколько месяцев».

— А как Шолле?

— Полицейский, который нарушил добрую сотню служебных инструкций, когда увёз вас отсюда?

Он посмотрел на меня с грустью, словно уже жалея о своих словах. Как бы ни был Рот возмущён самоуправством полицейского, такого наказания тот не заслужил.

— Пока ничего определённого. Сейчас ему делают экстренную операцию.

— Здесь?

Нас увезли в разных машинах скорой помощи.

— Нет. Для такого мы на Шваненвердере не оборудованы. Это скорее реабилитационный центр, далёкий от полноценной больницы. Лечение опасных для жизни огнестрельных ранений — возможно, даже смертельных — мы обеспечить не в состоянии.

«Смертельных...»

Я невольно подумал о Юлиане, о Никки, об Алине — и задался вопросом: не является ли законом природы то, что все, кого я любил, рано или поздно разделяют одну и ту же участь? Словно насильственная смерть была вирусом, а я — его заразным носителем, готовым передать болезнь каждому, кто окажется рядом.

Я заметил, что уплываю в свои мысли, подобно водителю, проваливающемуся в секундный сон, — и вздрогнул, когда Рот заговорил снова:

— Как вы понимаете, у полиции к вам миллион вопросов, господин Цорбах. Да и мне, честно говоря, хотелось бы знать, что именно произошло у вас дома. Господи боже — полицейский с простреленным животом, раненый убийца, и даже собаку, как я слышал, пришлось везти в ветеринарную клинику в Дюппель.

— Я не могу сейчас с ними разговаривать, — ответил я и, обессилев, уронил голову на руки.

Рот мягко похлопал меня по плечу.

— Хотите верьте, хотите нет, но сегодня я впервые с вами согласен. Я уже сказал господину Стоя, что после такого стресса вам необходимо отдохнуть. Вы будете доступны для первого допроса не раньше завтрашнего дня, после обеда.

Он подошёл к столу и нажал кнопку селектора:

— Сестра? Господина Цорбаха нужно вернуть в палату.

— Нет. Вы снова ошибаетесь.

Рот уставился на меня в изумлении:

— Что вы, чёрт возьми, делаете? Сядьте обратно в кресло!

— Нет.

Я сделал шаг к нему, чтобы доказать: отныне я не позволю ни ему, ни кому-либо другому здесь командовать мной.

— Как вы сами сказали, док, — это не больница. И я больше не ваш пациент. Кстати, я уже давно не чувствовал себя так хорошо.

Рот в ужасе покачал головой:

— Не валяйте дурака. Ваши физические травмы никогда не были истинной причиной нестабильного состояния. Я знал: нужен лишь достаточно сильный толчок, чтобы снова запустить ваши силы самоисцеления. Потому я и настаивал на визите госпожи Григориевой. Но ваше мгновенное преображение не имеет ничего общего со здоровым восстановлением. Напротив — вы находитесь в парадоксальной фазе. Наверняка слышали о таком: смертельно больные люди порой чувствуют себя лучше незадолго до того, как болезнь нанесёт последний удар. Ваше тело сейчас мобилизует последние резервы. Если вы не дадите ему покоя, возможно, уже никогда не оправитесь.

«Я в любом случае никогда от этого не оправлюсь, док. Неважно, что сделаю дальше».

— Благодарю вас. Я действительно ценю вашу заботу. Но вы всерьёз полагаете, что я буду спокойно лежать здесь, пока на свободе разгуливают два зверя — один убил моего сына, другой похитил мою подругу?

«Два зверя, которые как-то связаны между собой, хотя я и не могу понять как».

— На меня нет ордера на арест. Нет никаких законных оснований держать меня взаперти.

— Кто говорит о том, чтобы держать взаперти? Вы...

— ...свободный человек. Именно. И как свободный человек я сейчас с благодарностью откланяюсь. Если нужно подписать какие-то бумаги на выписку — давайте их сюда. Но я не проведу здесь больше ни секунды.

Позади меня открылась дверь, однако Рот жестом показал медсестре, что ей лучше уйти.

— Ладно, — произнёс он, когда мы снова остались одни. — Давайте заключим сделку.

— Сделку?

— Останьтесь ещё на одну ночь. Завтра мы сделаем КТ, затем я скорректирую ваше медикаментозное лечение — и вы сможете покинуть Шваненвердер сразу после завтрака. Со списком врачей для экстренной связи. С моим благословением, но на ваш страх и риск.

— К завтрашнему утру от Франка и след простынет. А Алина может быть уже мертва.

— Так же, как и вы, если не прислушаетесь к голосу разума.

Какое-то время в кабинете не было слышно ничего, кроме тихого тиканья настенных часов, чья стрелка рывками пожирала время.

— Хорошо, — согласился я наконец. — Я останусь. Но при одном условии.

Рот скрестил руки на груди в защитном жесте:

— И каком же?

— Отведите меня к Тамаре Шлир. Мне нужно с ней поговорить.

 

Отправить